Карелин и Шеккер стояли в номере Бушмакова, разложив на столе его личные вещи. Свет настольной лампы падал на документы, купчие и путевые заметки. Их внимание привлекла записка, лежащая посреди этого беспорядка. Матвей медленно разгладил бумагу. На ней были записаны время и место: «Встреча у склада с бензином. Сегодня, 23:30».

Шеккер, взглянув на записку, резко обернулся к Карелину.

– Вот вам, пожалуйста, – с вызовом произнес он, голос его был полон раздражения. – Это доказательство, черт побери! Предательство, саботаж – все как на ладони! Бушмаков готовил кражу бензина. Он хвастался своими сундуками, деньгами и связями. Неспроста же он упоминал, что скоро обогатится!

Карелин склонился над запиской, обдумывая слова Шеккера. Встреча у склада, назначенная с точностью до минуты, не могла быть случайной. Но то, как Бушмаков погиб, порождало больше вопросов, чем ответов. Это не была шальная пуля. Убийство выглядело как тщательно продуманный акт: выстрел сделали точно в момент, когда внимание всех было приковано к побегу шайки Шаркуна и перестрелке с жандармами.

– Нет, Владимир Павлович, это не просто предательство, – тихо проговорил Карелин, разглаживая край записки. – Это целенаправленное убийство. Кто-то хотел убрать Бушмакова именно в этот момент, чтобы воспользоваться суматохой. Но кто?

Шеккер нахмурился, его взгляд блуждал по беспорядку на столе.

– Кто угодно, Матвей Сергеевич! Может, его же компаньоны решили устранить лишнего. Или те, с кем он вел двойную игру. Этот человек жил в постоянном круговороте денег и сделок. Нельзя так просто сколотить состояние, не нажив врагов.

Карелин откинулся на спинку стула, потер виски. Выстрел, который он слышал, не был случайным. Оружие явно переделали, возможно, добавив глушитель. Такой использовали профессионалы, люди с доступом к передовым военным разработкам.

– Выстрел был слишком точным и профессиональным, – добавил Карелин. – Если бы стрелял кто-то из шайки Шаркуна, звук был бы другой, да и действовали бандиты поспешно, палили хаотично, лишь прикрывая отход. Жандармы тоже ни при чем. Это было что-то другое.

Карелин взглянул на Шеккера. Тот хмуро потер подбородок.

– Если это направлено против Борезе, – Карелин словно продолжал говорить сам с собой, – то зачем? Кто мог пойти на такое? Шаркун и его шайка? Они обычные контрабандисты, им до гонки и дела нет. Значит, кто-то их нанял. Но кто?

Шеккер хмыкнул, скрестив руки на груди.

– Конкуренты? Князь – человек известный, его участие в гонке вызывает зависть. Слишком много желающих выставить его в дурном свете.

– Возможно, – кивнул Карелин, но в его голосе прозвучало сомнение. – Кража бензина, нападение на склад…

Он провел рукой по столу, стирая пыль со старого путевого журнала.

– А что, если дело в самом князе? – продолжил он. – Борезе может что-то скрывать. Като искал что-то сначала у Бушмакова, а потом у князя. А теперь и Като, и Бушмаков мертвы.

Шеккер приподнял бровь.

– Вы хотите сказать, что князь связан с их убийствами? Вы понимаете, как это звучит?

– Пока нет, – вздохнул Карелин, продолжая размышлять. – Но вспомните, что Бушмаков передал Борезе свой сундук вместо сломанного.

Шеккер нахмурился, а Карелин тем временем углубился в свои мысли.

– Като работал на немцев, – проговорил он, начиная ходить по комнате. – Если он что-то искал, это должна была быть информация или товар, важный для Германии. Может, чертежи, шифровки, дипломатические бумаги. Или даже контрабанда, замаскированная под обычный груз. Сундук, который передал Бушмаков, вполне мог скрывать что-то подобное.

– И вы думаете, Борезе в этом замешан? – спросил Шеккер, его тон стал более серьезным.

