Поздним вечером в гостинице наконец стало тихо, и Карелин пытался расслабиться, играя в бильярд. Вид зеленого сукна столов и тихий стук шаров успокаивали, но усталость не отпускала. За день он обошел полгорода, пытаясь разыскать человека в черном пиджаке, с которым встречался Бушмаков. Скорее всего, Кениг имел ввиду вовсе не сапоги, а чирки. Однако этого было мало. Каждый третий тут носил и пиджак, и чирки. Единственной стоящей зацепкой оказывался разноцветный крой обуви. Никто из простых верхнеудинцев, кроме английского денди, не обращал внимания на цвет. Местные преобразовывали чирки, пришивая к ним голенища. Естественно, из кожи того цвета, какую находили. Поэтому результат оказался не лучше, чем у тех ударов, где шар только подбирался к лузе, но неизменно останавливался в миллиметре от края.

Полдня Матвей шатался по шумным чайным, пропахшим гарью трактирам и холодным улочкам, надеясь добыть хоть крупицу информации.

В чайной ему удалось разговорить старика. Тот сидел за дальним столиком со старой мятой газетой, украдкой бросая взгляды на шумные компании за столиками вокруг. Непохоже, чтобы он читал – скорее, искал повод для беседы или слух, что скрасит вечер. Карелин, быстро оценив ситуацию, снял перчатку, достал из внутреннего кармана рубль и негромко постучал монетой по деревянной столешнице.

– За ваше время и откровенность, – произнес он тоном, который подразумевал: отказа быть не может.

Старик тут же поднял глаза, хищно блеснувшие в полумраке. Он смерил Матвея взглядом, цокнул языком и потянулся за монетой. Матвей быстро отдернул руку и поинтересовался персоной в разноцветных чирках.

– Видел, как же. Рыбак это. Тихий такой. Все на берегу ошивается. Сидит себе с удочкой, а сам, поди, караулит кого-то.

– Караулит, говорите? И часто он там бывает?

Старик усмехнулся, криво повел плечом.

– Да каждый вечер, как по часам. Только рыбы я у него ни разу не видел.

В трактире, где воздух был густым от самоварного пара и табачного дыма, Матвей устроился за угловым столом, вытянув ноги и положив руки на обшарпанную столешницу. Глаза его следили за бойким мальчишкой, который лавировал между столами с чайником, ловко разливая кипяток в чашки.

– Эй, паренек, – негромко позвал Матвей, подгадав момент, когда тот задержался у стойки. – Человека в разноцветных чирках здесь не видали?

Мальчишка резко обернулся, хитро сощурившись.

– Это вы про Евсейку-кузнеца? – отозвался он, опираясь локтем о стойку и наклоняясь ближе, словно это была важная тайна. – Люблю, когда заходит. Шутник, анекдоты рассказывает.

Из третьего трактира его отправили в синагогу. Матвей, уже изрядно вымотанный блужданиями, добрел до нее к вечеру. Внутри пахло воском и старым деревом, лампы отбрасывали теплый свет на узорчатые стены. Раввин, склонившийся над книгой, поднял на него взгляд поверх очков.

– Простите, среди ваших прихожан нет кого-нибудь в штопаных чирках, черных снизу, а сверху коричневых? – спросил Матвей.

– Был такой, был. – Раввин вздохнул, покачал головой. – В чирках, как вы сказали. Пришел – и ушел. Что с него взять?

– Кто таков? – спросил Матвей, пристально глядя на раввина.

Тот сцепил пальцы, шумно выдохнул.

– Не представился. Сказал, из Иркутска. Сверток оставил, сам пропал. Человек как дым: был – и нету. Не наш.

Матвей просмотрел сверток: ничего. Кедровое масло да пара коврижек. Очередная загадка без ответа.

Несколько раз Карелин прохаживался у пристани, но похожих рыбаков не увидел. В конце концов, он решил оставить пока этого рыбака-отшельника и заняться незаконными делами забайкальцев.

Вскоре Матвей уже толкался в рядах торговцев на шумном рынке, где запах пряностей смешивался с гарью и настойчиво голосили зазывалы. Но и здесь каждый говорил что-то свое. Наконец ему удалось разговорить одного из продавцов, приличного вида мужика в ладном тулупе.

– Тут не любят про такое говорить, сударь. Но если уж вам очень надо… – Он окинул Матвея оценивающим взглядом. – Спросите Черкасову. Марфу Дмитриевну. Бывает здесь редко. Но пару дней назад как раз приехала. Железная женщина. Ей тут все известно, даже то, что никому знать не полагается. Да только говорить с ней – это как по битому стеклу ходить, без дела она языком не чешет.

