Гостиница Николая Егоровича Баткова встречала утро тихо и степенно, как и подобает уважаемому заведению. Фасад, выкрашенный в светло-желтый цвет, поблескивал на солнце. Резные ставни, украшенные замысловатым орнаментом, были распахнуты, впуская свежий утренний воздух. Над входом висела вычурная вывеска с позолотой, обещающая «лучшие удобства для почтенных господ».

В столовой пахло свежезаваренным чаем и только что испеченными булочками. На длинном буфете стояли фарфоровые чайники, блюда с пирамидками колотого сахара и вазочки с густым малиновым вареньем. Рядом – серебряные подносы с тонкими ломтиками ветчины, сыром и свежими огурцами. В центре зала на круглом столе красовалась корзина с горячими булками и румяными ватрушками, прикрытыми вышитым льняным полотенцем.

Особо взыскательным гостям предлагались копченая рыба и несколько видов солений, а также рассыпчатая гречневая каша со сливочным маслом. Официанты в накрахмаленных передниках двигались бесшумно, наполняя чашки и подкладывая угощения. Но почтенные гости предпочитали всему этому гастрономическому изобилию беседу. Солье, едва пригубив чай, обвел взглядом собравшихся, прежде чем заговорить.

– Чудесный завтрак, господа, – начал он, больше для поддержания светской беседы, чем в искреннем восхищении. – Ваша русская кухня – это… как вы говорите, «душа на столе»?

Бушмаков, до этого задумчиво ковырявший вилкой гречневую кашу, оживился:

– Душа, душа… А вы попробуйте еще вот эту ветчину. Николай Егорович лично отбирает лучшие окорока, в этом весь секрет.

– Город, правда, кажется немного… скромным.

– Скромным? – переспросил Бушмаков, щедро намазывая масло на хлеб. – Вы что же, новостей не слышали? У нас тут жизнь бурлит, страсти такие, что Парижу и не снились!

Кениг, аккуратно подвинув чашку с кофе, взглянул на Бушмакова.

– Бурлит, может, только в вашей сфере, – сухо заметил он, разрезая тост с почти математической точностью. – На железной дороге все идет ровно, как по рельсам. Да и происшествия, надеюсь, нас больше не потревожат.

– У вас все по линейке да чертежам! – фыркнул Тюфяев, небрежно размазывая кашу по тарелке. – А у меня вот по-своему: ночью, знаете ли, спал! И пропустил все самое интересное! Убийство! А теперь хоть стой, хоть падай – никакого материала!

– Не обижайтесь на него, – с улыбкой вставил Бушмаков, кивая на журналиста. – У него работа такая: что-то копать, кого-то раскапывать.

Солье, лениво наблюдавший за разговором, медленно поднял руку, словно собираясь привлечь внимание к чему-то важному, и заговорил с легкой задумчивой улыбкой:

– Знаете, господа, иногда кажется, что сама жизнь любит играть с нами в свои странные игры. Вот возьмем хотя бы меня. Потерял багаж, застрял в этом… очаровательном месте, не успел встретиться с Григорием Михайловичем в Кяхте. И что же? Оказался в гуще таких событий, что поневоле задумаешься о случайностях.

Кениг недовольно поморщился, а Бушмаков громко засмеялся, откладывая вилку и вытирая руки салфеткой.

– Да уж, месье Солье, – сказал он с улыбкой, в которой скрывались одновременно одобрение и легкая ирония. – У нас тут не жизнь, а самый настоящий театр. Но, знаете, роли у каждого свои. Вот взять хотя бы меня. Я, конечно, в главной роли – Кнуров из «Бесприданницы». Все думаю, как бы выгодней провернуть дело, да не забыть о закусках.

Он повернулся к Тюфяеву, указав на него с видимым удовольствием:

– А вы, сударь, – такой себе Нил из «На дне». Все порываетесь искать правду в грязи и не боитесь испачкаться. Наш достопочтенный инженер Кениг – это, несомненно, барон из «Смерти Павла I». Он уверен, что без четких чертежей и порядка ни один мост не устоит. Ну а вы, месье Солье, – герой какой-нибудь французской мелодрамы. За улыбкой на публику скрываете не иначе как целый чемодан секретов и парочку чужих грехов.

Бушмаков сделал паузу, обвел всех взглядом и, смеясь, добавил:

– Да, господа, наш Верхнеудинск мог бы стать сценой для целой антрепризы!

– Действительно напоминает тщательно срежиссированную театральную постановку, – заметил Тюфяев, обводя край стакана кончиком пальца. – Шпионы, убийство, гонки… настоящая смесь трагедии и фарса в угоду публике, требующей зрелищ!

Кениг, который до этого молчал, поправил манжеты:

– Осталось только узнать, кого позвали в постановщики.

Дверь кабинета приоткрылась, и в зал вошел Шеккер. Он остановился у двери, провел рукой по лбу, будто пытаясь стереть с него тяготы ночи, и оглядел присутствующих.

– Ну, господа, вы, конечно, уже слышали. Като… – пробормотал он с ноткой раздражения. – Одни неприятности. Весь штат теперь на допросе.