– Не могу утверждать, – признался Карелин. – Но если князь перевозил что-то тайное, используя гонку как прикрытие, это многое объясняет. Кражи бензина могли быть не просто саботажем, а попыткой помешать доставке груза. Като, возможно, что-то узнал и хотел раскрыть князя мне. А Бушмаков… Если он был посредником, его могли убрать, чтобы спрятать все концы.

Он остановился, задумчиво глядя на стол, где лежала карта гонки, найденная у Шаркуна.

– Или наоборот, – продолжил Матвей, словно озаренный новой мыслью. – Что, если Борезе вовсе не виноват? Может, он сам стал жертвой. Кто-то использует его имя и гонку, чтобы прикрыть свои действия. Но кто? Немцы? Или кто-то из его окружения?

Шеккер молчал, глядя на Карелина, и пытался решить, восхищаться его логикой или посчитать его безумным.

– И как вы это собираетесь доказывать? – наконец спросил он.

Карелин повернулся к нему, его взгляд стал жестким.

– Для начала я должен узнать, что в том сундуке. Если правда скрывается там, это изменит все.

Шеккер хмыкнул, и его лицо выразило раздражение.

– Вздор, Матвей Сергеевич, – отрезал он, махнув рукой. – Все это ваши догадки: сундуки, шпионы, карты… Это же абсурд! Бушмаков виновен – вот и все. Он был человеком алчным, хитрым, и ваши версии не выдерживают никакой критики.

Карелин нахмурился, но не перебил его. Шеккер продолжил:

– Вспомните, кто организовывал караван. Бушмаков. Кто знал о складе? Бушмаков мог быть в курсе. У кого были связи с местными бандитами? Бушмакова видели с каким-то человеком, и это мог быть его же подельник, которого он сам нанял для выполнения грязной работы.

Владимир Павлович сделал шаг к столу, взял карту гонки, найденную у Шаркуна, и развернул ее.

– А это? – добавил, постучав пальцем по карте. – Зачем это Шаркуну? Бандиты явно планировали нападение на князя или его ресурсы. А кто мог передать им такие подробности? Конечно же, Бушмаков. Вчера он все уши прожужжал, что собирается ехать дальше с князем.

Шеккер бросил карту обратно на стол и подошел ближе к Карелину.

– Убийство Като? Это тоже работа Бушмакова. У него был мотив. Като узнал что-то такое, что могло разоблачить Бушмакова, и стал опасным свидетелем, когда начал слишком глубоко копать. У Бушмакова хватало людей, чтобы устранить его. Да и наемников, таких как Шаркун, он мог легко подкупить.

Он посмотрел на Карелина с вызовом.

– Подумайте сами, Матвей Сергеевич. Бушмаков ждал денег от Солье, но он хвастался, что и без того вскоре разбогатеет. Это значит, что он готовил крупную сделку. Возможно, хотел продать бензин или использовать его для чего-то другого. Все сходится.

Шеккер усмехнулся, его тон стал еще более язвительным:

– Вы знаете, Матвей Сергеевич, если уж вы готовы видеть заговор во всем, почему бы не подозревать и Мухина? Бензин был на его складе. Это он организовывал перевозку. Может, и он был в сговоре с Бушмаковым?

Карелин посмотрел на Шеккера, понимая, что тот специально обостряет разговор.

– Владимир Павлович, – спокойно ответил он, – это абсурд. Мухин не имел никакого мотива. Ему и так досталось больше всех.

– А Бушмаков, по-вашему, тоже невиновен? – перебил Шеккер, с вызовом глядя на Карелина. – Человек, который, возможно, заработал состояние на контрабанде? Он был готов на все ради наживы. Он знал, где и что хранят, умел договариваться и с жандармами, и с бандитами.

Шеккер шагнул ближе к столу, скрестив руки на груди.

– Вот вы все говорите о каких-то сундуках и заговорах. А я вам скажу просто: Бушмаков сам спланировал эту кражу. Может, даже предложил Като что-то продать или обменять, а тот отказался или потребовал свою долю. Напал на караван. Устранить его стало проще всего. Вот вам и мотив.

