Утро принесло Карелину две новости: хорошую и плохую. Первая пришла в виде телеграммы от генерал-губернатора: гонщикам разрешено двигаться по железной дороге, чего настойчиво добивался Карелин. Его предложение теперь стало официальным решением. Но радость от этого известия тут же омрачила вторая новость: Карелин отстранялся от ведения расследования и сопровождения экипажа князя Борезе. Ему приказали немедленно вернуться в Иркутск.

Матвей оперся о край стола, держа в руках телеграмму. Слова расплывались перед глазами, несмотря на яркий утренний свет, пробивающийся через щели ставен. Все, что он сделал, все его усилия – и вот такой итог? Он не сомневался, что близок к разгадке. Рапорт Сенеко должен был прояснить его позиции, но вместо этого обернулся формальным приказом. Он сжал телеграмму в руках так, что она чуть не порвалась.

Дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял Шеккер. Лицо его сияло. Он медленно снял фуражку и небрежно бросил на стол, отмечая свое торжество.

– Ну что, Матвей Сергеевич, пора собирать чемоданы? – произнес он с едва скрытой издевкой. – Генерал-губернатор все решил, как положено. Теперь я сопровождаю князя Борезе.

Карелин поднял на него тяжелый взгляд, не вставая со своего места.

– Рад за вас, Владимир Павлович, – сухо ответил он, стараясь держать голос ровным. – Очевидно, ваш опыт в Персии оказался более ценным, чем я мог предположить.

Шеккер улыбнулся, делая вид, что не замечает сарказма.

– Видите ли, Матвей Сергеевич, это не только опыт, но и умение быть… гибким, – сказал он, сделав шаг ближе. – Вы слишком прямолинейны, и это, увы, не всегда играет на руку в таких делах. А вот я… – Он многозначительно пожал плечами. – Иногда приходится думать не только о законе, но и о том, как его использовать.

– Вы хотите сказать, что я мешал? – спросил Карелин, не сводя с него взгляда.

Шеккер улыбнулся еще шире.

– Вы сказали это, не я. Но раз уж вы сами поняли… да, можно и так сказать. Теперь мне не придется оглядываться через плечо, боясь, что кто-то сорвет мои планы. Все-таки каждый должен заниматься своим делом, не так ли?

Матвей остался сидеть в пустом кабинете, машинально раскручивая в руке карандаш. Слова Шеккера не отпускали его. Матвей перевел взгляд на телеграмму, лежащую на краю стола. Его пальцы дрогнули, и он резко поднялся, стукнувшись коленом о ножку стола. Боль привела его в чувство.

Тишина кабинета стала невыносимой. Она давила, обостряя все – усталость, раздражение, беспомощность. Карелин надел фуражку, забрал бумаги и направился к выходу, чувствуя, как гулкие шаги по пустому коридору заполняют пустоту в груди.

Улица встретила его прохладным утренним ветром, запахом сырости от реки и тихим скрипом телег, которые катились мимо. Матвей остановился на пороге управления и замер. Отстранение… Он должен быть здесь, чтобы докопаться до истины. А вместо этого его отправляют обратно, как дурака[13], случайно залетевшего в лузу.

«Что теперь?» – подумал он, скользнув взглядом по прохожим, ищущим свое место в будничной суете. Ему нужен был знак, зацепка, чтобы продолжить расследование. Он невольно огляделся еще раз, стараясь уловить в толпе что-то или кого-то, кто может подсказать путь.

– Господин жандарм! – раздался знакомый тонкий голос.

Матвей обернулся и увидел мальчишку, который бегал с записками для Аглаи. Тот подскочил к нему, едва переводя дыхание, и, схватившись за бока, выпалил:

– Я знаю, где человек в черном! Он же вам нужен, вы вчера спрашивали!

– Что ты говоришь? Ты знаешь, где он? – резко спросил Матвей, внезапно ощутив надежду.

– У реки, на том берегу! – воскликнул мальчик. – Он паромщик.

– Веди.

Мальчик схватил его за рукав и повел вниз по улице к пристани. Под ногами хрустели камни, утреннее солнце поднималось над горизонтом, освещая воду, лениво плещущуюся у берега.