Марфа Дмитриевна Черкасова оказалась старой купчихой, овдовевшей и державшей теперь наследство мужа в своих руках (несколько фабрик, парочка питейных заведений и торговля на азиатском направлении), и проявила необычайный интерес к действиям жандармов и недавним происшествиям в Кяхте. Возможно, ее любопытство объяснялось тем, что она стремилась быть в курсе всех событий. Черкасова была женщиной примечательной во всех смыслах. Полная, но не грузная, она двигалась с удивительной легкостью. Яркий шелковый платок с замысловатым узором смотрелся на ее голове как корона, а руки, крепкие и обветренные, были созданы для того, чтобы управлять и людьми, и событиями. Когда Марфа Дмитриевна говорила, ее голос, густой и теплый, словно самоварный пар, обволакивал собеседника. Но за этой мягкостью пряталась сталь: по интонациям было понятно, что шутить с ней опасно.

Во время беседы Карелин пытался осторожно расспрашивать ее о контрабанде и происшествиях в Кяхте. Ее осведомленность поражала: Марфа Дмитриевна знала всех и обо всем, причем не только в Верхнеудинске. Говорить о делах она умела так, что каждый ее ответ казался одновременно шуткой и загадкой, однако в какой-то момент она произнесла фразу, которая засела у него в памяти.

– Вы знаете, Матвей Сергеевич, – сказала она, склонив голову набок, будто обдумывая, стоит ли продолжать, – иногда люди делают вещи, которые на первый взгляд кажутся нелогичными. Просто потому, что хотят защитить кого-то. Или дать ему шанс на новую жизнь. Даже если для этого нужно пойти на обман. Вы ведь, наверное, сталкивались с подобным?

– Возможно, сталкивался, – ответил он. – Но иногда обман может принести больше вреда, чем пользы. Особенно если он раскрывается.

Марфа Дмитриевна улыбнулась, но в ее глазах мелькнуло беспокойство.

– Вот именно, – произнесла она, поджав губы. – Поэтому надо быть осторожным. Очень осторожным.

После этих слов она быстро перевела разговор на другие темы – цены на ткани и сплетни о заезжих купцах.

* * *

К вечеру Матвей чувствовал себя измотанным, но упорно отказывался признавать поражение. День не прошел напрасно – даже обрывочные свидетельства и бессвязные рассказы могли в конечном счете сложиться в цельную картину. Однако мысли путались, а нервы были напряжены до предела. Чтобы перевести дух и упорядочить размышления, он решил зайти в бильярдную гостиницы.

Зала встретила его тихим перестуком шаров. Матвей прошел к дальнему столу, где маркер предлагал игрокам решить задачу «Ожерелье». Шары были выставлены замысловатой цепочкой, и задача заключалась в том, чтобы попасть в тот, что помещался над угловой лузой, не нарушив расстановку остальных.

– Сложно, но решаемо, – задумчиво произнес кто-то из игроков, приподнимая кий. – Вот так. Удар сверху, под углом.

Матвей остановился у края стола, наблюдая за действиями игрока. Шар, поднятый умелым ударом, изящно перескочил через «ожерелье» и с легким стуком упал в лузу. Решение задачи напомнило ему текущие события: разгадка лежала за чередой препятствий, каждое из которых нужно было обойти, не нарушив общий порядок. Он тоже взял кий и сосредоточился на игре, стараясь отвлечься от расследования, но мысли упорно возвращались к событиям последних дней.

Като. Его убийство слишком странное, чтобы быть просто актом мести. Нет, тут что-то большее, не личное. Иначе непонятен его интерес к автомобилю князя Борезе.

Карелин сделал точный удар, проследил за тем, как шар скатился в лузу, и вновь вернулся к своим мыслям. Като работал на немцев, это точно. «Потребовал больше». Эта была последняя запись в его записной книжке, сделанная в день, когда Матвей с ним познакомился у Левковича. Кто и за что требовал больше? С Левковичем он дел не вел. Бушмаков?

Карелин сделал еще один удар, не заметив, как подошел Мухин. Лицо Сергея Львовича выражало беспокойство.

– Завтра бензин отправляется из Верхнеудинска в Мысовую, – начал Мухин, наблюдая за точными движениями Карелина. – Лишь бы не было сюрпризов.

Матвей сделал удар, и шар плавно скатился в лузу. Он выпрямился, отложил кий и повернулся к Мухину.

– Проблем быть не должно. Главное – правильно организовать погрузку.