Шеккер не знал о записной книжке Като, но его слова подтверждали ровно то, что в ней было написано. Карелин слушал молча, пока Шеккер продолжал:

– Да, я допускаю, что кто-то еще мог быть замешан. Но точно не князь. Борезе здесь вообще ни при чем. А ваши теории про шпионов, сундуки и карты – это просто попытка усложнить очевидное. Все гораздо проще: Бушмаков жадный, хитрый торгаш, и его игры зашли слишком далеко.

Шеккер откинулся на спинку стула, его взгляд стал задумчивым.

– Знаете, Матвей Сергеевич, эта ситуация напоминает мне случай из моей службы в Персии лет десять назад. Тогда, в 1895 году, мы получили сведения о возможном шпионском заговоре. Говорили, что иностранный посланник был убит, и подозревали политические мотивы. Мы начали расследование, ожидая раскрыть сложную сеть интриг. Но в итоге оказалось, что это было обычное ограбление, совершенное местными ворами, которые даже не знали, кто жил в том доме.

– И все же, Владимир Павлович, во-первых, Като был немецким шпионом – это факт. Есть свидетельства, подтверждающие это, информация от Александра Александровича. Во-вторых, утром один из людей, которых вы мне выделили, доложил, что среди контрабандистов поговаривают о Шаркуне. У них какой-то заказ на хорошие деньги, но ходят слухи, что дело не ладится. Одни говорят, что груз задержали, другие – что заказчик не спешит платить. И еще кое-что: якобы кто-то из них уже начал беспокоиться, что эта сделка может обернуться серьезными проблемами.

Шеккер вскинул голову, раздраженный упрямством Карелина. Он едва сдерживал гнев, видя, что тот все еще не спешит ставить точку в этом деле.

– Вы не хотите замечать очевидного, – бросил он, голос срывался от негодования. – А между тем это моя территория, мое расследование! И если кто-то виновен, я доведу это до конца.

С этими словами Шеккер решительно направился к выходу, громко хлопнув дверью за собой. Тишина повисла в комнате.

Матвей остался один. Он посмотрел на путевые заметки, карты и записку, а затем машинально сунул руку в карман, где хранил медальон. Тот оказался пустым.

– Странно… – тихо произнес Карелин.

Он быстро осмотрелся, обшарил карманы брюк, пиджака, но медальона нигде не было. Сердце на мгновение сжалось от дурного предчувствия, но он тут же заставил себя успокоиться.

– Позже, – пробормотал он сам себе. – Сейчас не до этого.

И тут он резко стукнул себя по лбу, воскликнув вполголоса:

– Рапорт!

О случившемся нужно было сообщить еще вчера. Сенеко наверняка уже негодует, не получив от него никаких известий. Карелин быстро оделся и поспешил вниз по лестнице, на ходу натягивая перчатки.

Улицы Верхнеудинска, покрытые свежим слоем грязи после недавнего дождя, были полупустыми. Изредка проезжала телега, груженная сеном или ящиками, а по обочинам встречались торговцы и редкие прохожие. Матвей, пригнувшись от порыва ветра, шагал все быстрее.

Телеграф находился в небольшом деревянном здании, обшитом темными досками, с покосившейся вывеской. Изнутри доносились гудение аппаратов, щелчки ключей и обрывки фраз. Лампы в стеклянных колпаках тускло освещали пространство, где несколько служащих, склонившись над столами, отстукивали послания. Воздух был пропитан запахом масла и нагретого дерева.

Войдя внутрь, Матвей помедлил, давая глазам привыкнуть к полумраку. Служащий за стойкой оторвался от своего листа и бросил на Карелина усталый взгляд:

– Срочное отправление, господин?

– Да, – коротко ответил Матвей.

Он быстро набросал текст и протянул лист:

– В Иркутск. Для Сенеко. Срочно.

Служащий кивнул и принялся за работу, а Матвей огляделся, подмечая простоту обстановки. Деревянные лавки вдоль стен, пара уставших людей, терпеливо дожидающихся своей очереди, и неизменный шум аппаратов, напоминающий ритмичный стук сердца невидимого огромного организма. Удивительным казалось, что по тонким проводам мчатся сотни сообщений – радостных и грустных, полных надежд или тревог, – стремясь соединить людей, разделенных тысячами верст.