На пристани лицом к воде стоял мужчина в темной одежде, его руки уверенно закрепляли на столбе канат. Матвей подошел ближе, и паромщик обернулся, вытирая руки о куртку. Он внимательно оглядел Матвея, сохраняя равнодушный вид. Матвей узнал в нем того человека, который разговаривал с Бушмаковым в гостинице.

– Чего надо? – спросил он сухо.

– Мы не знакомы, – сказал Матвей, внимательно всматриваясь в его лицо. – Но я вас видел у Барткова пару дней назад. Вы ведь тот самый паромщик, который разговаривал с Бушмаковым?

Паромщик помолчал, потом кивнул.

– Было дело. Он хотел, чтобы я перевез автомобиль на пароме. – Мужчина развел руками. – Я в тот день после разговора с ним поехал в Мысовую. Хотел с князем Борезе согласовать детали. Но они отказались… А потом я узнал, что Бушмакова убили.

– Значит, вас не было в ту ночь в Верхнеудинске? – спросил Матвей.

Паромщик хмыкнул.

– Ясно дело, не было. И слава богу. Мальчишки сказали мне, что жандармы с ног сбились, меня искали. Вот я и послал Еремку к вам. А с чего бы мне кого убивать? Меня только переправы интересуют.

Матвей задумчиво молчал. Слова паромщика звучали правдоподобно и, казалось, снимали с него все подозрения. Но в убийстве Бушмакова это ничего не проясняло. Скорее запутывало. Торговец хотел предложить помощь князю Борезе. Тогда он еще бросил, что и сам скоро уедет при деньгах. Случайность? Или кто-то намеренно хотел убрать его с пути? Матвей все больше склонялся к мысли, что Бушмаков что-то знал. Возможно, хотел выторговать что-то у князя. А переправа – лишь предлог.

– Если вспомните что-нибудь еще, найдите меня, – наконец произнес Матвей, внимательно глядя на паромщика.

Тот пожал плечами, ухмыльнувшись.

– Я-то здесь при чем? Бегать за вами мне, конечно, ни к чему, но если что… может, и найду.

Матвей задержал взгляд на нем еще на мгновение, но затем отвернулся и зашагал прочь. Паромщик не вызывал подозрений – его история была простой и понятной. Однако понимания это не добавило. Бушмаков по-прежнему оставался в центре событий: его действия, противоречивые и скрытные, вызывали новые вопросы. Кто мог иметь мотив, чтобы убрать его?

Карелин шел по набережной, мельком оглядывая пристань и мысленно возвращаясь к разговору с паромщиком. В голове крутилась мысль: возможно, ответил Фирсанов, и остается надеяться, что ему в Кяхту еще не доложили, что Матвей отстранен.

Не мешкая, он направился к телеграфу. У небольшого деревянного здания царило оживление: мужчины в шляпах с загнутыми краями, нарядные дамы и мальчишки-посыльные сновали туда-сюда с бумажками в руках, как будто от их скорости зависела судьба мира. Из дверей доносились обрывки громких разговоров, а из окон просачивался звук непрерывного тиканья и гудения аппаратов.

Матвей остановился у входа, привычно поправил фуражку и вошел внутрь. Удушливый запах воска и машинного масла встретил его у порога. Вдоль стен теснились лавки, на которых ждали своей очереди несколько человек. Очередь перед стойкой была плотной, люди переговаривались, перекрикивая гудение машин. Кто-то нервно поглядывал на часы, кто-то ворчал, перебирая в руках бумажки, а один пожилой мужчина и вовсе казался готовым упасть в обморок от долгого ожидания. Ждать своей очереди не было времени. Матвей подвинулся ближе, стараясь пройти к стойке незаметно, но кто-то из очереди фыркнул:

– А вы куда? Все ждем, между прочим!

Матвей оглянулся, стараясь сохранить спокойствие.

– Срочное дело, – сказал он.

Громкое недовольное ворчание пронеслось по рядам, но все же перед жандармом люди нехотя расступились.

– Для меня телеграммы не было? – спросил он у дежурного оператора, стараясь не выдавать своего напряжения.

Тот мельком взглянул на Матвея, затем потянулся за бумагами.

– Карелин Матвей Сергеевич? – уточнил он.

– Да.

– Есть телеграмма из Кяхты. Пришла сегодня утром.