– Все бы хорошо, но, даже если бензин вовремя доставят в Мысовую, – начал Мухин, останавливаясь и бросая взгляд в окно, за которым начинало накрапывать, – князь может так и не двинуться дальше. Там не дороги, а грязь по колено.

Матвей оперся на край стола, внимательно разглядывая Мухина:

– А что Бушмаков? Что он говорит?

– Молчит, – коротко ответил Мухин, не скрывая досады. – Ни намека, ни плана, ни слова. Только загадочные намеки утром были: мол, все скоро решится. Вот и думай теперь, что он имел в виду.

Карелин задумался, проводя пальцами по борту стола.

– Именно поэтому я думаю, что стоит задействовать железную дорогу, – сказал он наконец. – Это единственный надежный способ обеспечить продвижение гонщиков дальше.

– Железная дорога? Это возможно? – спросил Мухин, прежде чем отправить шар точно в центр стола.

– Возможно, но для этого нужно разрешение генерал-губернатора Моллериуса, – ответил Карелин, наблюдая за движением шаров. – Без его согласия даже пытаться бесполезно.

– А он разве не поддержит гонку? Это же и его престиж тоже.

Карелин усмехнулся, покачав головой.

– Генерал-губернатор не будет рисковать, особенно если дело касается использования железной дороги для такого нестандартного мероприятия. Нужно убедить его, что это необходимо и безопасно.

Мухин задумчиво потер подбородок, оглядывая бильярдный стол.

– Думаете, возможно его уговорить?

– Не знаю, – честно ответил Карелин. – Но попробовать стоило. Это единственный вариант, если мы хотим, чтобы гонка продолжалась. Запрос уже отправлен, остается ждать ответа.

Мухин вздохнул.

– Ну что ж, Матвей Сергеевич, надеюсь, все получится.

Карелин кивнул, забивая очередной шар в лузу.

– У нас нет другого выбора, – сказал он твердо.

Шары катились по зеленому сукну, по залу разносился мерный стук. Матвей держал кий крепко, как оружие, сосредоточенно вглядываясь в расположение шаров, выверяя каждый удар. Бильярд напоминал ему о дисциплине и стратегии.

Но вдруг привычный ритм вечера нарушился.

К нему подошел управляющий, бледный и тяжело дышащий.

– Матвей Сергеевич, срочно! Подкоп к складу с бензином. Нападение!

Карелин, едва услышав эти слова, отбросил кий.

Через несколько минут он уже мчался к складу. Тусклый свет фонарей выхватывал из темноты движущиеся фигуры. Вдалеке слышались гулкие выстрелы, иногда их перекрывали крики, отдающиеся эхом на пустыре. Стрельба началась внезапно. Охрана, поставленная по указанию Шеккера, яростно отбивалась от неизвестных, и Карелин, заняв позицию за бочками, внимательно осматривал происходящее. Воздух был наполнен пороховым дымом.

Он пригляделся и понял, что шайка нападавших – это люди Шаркуна. Они, похоже, не собирались задерживаться: отходили от склада, явно намереваясь скрыться. Шаркун был в паре саженей от склада. Он координировал их отступление, указывая на густую рощу, куда они спешно направлялись. Следом, почти скользя, двигался Грек. Чуть позади держался щуплый Скрипка. Последним двигался Косарь – низкий и плотный, бежать ему было явно труднее, чем сидеть на козлах телеги. Жандармы преследовали их, но не могли сократить расстояние.

Матвей напрягал зрение, всматриваясь в непроглядную тьму ночи и пытаясь сосчитать убегающие тени. Четверо? Или все-таки пятеро? Позже он заметил еще одного человека, прячущегося за складом. Похоже, тот не был связан с шайкой Шаркуна: он двигался осторожно, пытаясь не попадаться на глаза ни бандитам, ни жандармам.

Фигура скользнула за дальние ящики, но тут воздух прорезал одиночный выстрел. Звук был приглушенным, судя по нему, стреляли не из табельного оружия жандармов или револьверов бандитов.

Человек за складом пошатнулся, схватился за бок и рухнул на землю. Карелин напрягся. Звук выстрела раздался не оттуда, где находились жандармы или шайка Шаркуна. Был еще другой стрелок, где-то поблизости, с явно модифицированным оружием. Матвей почувствовал странное волнение. Он быстро добрался до упавшего, держа оружие наготове. Сердце его сжалось от дурного предчувствия. Он подошел ближе и в слабом свете фонаря увидел лицо того, кто еще недавно был жив.

Бушмаков.

Карелин замер. Шок и недоверие на мгновение парализовали его. Бушмаков – человек, которого он подозревал, но никак не ожидал увидеть среди нападавших. Его застывшее лицо кричало о невыносимом поражении.