Матвей уже подходил к гостинице, когда из-за угла выбежал мальчишка. Он летел стрелой, не глядя по сторонам, и едва не врезался в Карелина.

– Эй, стой! – окликнул его Матвей, схватив за плечо.

Мальчишка вырваться не пытался, но глянул на Карелина испуганно. Лет десять, не больше. Рваная куртка, обветренные руки.

– Ты что здесь делаешь? – строго спросил Карелин. – Вчера сюда бегал? Записку носил?

Мальчишка замялся, но потом кивнул.

– Носил, – сказал он осторожно. – Барышне красивой. Сказали к ней отнести.

– Кто сказал?

– Купчиха одна, Черкасова ее зовут. – Мальчишка расправил плечи, словно пытаясь показать, что ни в чем не виноват. – Зачем это вам, господин? Я ничего плохого не делаю. Просто записки ношу. То сюда, то туда. Денежку за это имею.

– А еще кому записки носил? – спросил Матвей, стараясь не выдавать внезапного напряжения в голосе. – За последние дни. В гостиницу или из гостиницы.

Мальчишка почесал затылок, будто вспоминая.

– Такому большому господину носил, – сказал он наконец. – А ему человек в черном передал. Страшный такой, глаза как угли.

– Где он живет, этот человек в черном? – спросил Матвей.

– Не знаю, – честно ответил мальчишка. – Но записку ту я носил в кабак. На улице Песочной.

Карелин достал из кармана пару монет и протянул мальчишке.

– Спасибо, парень. Иди по своим делам. А про наш разговор никому ни слова, понял?

Мальчишка кивнул и исчез в темноте. Карелин быстро вывернул китель, чтобы не привлекать лишнего внимания, и направился к кабаку. Крепко задумался: не упустил ли он кого-то в своем раскладе?

Аглая… Девица была в городе во время пожара. Она помешала задержанию шайки Шаркуна и, как ни крути, вновь оказалась замешанной. Потом – караван. Като… Матвей помотал головой, будто стряхивая наваждение. Что, если Аглая действительно связана с этим всем? Никто бы не заподозрил племянницу губернатора. Уж слишком это неправдоподобно. Матвей вспомнил истории, когда секреты утекали через доверчивых мужей или добропорядочных племянниц. Например, ту, когда австро-венгерский полковник[12], занимавший высокие посты в армии, оказался шпионом, передававшим информацию России. Такие случаи показывали, что даже ближайшие родственники или доверенные лица могли быть вовлечены в шпионские интриги. Ах да, еще слова сгоревшего в Кяхте про какую-то кралю. Пронырливый репортеришка намекал, неужто правда…

Матвей шагнул к кабаку, окинув взглядом улицу. Не только Аглая была у него на уме. Марфа Черкасова – вот еще загадка. Слишком много она знает, слишком уж ловко ведет разговоры. Что вообще связывает ее и Аглаю?

Кабак на Песочной улице оказался убогим заведением с закопченными стенами и тяжелым запахом дешевой выпивки. Карелин вошел и занял место в углу, откуда можно было наблюдать за входом. На него не обратили внимания: в поздний час посетители либо клевали носом над кружками, либо ссорились хриплыми голосами.

Матвей заказал пива, но даже не притронулся к кружке. Он смотрел на дверь, надеясь на появление человека в черном. Время тянулось мучительно долго. Люди входили и выходили, но того, кого он ждал, не было.

«Слишком тихо», – подумал Карелин, мельком глянув на старую стену, облупившуюся от сырости. Но уходить Карелин не спешил. Иногда терпение приносит плоды, и сейчас он был готов ждать хоть до рассвета, если понадобится.

В какой-то момент дверь открылась, и в кабак вошел человек. Матвей мельком глянул на него и замер: это был Тюфяев. И выглядел он подозрительно: его глаза быстро пробежались по залу, словно он боялся быть узнанным.