Матвей схватил телеграмму, быстро пробежал ее глазами, и сердце его замерло. Очередь за его спиной все еще бурлила, слышались раздраженные голоса, но для Карелина в тот момент весь мир словно исчез.

Это было сообщение от Фирсанова:

«Кяхта. Обыск дома Бушмакова. Найден копировальный пресс и несколько неудавшихся копий письма Далай-ламы к Императору. Бирка на копировальном прессе с инициалами Э. Дальше стерто. Содержимое письма не выяснено, найден только заголовок. Официально запретили сообщать, но я решил написать вам. Фирсанов».

Матвей, крепче сжав в руке телеграмму, остановился у стены телеграфа. Мимо сновали прохожие, скрипели колеса тележек, но он не замечал этого. Его мысли вновь и вновь возвращались к событиям последних дней.

Медальон. Он ясно помнил, как впервые увидел его в Кяхте, в пыли у дороги. Тогда он показался просто странной находкой, но теперь все становилось очевидным: медальон принадлежал посланнику Далай-ламы, который вез письмо к императору.

Бушмаков. Его роль теперь выглядела куда более мрачной. Он явно был связан с убийством посланника. Возможно, именно он устранил Като, когда тот догадался о его двойной игре. Все сходилось: Като узнал слишком много, а Бушмаков, чтобы сохранить свою позицию, решил убрать опасного свидетеля. Но вот следующая смерть, гибель самого Бушмакова, оставалась загадкой. Кто-то расчистил себе дорогу, устранив его. Значит, этот кто-то – тот, кому также нужно было это письмо. И это не немцы.

Матвей задумчиво провел рукой по лбу. Далай-лама. Он знал об этой фигуре немного. Памир, Афганистан, Персия – три точки на огромной шахматной доске, где сталкивались интересы великих держав. Его отец упоминал, как британцы пытались манипулировать тибетскими эмиссарами, чтобы подорвать влияние России в Средней Азии.

«Но зачем? – думал Матвей, сжимая в кармане тетрадь отца. – Почему нужно красть письмо, чем оно опасно?»

Карелин спускался по скрипучим доскам крыльца. Разгадка письма Далай-ламы может пролить свет на многое. Зачем-то за ним охотились сразу несколько разведок.

Он остановился, уставившись на проезжавшие мимо розвальни, и попытался собрать воедино все, что знал. Геополитика не была его сильной стороной – он жандарм, а не дипломат. Он слышал о стычках на границах, о трудностях с обеспечением безопасности на таких территориях. Британия, главная соперница России, постоянно искала способы расширить свое влияние, включая подстрекательство соседних государств к действиям против России. Тибет когда-то рассматривал Российскую империю как возможного союзника в борьбе с британской экспансией. Далай-лама как духовный и политический лидер обращался к России за защитой. Матвей вспомнил слова отца о сложных переговорах, о том, как эмиссары Далай-ламы пытались заручиться поддержкой империи. Возможно, это письмо – еще одна такая попытка. Он нахмурился, вспоминая рассказы коллег. В Иркутске говорили о подозрительных лицах, прибывающих с юга, из Китая или Британской Индии. Шпионы, контрабандисты, дипломаты – грань между ними часто стиралась. Его коллеги пересказывали истории о британских агентах, которые разыгрывали сложные комбинации, чтобы обойти русские интересы. Итак, Британия.

Насколько далеко могла зайти эта борьба? Матвей осознавал, что его знания ограниченны. Он мог только предполагать: возможно, письмо содержало дипломатическое предложение, которое могло изменить баланс сил в регионе. Может, в нем была информация, способная дискредитировать Россию? Или даже разжечь новый конфликт?

В размышлениях Матвей не заметил, как оказался на берегу Селенги. Он тяжело вздохнул, глядя на неспокойную воду. По дну бурного потока перекатывались камни, как бильярдные шары по столу. Мысли смешивались с водой, терялись и утекали вниз по течению, но одно он знал наверняка: по крайне мере две разведки – британская и немецкая – уже вступили в борьбу за письмо. Немцы, похоже, проиграли, но британцы… Они все еще в игре. Может, кто-то еще. А вот играет ли кто-нибудь за Российскую империю?

«Шеккер или я? – подумал Матвей, глядя на свое отражение в луже на обочине. – Если происходящее действительно часть Большой игры, то ставки гораздо выше, чем мне казалось».

Вернувшись с телеграфа, он пересек сумрачный холл гостиницы. Его шаги звучали гулко, сопровождаемые скрипом половиц. Поднявшись в свой номер, он торопливо начал собирать вещи. Копировальный пресс, найденный в доме Бушмакова, не выходил у него из головы.

– Этторе… – пробормотал он, перекладывая вещи.

Копировальный пресс с инициалом «Э» на бирке мог быть отправлен в Верхнеудинск с целью изготовить фальшивку. Настоящее письмо Далай-ламы, возможно, содержало важные политические или экономические сведения, которые шпион должен был скрыть или изменить. Но если Бушмаков начал читать или копировать письмо, он мог осознать его ценность и решить сыграть на себя, рассчитывая продать копии нескольким сторонам. Это сделало его неудобным для шпиона. Его убийство стало необходимым шагом, чтобы восстановить контроль над ситуацией.

Матвей затягивал ремень на чемодане, когда его вдруг осенило. Сундук! Тот самый, который Бушмаков заменил в автомобиле князя Борезе. Опытный торговец, он наверняка использовал трюк с двойным дном. Если письмо или его копия все еще существует, то, скорее всего, оно спрятано именно там.

Карелин застыл на месте, держа в руках фуражку. Мысль обожгла его, словно ледяной ветер. Если он прав, то шпионом мог быть сам князь. Или же…

Не теряя времени, он схватил чемодан и выскочил из номера. Его сапоги громко застучали по лестнице.

– Господин Карелин, вы уже уезжаете? – окликнул его Бартков, но Матвей даже не обернулся.

Он выскочил на улицу, вдохнув прохладный воздух. Направление было очевидным – управление.

– Где Шеккер? – выпалил Матвей, тяжело дыша.

Офицер замялся, но все же ответил:

– Уехал. Рано утром, после визита к вам. Он получил разрешение сопровождать гонщиков.

Матвей почувствовал, как кровь прилила к вискам. Все подтверждалось.

– На вокзал! – бросил он самому себе, разворачиваясь к двери.

На вокзале бурлила привычная жизнь: грузчики катили громоздкие телеги с багажом, проводники переговаривались, издали доносился сиплый свист паровоза, обещающий скорое отправление поезда. Матвей пронесся через толпу, не обращая внимания на удивленные лица, и подбежал к дежурному на платформе.

– Поезд на Мысовую? Когда? – резко спросил он, хватая того за рукав.

Дежурный неторопливо приподнял веки, словно продираясь сквозь плотную завесу раздумий, окутавших сознание. Его рука замерла на полпути к фуражке, а затем с почти мучительной медлительностью поправила ее.

– Мысовая, говорите? – протянул он. – Да… минут десять как ушел.

Он зевнул, прикрыв рот ладонью, и снова замер, глядя куда-то вдаль. Паровоз, который мог увезти Карелина к цели, давно исчез за горизонтом, не оставив за собой даже запаха угля в воздухе.

Разочарование и бессилие охватили Матвея, но тут из толпы на него вдруг вышел Кениг. Его походка была неспешной, но уверенной, а трость привычно покачивалась в руке.

– Господин Карелин, что-то случилось? – вежливо спросил он, заметив хмурое лицо Матвея.

Тот кивнул и, сделав шаг навстречу, коротко рассказал о произошедшем: о своем отстранении, о новых данных, которые он успел получить, и о необходимости срочно догнать князя Борезе.

Кениг выслушал Матвея, опираясь на трость, и покачал головой.

– Что ж, господин Карелин, – начал он, взглянув на железнодорожные пути. – Вижу, гонка идет не только среди экипажей. У вас здесь все сложнее, чем кажется на первый взгляд.

– Я должен догнать Шеккера, – коротко ответил Матвей.

– Я видел его, – кивнул Кениг. – С ним было еще несколько человек. Аглая Тимофеевна, Солье, тот журналист, Тюфяев, и ваш знакомый господин Мухин.

– Все вместе? – удивился Карелин. – Мухин понятно, а остальные зачем поехали?