Матвей пригнулся, сделав вид, что рассматривает кружку. Он поднес ее к губам, притворяясь, что пьет, хотя его глаза внимательно следили за каждым движением журналиста. Тюфяев, не замечая Карелина, направился к одному из столов в дальнем углу, где сидел средних лет мужчина в потертом пиджаке и кепке. Их разговор был тихим, почти незаметным, но движение рук не ускользнуло от внимания Матвея.

Тюфяев что-то достал из кармана и протянул мужчине. В слабом свете лампы блеснул знакомый предмет. Карелин сразу его узнал: медальон, найденный у погибшего в Кяхте. Его сердце застучало быстрее, но он сохранял хладнокровие, продолжая наблюдать. Мужчина вытащил из кармана кошель и передал журналисту несколько купюр.

Матвей больше не мог ждать. Он медленно встал, пошатываясь. Подойдя ближе, громко, но с нарочитой неуклюжестью произнес:

– А вот это интересно! Игнатьич, возвращай украденное!

Журналист вздрогнул, бледность его лица выдала испуг. Мужчина, сидящий напротив, быстро забрал деньги обратно и отодвинулся.

– Эй, я тут ни при чем, – резко сказал он, бросив на Тюфяева тяжелый взгляд. – Краденое мне не нужно. Забирай! – С этими словами он поднялся и стремительно вышел из кабака.

Матвей повернулся к Тюфяеву. Журналист, казалось, готов был провалиться сквозь землю.

– Ну? – холодно произнес Карелин, протянув руку. – Где вы взяли медальон? Говорите, иначе будете объясняться уже не со мной, а с жандармами.

Матвей не спешил уходить. Он сел напротив Тюфяева, его холодный взгляд буравил журналиста.

– Рассказывайте, Федор Игнатович, – сказал он, скрестив руки на груди. – Как медальон оказался у вас? И зачем же вы его продаете?

Тюфяев сглотнул, чувствуя, как под этим взглядом ему становится душно, словно весь воздух из кабака исчез.

– Матвей Сергеевич, это… это недоразумение, честное слово! – начал он, но, видя, что Карелин молча ждет, продолжил: – Медальон меня заинтересовал. Я не хотел его продавать ради наживы, а просто… просто хотел узнать, что он собой представляет. Ведь он явно необычный.

– Не уходите от ответа, – резко прервал его Карелин. – Вы отдали его в чужие руки за деньги. Зачем?

Тюфяев вздохнул, в глазах его промелькнула тень стыда.

– Ладно, ладно, – проговорил он, нервно теребя рукав куртки. – Я послал пару телеграмм в столицу, кое-кому из знакомых в Азии… и узнал, что это не просто медальон. Это отличительный знак персоны, приближенной к Далай-ламе. Такой, говорят, может стоить приличных денег, особенно если найдется тот, кто понимает его ценность.

Карелин не шелохнулся, его взгляд оставался таким же тяжелым.

– То есть вы решили сделать на этом состояние? – холодно спросил он.

– Нет! – воскликнул Тюфяев, едва не подпрыгнув. – Честное слово, нет. Я хотел продать его лишь потому, что думал… что думал, он тут никому не нужен. А потом я… я передумал! Да, было дело, раньше я мог что-то там… подворовывать. Молодость, дурость. Но сейчас я совсем другой человек. Писать – вот мое дело. Писать, понимаете? Это… это просто ошибка!

Тюфяев со вздохом опустил взгляд на медальон и трясущимися руками протянул Карелину.

– Возьмите. Я не собирался делать ничего плохого. Только не говорите никому, пожалуйста! Ни жандармам, ни господину Шеккеру. Он меня уничтожит!

Матвей взял медальон и медленно спрятал в карман, глядя на журналиста с холодной задумчивостью. Молчание длилось несколько долгих секунд, прежде чем он ответил.

– Хорошо, – наконец произнес он. – Никому не скажу. Но у меня есть условие.

– Любое! – торопливо заверил Тюфяев.

– Спросите у своих знающих людей, – начал Карелин, не сводя с него взгляда, – что мог делать человек, приближенный к Далай-ламе, в России. И все, что узнаете, сразу сообщите мне.

Тюфяев вздохнул с облегчением и кивнул.