– Встретил их в зале ожидания, – пожал плечами Кениг. – Они разговаривали с проводником. Солье как раз рассказывал, что наконец получил свои вещи и едет домой. Говорил об этом с таким облегчением, словно багаж для него был чем-то вроде потерянного сокровища. Вы бы слышали, как он рассуждал о том, что без него, мол, и возвращаться домой не стоило. Забавно, что для одних вещи – это просто вещи, а для других чуть ли не смысл жизни. Тюфяев, конечно, за экипажем увязался – репортажи не ждут. Аглая Тимофеевна… не знаю. – Здесь Кениг сделал паузу, а его взгляд стал насмешливым, но теплым. Он внимательно посмотрел на Карелина и добавил с легкой улыбкой: – Знаете, порой волнения дам имеют очень простой источник.

Карелин замолчал, осмысляя услышанное. Уехали так скоро. Впрочем, Матвей действительно потерял время на телеграфе. Но это было необходимо.

– Матвей Сергеевич, – продолжил Кениг, поднимая трость и указывая ею в сторону путей. – Если вам нужно срочно догнать их, у меня есть предложение. У моей компании здесь имеется маневровый паровоз. Он стоит на запасном пути у товарной платформы. Машина свободна, задания на нее сейчас нет. Если вы согласны, я могу распорядиться, чтобы вас доставили до Мысовой.

Матвей бросил на него быстрый взгляд, в котором смешались удивление и благодарность.

– Это может спасти положение, – сказал он. – Благодарю, господин Кениг.

– Не стоит благодарности, – мягко ответил тот. – В подобных обстоятельствах промедление ни к чему.

С этими словами Кениг сразу направился к маневровому локомотиву. Он шел быстро, почти не оглядываясь, и по мере приближения к путям в его движениях исчезала всякая светская расслабленность. Подойдя к паровозу, Кениг обменялся с машинистом несколькими короткими фразами, затем указал тростью сначала на сцепку, потом вдоль линии, в сторону выхода со станции. Машинист внимательно выслушал и кивнул.

Матвей ждал. Он задумчиво смотрел Кенигу вслед, отмечая про себя эту внезапную уверенность и точность жестов. Спустя мгновение Кениг обернулся, отступил на шаг от будки машиниста и жестом подозвал Карелина.

Маневровый локомотив был небольшим, рассчитанным на короткие расстояния и частые остановки. К нему был прицеплен один служебный вагон с глухими бортами и узкими окнами.

Бригада заканчивала подготовку к движению. Машинист стоял у будки, проверяя регулятор и положение реверса. Помощник обходил локомотив с масленкой, последовательно смазывая трущиеся части и проверяя сцепку с вагоном. Кочегар открыл дверцу топки и несколькими движениями лопаты выровнял слой угля, затем прикрыл заслонку, регулируя тягу.

Один из рабочих присел у колесной пары, осмотрел тормозные колодки и подтянул соединительную тягу. После этого он поднялся и коротко кивнул машинисту. Матвей направился к локомотиву.

– Все будет готово через несколько минут, – заметил Кениг, осматривая состав. – У вас есть время перевести дух.

Матвей собирался что-то ответить, когда с противоположной стороны платформы появилась знакомая фигура. Это была Марфа Дмитриевна – в тяжелом дорожном платье, обильно украшенном рюшами и вышивкой. Ее широкополая шляпа едва держалась на голове. За ней следовала вереница носильщиков, сгибающихся под тяжестью чемоданов. Черкасова прижимала к груди записку и выглядела обеспокоенной, но при виде Матвея и Кенига на ее лице появилась надежда.

– Господа! – обратилась она к ним, ускоряя шаг. Подойдя ближе, улыбнулась, хотя в ее голосе чувствовалась тревога. – Простите, что беспокою. Мне сказали, что вы направляетесь в Мысовую, верно?

Кениг приподнял бровь, вежливо кивая:

– Так и есть, госпожа Черкасова. Что-то случилось?

– Ах, дело в том, что мне нужно срочно уехать в Танхой, – начала она, тяжело переводя дыхание. – По делам! Утренний поезд я пропустила. Телеграмма от моей компаньонки пришла слишком поздно, а как теперь быть – понятия не имею! Вы бы не могли оказать мне услугу? Мне сказали, что у вас собственный паровоз и вы скоро выезжаете.

Матвей пристально посмотрел на нее. Ее появление было настолько внезапным, что не могло не вызвать подозрений. Но Черкасова выглядела вполне искренней: она беспрестанно вздыхала, а руки в темных перчатках нервно теребили застежку сумки. Кениг, в свою очередь, воспринял просьбу спокойно, даже с легкой улыбкой.

– Конечно, госпожа Черкасова, – произнес он, жестом приглашая ее пройти к составу. – Похоже, наш маленький поезд становится все популярнее.

Матвей медленно кивнул, но не мог не заметить странный блеск в глазах Черкасовой, когда она приказывала перенести чемоданы в вагон.

Пассажирский поезд на Мысовую проехал уже треть пути. Внутри было тепло, но душновато, запах угля вместе с паром просачивался внутрь через щели окна. Разговоры начались с обмена отдельными репликами, но вскоре стали более оживленными.

– Вот вам и прогресс, – заметил Шеккер, откидываясь на сиденье и указывая на часы. – Поезда идут по расписанию, телеграф работает без перебоев, и все же мы, как и прежде, зависим от капризов природы и человеческой несообразительности.

– Прогресс? – переспросил Тюфяев. – Это вы еще не сказали о том, что электричество скоро в каждый дом проведут. Или о том, что через двадцать лет все на аэропланах летать будут.

– Сомневаетесь? – поднял бровь Солье, аккуратно поправляя манжеты. – Не забывайте, что Европа шагает вперед семимильными шагами. Телефонные линии растут, автомобили становятся все доступнее. Если кто-то и отстает, так это Россия. Хотя… – Он с улыбкой взглянул на Аглаю. – У вашей страны есть потенциал. Главное – найти ему правильное применение.

Тюфяев тут же нахмурился, будто сомнение в прогрессивности России стало ударом по его личной чести.

– Это, знаете ли, вопрос времени. Мы еще только начинаем, зато темпы у нас какие! Взгляните на Урал – металлургия растет, заводы модернизируются. А вы, господин Солье, знаете, что в России масштабы совсем иные.

– Масштабы да, – вступил Мухин. – У нас ведь страна огромная. Дороги строить… это же сколько средств нужно? Хотя, конечно, было бы лучше, если б дороги хорошие, – добавил он нерешительно.

Шеккер, до сих пор молчавший, хмыкнул и подался вперед.

– Показатели в промышленности есть, это правда, – начал он спокойно, будто подводя итог. – В том же Петербурге заводы работают полным ходом. Но ведь и проблем хватает. Аграрный сектор у нас по-прежнему далек от современных методов. И рабочей силы на заводах не хватает. Молодежь в деревнях остается, а кто идет в города – неграмотные, необученные. Все это тормозит прогресс.

– Ну, это временно, – возразил Тюфяев, все еще с пылом в голосе. – Невозможно же за несколько лет исправить то, что столетиями складывалось.

– Невозможно, но и медлить нельзя, – отрезал Шеккер, посмотрев на него строго. – А то будем гордиться масштабами, пока другие еще дальше уйдут.

Солье усмехнулся, выждав паузу.

– Впрочем, должен признать, мне по душе ваша вера в прогресс. Но вот, например, автомобили. Вы уверены, что через десять лет хотя бы половина губернских городов увидит что-то получше телеги? – Он взглянул на Тюфяева с легким вызовом.

– Обязательно увидит! – горячо ответил журналист. – Наша империя – страна возможностей, и те, кто этого не понимает, просто не видят дальше собственного носа.

– Ну, как скажете, – примирительно развел руками Солье.

Аглая, до сих пор молчавшая, подняла глаза и тихо добавила:

– Может быть, дело не только в возможностях, но и в людях? Если у нас будет больше таких, кто верит в перемены, как вы, Федор Игнатович, прогресс пойдет быстрее.

Тюфяев от ее слов расправил плечи, явно польщенный. Шеккер лишь хмыкнул, а Мухин снова закивал, соглашаясь сразу со всеми.

Поезд замедлил ход, за окном замелькали строения станции.