– Конечно, Матвей Сергеевич. Обещаю.

Карелин поднялся и посмотрел на него сверху вниз.

– И надеюсь, что ваши обещания стоят больше, чем статейки.

С этими словами он развернулся и вышел из кабака, оставив Тюфяева в одиночестве.

Матвей снова направился к телеграфу, чтобы навести справки о Тюфяеве. Войдя в здание, он сразу заметил знакомую фигуру: Шеккер стоял у стойки со сложенным листком бумаги в руках и что-то подписывал, кивая телеграфисту.

Когда Шеккер обернулся, взгляд его был колючим, пронизывающим. Он явно не обрадовался появлению Карелина. Глаза его сузились, по лицу промелькнула тень недовольства.

– Матвей Сергеевич, – холодно произнес он, и голос его был полон сдержанного раздражения. – Не ожидал встретить вас здесь. Полагаю, вы все еще пытаетесь разгадать несуществующие тайны, мешая нашему расследованию?

– Я тут по делу. Срочная телеграмма в Иркутск, – коротко ответил Карелин.

Служащий кивнул и взял записку. Матвей наблюдал, как текст аккуратно перекладывают на бланк телеграммы. Отправка заняла не больше минуты, но в голове Карелина уже зрел новый план.

Когда оператор закончил, Матвей не отошел от стойки. Он взял еще один листок бумаги и задумался.

Написал:

«Кяхта. Фирсанову. Срочно».

Затем передал телеграмму оператору и добавил:

– Отправьте немедленно.

«Шеккер играет в свою игру, – подумал Карелин. – Но кто он в этой партии?»

* * *

Вернувшись в гостиницу, Матвей наконец позволил себе немного отдохнуть. Беспокойство последних дней изматывало, и, закрыв дверь номера, он почувствовал, как сильно устал. Скинув китель и сапоги, Матвей сел за стол, где лежала старая тетрадь отца. Она давно стала для него не просто памятной вещью, а чем-то вроде путеводной нити в моменты сомнений.

Он открыл ее наугад.

«Персия, 1895. Задача: рекогносцировка перевалов и обозначение прав России на Памире. Ситуация напряженная. Олбридж, действующий через китайцев, пытается склонить их к объявлению территориальных претензий на “ничейные” земли. Наши действия направлены на то, чтобы закрепить Памир за Россией, но время работает против нас».

Матвей провел рукой по пожелтевшей бумаге. Отец описывал события сухо и лаконично, но за словами чувствовалась вся тяжесть пережитого.

«Дорога через перевалы была чудовищной. Вьюги, пронизывающий ветер, холод, который пробирает до костей. Мой киргиз-проводник не раз пытался отговорить нас от пути, пугая метелями, но выбора не было. Дорога через горы представлялась единственным шансом успеть вовремя. Мы пробирались по узким тропам, теряя людей и лошадей. Буран застиг нас на высоте, где даже дышать удавалось с трудом».

Матвей представил эту картину. Снежные горы, бесконечные холода, люди, продирающиеся сквозь непогоду с единственной целью – защитить интересы России.

«На одном из перевалов мы вышли на Олбриджа. Он держался свободно и вызывающе. Этот агент говорит на нескольких языках, в том числе по-китайски, и уверен, что его поддержка китайцев даст Британии преимущество. Нам удалось заставить его вернуться, так как дальнейшее его продвижение было бы расценено как нарушение границы. Его сопроводили на ту сторону перевала, но, как выяснилось позже, он уже сделал свое дело. Отравил нас».

Матвей нахмурился, листая страницы дальше. Его взгляд упал на строки, написанные не так четко, как остальные.

«Мы попали в ловушку. Склоны обрушивались, снег покрывал тропы, и почти весь отряд погиб. Я чудом выбрался. Один офицер, последний из оставшихся в живых, должен доставить мой рапорт. Не знаю, дойдет ли он. Не знаю, сохранится ли этот дневник. Но если ты, Матвей, когда-нибудь прочтешь это, не позволяй себе слабости перед врагами. Их хитрость всегда заключается в одном – подорвать твою веру в правое дело».