Шеккер первым распахнул дверь, впуская в коридор шлейф дорожной пыли и пара. Он шагнул вниз, за ним Мухин, прижимая к груди папку с документами. Следом осторожно спустился Солье, галантно предложив руку Аглае, которая сдержанно улыбнулась. Тюфяев вышел последним, держа блокнот и озираясь с видом человека, ищущего сенсацию.

– Господа, не теряем времени, – заявил Шеккер, поглядывая на Мухина. – Князь Борезе должен знать, что у нас есть разрешение. Надо срочно все подготовить.

Тюфяев, поправив записную книжку в кармане, увязался за ними.

– Уж это событие нельзя упустить! Разрешение на движение по железнодорожному полотну, все благодаря господину Шеккеру! Великолепный материал для моего репортажа, – пробормотал он, подстраиваясь под шаг спутников.

Аглая и Солье остались стоять на платформе. Солье, поправляя манжеты, с легкой улыбкой обернулся к своей спутнице.

– Надеюсь, вы не против немного прогуляться? – начал он, предлагая ей руку. – Поездка была утомительной, а здесь воздух свежий.

Аглая рассеянно кивнула и приняла предложенную руку. Ее мысли были далеко от этого места. В голове крутились картины утреннего отъезда. Она так поспешно собрала вещи, даже не попрощалась ни с кем. Когда Шеккер сообщил всем об отстранении Матвея, она испытала странное облегчение. Ее больше не будет донимать этот сухарь в синем мундире. Но за облегчением пришло другое чувство – страх.

Солье, видя ее невнимательность, наклонился к ней, мягко заговорив:

– Вы знаете, что меня всегда восхищало в путешествиях? Люди. Их традиции. Например, китайцы с их удивительными чайными церемониями. Вы когда-нибудь пробовали настоящий улун или пуэр?

– Улун? – переспросила Аглая, вздрогнув от неожиданного вопроса. – Нет, не думаю.

– Значит, вы многое упустили, – с легкой улыбкой продолжил Солье. – Этот чай раскрывается постепенно, как и человек, когда вы узнаете его ближе. Сначала кажется горьковатым, но потом… столько оттенков. Невероятно, правда?

Аглая улыбнулась. Она слушала Солье и находила в его словах скрытый смысл, придавала им другое значение.

– А вы не хотели бы однажды побывать в Китае? – мягко продолжил он, глядя на нее внимательно. – Это могло бы стать для вас удивительным приключением.

– В Китае? – повторила Аглая, словно стараясь вернуть сосредоточенность. – Наверное, да… когда-нибудь.

Солье, пользуясь ее рассеянностью и почти касаясь ее щеки, произнес:

– Только представьте: горные деревни, чайные плантации, тихий шелест листьев… Это место, где легко забыть обо всем и просто быть. Еще их забавная манера переиначивать европейские имена. Я бы звался там Аньдун. Немного похоже на французское Антуан, не правда ли?

Аглая кивнула, но ее мысли снова унеслись к Карелину. Она не могла понять, почему его отстранение так тревожит ее. Может, потому что рядом с ним, несмотря на его холодный тон и строгий взгляд, она все же чувствовала себя защищенной. Она отчаянно пыталась забыть эту мысль, сосредоточившись на галантных речах француза.

У здания главы Мысовой толпа сгрудилась плотным кольцом, словно муравьи вокруг пролитого меда. Мужики в косматых тулупах и засаленных картузах щурили глаза, разглядывая блестящий капот автомобиля. Ребятишки – босоногие, с чумазыми лицами – наперебой старались заглянуть внутрь салона, выкрикивая восхищенные замечания.

Старуха с тяжелым узлом на спине неодобрительно качала головой, бормоча:

– Чудо заморское, а на наших ухабах все одно не проедет.

Возле машины хлопотал Гиларди, заляпанный машинным маслом. Он негромко напевал себе под нос, копаясь под капотом. Борезе стоял неподалеку, беседуя с Бартини. На князе был легкий дорожный плащ, который он держал нараспашку, несмотря на холодный ветер.

– Гляди, как робит, – толкнул локтем товарища коренастый мужчина с густыми рыжими усами. – Наш бы так не сумел.

– Да уж, господин какой, – протянул другой, почесав затылок. – А в чем сила его эта железная? Как бы не в духах злодейских.

Пахло горелым маслом и древесным углем. Женщина с кувшином молока, завернутым в плотную ткань, остановилась рядом, утирая краем платка пот с лица. Она стояла молча, но глаза ее не отрывались от машины.

Из толпы раздался громкий вопрос:

– А это ж он сколько пудов весит? – вызвавший смех и оживление.

Бартини, заметив интерес публики, обернулся и, жестикулируя, что-то коротко объяснил князю. Борезе кивнул и махнул рукой, словно разрешая зрителям приблизиться. Толпа зашумела громче, обступив автомобиль, будто церковное чудо.

Увидев Аглаю, князь улыбнулся, шагнул вперед и тепло пожал ей руку.

– Синьорина Аглая! Какая приятная неожиданность, – воскликнул он, его глаза блеснули от радости. – Рад видеть вас здесь.

– Ваше сиятельство, – с легким поклоном ответила Аглая, ее голос прозвучал тише, чем обычно.

Князь перевел взгляд на Солье и учтиво спросил:

– Позвольте узнать, кто ваш спутник?

– Антон Солье, представитель чайной компании Катуаров, – представился француз, склонившись. – Приятно познакомиться, ваше сиятельство.

– Рад знакомству, господин Солье, – ответил князь, окинув его внимательным взглядом. – Простите за беспорядок. Наше путешествие – не самое спокойное предприятие.

– Я заметил, – с легкой улыбкой ответил Солье, кивнув в сторону автомобиля. – Кажется, гонка оставляет свой след не только на дороге.

Князь усмехнулся, но его лицо снова посерьезнело.

– Жаль, что мы потеряли господина Бушмакова. Он был человеком, на которого можно положиться. В Кяхте он многое для нас сделал, да и здесь предлагал переправу организовать.

– Переправу? – переспросил Солье, подняв бровь. – Не знал, что это обсуждалось. Что же он предлагал?

Князь, заметив интерес, ответил просто:

– Хотел перевезти нас на пароме. Но, как видите, мы в итоге выбрали другой путь.

Солье лишь кивнул, но в его глазах мелькнуло любопытство. В этот момент из здания вышел Шеккер. Он уверенно пересек двор, подойдя к автомобилю. Его взгляд скользнул по толпе, затем остановился на сундуке, стоящем рядом с машиной. Подойдя ближе, он похлопал по крышке рукой.

– Теперь все будет в сохранности, господа, – заявил он громко, обводя взглядом присутствующих. – Можете не беспокоиться, дальше все пойдет гладко.

Толпа оживилась еще больше, несколько человек зашептались, но Шеккер уже отвернулся, продолжая отдавать распоряжения.

Через несколько минут автомобиль был готов к отъезду. Князь и Гиларди уселись на переднее сиденье, Шеккер занял место позади. Аглая и Солье отошли в сторону, наблюдая за суетой.

Тюфяев, все это время записывавший что-то в блокнот, вдруг шагнул ближе к машине.

– А какие модификации у автомобиля? – спросил он, внимательно разглядывая колеса. – Я слышал, что он был подготовлен специально для ралли. Правда ли, что подвеска усилена?

Князь улыбнулся, терпеливо выслушав вопрос:

– Уверяю вас, автомобиль полностью соответствует всем необходимым требованиям. Но об остальном лучше спросите моего механика.

– Значит, так и напишу, – пробормотал Тюфяев, торопливо делая пометки. Затем он поднял взгляд, снова обращаясь к князю. – До встречи в Танхое! Надеюсь, успею вас там догнать.

Князь коротко кивнул, все еще улыбаясь.

– Всегда приятно находиться в такой теплой компании, господин Тюфяев, – ответил он с легкой иронией.

Автомобиль заурчал и вскоре тронулся, медленно выезжая за ворота. Тюфяев отошел к краю площади, продолжая делать заметки в своем блокноте, а Аглая смотрела вслед уезжающему экипажу, и ее накрыло странное чувство. Она вспоминала, как из Кяхты князь уезжал с этой же уверенностью, с тем же блеском в глазах. Но тогда рядом с ней был Карелин. Холодный, сдержанный, и все же с ним она чувствовала себя иначе – защищенной.

Теперь его не было. И это ощущение пустоты ее угнетало, как бы она ни пыталась скрыть это за внешним спокойствием.