– Да уж, Владимир Павлович, и как ваш Карелин прохлопал. – Бушмаков встал из-за стола и заметил то ли с упреком, то ли с легким ехидством: – Молод, горяч. Но согласитесь, он знает свое дело. Если он ведет себя так, значит, ему есть на что опереться.

Шеккер раздраженно фыркнул, остановился и, стиснув кулаки, уставился в пол, пытаясь подавить нахлынувшее негодование, прежде чем заговорить.

– На что опереться? – огрызнулся он. – На что, по-вашему, он может опереться?

Бушмаков невозмутимо сложил руки на груди.

– Владимир Павлович, вы слишком переживаете, – мягко сказал он. – У Матвея Сергеевича свои методы, у вас свои. И если он копает, значит, ему есть что искать. И пусть ищет! Вот я, например. Пригрел у себя предателя… А ведь в людях-то я, кажется, разбираюсь и обвести меня не так-то просто. А Като? Работал у меня под боком. И что? Обвел вокруг пальца, а я и не понял. Но не в том дело. Мне другое интересно.

– Что еще? – нахмурился Шеккер.

– А что он хотел сказать Матвею Сергеевичу? – задумчиво произнес Бушмаков. – Ведь, как я понял, он намеренно искал встречи с ним. Почему? Что такого знал Като, что не успел рассказать?

Слова Бушмакова повисли в воздухе. Шеккер, услышав вопрос, закашлялся, затем отвернулся к окну, усердно наблюдая, как утренний свет медленно пробивается сквозь сизую дымку. На улице закипала жизнь: торговцы открывали свои лавки, откуда уже доносился запах свежеиспеченного хлеба. У колонки хлопотала женщина, осторожно наливая воду в блестящее ведро. Мимо неспешно проехала телега с молочными бидонами, гремя ободами по неровной мостовой. Возле трактира стоял извозчик, зевая и натягивая поводья усталой лошади.

– Что мог бы сказать Карелину Като? – пробормотал Шеккер, будто повторяя вопрос для себя. – Может, он хотел предупредить… или указать.

– Указать? – тут же уцепился Тюфяев. – Это уже интересно. На что именно?

Шеккер тяжело вздохнул и повернулся обратно к Бушмакову.

– Сложно сказать. Может быть, он что-то понял. Или узнал.

– Но что? – не унимался Тюфяев. – Почему Карелину?

– А вы, Федор Игнатович, – спросил Солье – всегда были так любопытны или это ваша приобретенная, профессиональная черта?

Он откинул салфетку и аккуратно положил ее рядом с тарелкой. Его взгляд на мгновение задержался на вазочке с вареньем, словно он размышлял, стоит ли продолжить столь изысканную трапезу, но вместо этого медленно встал.

– Это ведь очевидно. Потому что Карелин не просто жандарм. Он умеет докапываться до сути. Като, вероятно, считал, что именно молодой и нестандартно мыслящий офицер сможет разобраться в этом деле, довести его до конца.

– Или потому, что знал слишком много и чувствовал, что время на исходе, – тихо добавил Бушмаков.

Шеккер молча сел в кресло, а Бушмаков, обдумывая что-то свое, снова потер подбородок и заговорил, сменив тон на более деловой:

– Кстати, Солье, есть ли новости о вашей сделке? Мы ведь так и не смогли толком переговорить. Эта суматоха с Като спутала все карты.

– Новостей пока нет, – ответил Солье. – Спрос есть, но требуется время, чтобы выстроить правильные связи.

Бушмаков хмыкнул, откинулся в кресле и вытянул ноги. Его темно-зеленый сюртук, отделанный черным атласом по краям лацканов, обтянул широкую грудь. Рукой с массивным перстнем привычно поправил золотую цепочку часов, свисающую с кармана жилета.

– Спрос-то есть, – он небрежно стряхнул невидимую пылинку с рукава и с явной гордостью расправил манжеты безукоризненно белой сорочки, – но он имеет свойство уходить туда, где предложение приходит быстрее.

Солье приподнял бровь, едва уловимая улыбка мелькнула на его губах.

– Быстрое предложение, – сказал он медленно, – это часто компромисс качества. Но вы правы, Григорий Михайлович. Скорость тоже имеет цену.

– Кому нужнее, тот и заплатит больше, дорогой мой Антон.

– Но в нашем деле важнее всего доверие. Никто не предлагает такие партии и такие условия, Григорий Михайлович. Я надеюсь, вы понимаете, что я готов выполнить все в срок. Но для этого мне нужно немного больше… времени.

Бушмаков усмехнулся, но в его глазах блеснул холод.

– Время – деньги. Кому как не нам это знать.

– И точно! Как хорошо, что вы мне напомнили. Как раз жду телеграммы от банка. Надо бы проверить, не пришла ли.

Солье взял со стола свои перчатки, медленно натянул их и направился к двери, не оглядываясь.

– Простите, господа, но я просто вынужден вас просить, – заговорил Тюфяев. – Князь Борезе до сих пор стоит на месте, и мне совсем нечем порадовать редакцию. Может, мне написать о вашем расследовании? Это бы точно вызвало интерес!

Шеккер встал, словно его подбросило, и резко махнул рукой.

– Никаких статей! – сказал он так категорично, что Тюфяев невольно отступил на шаг. – Вы что, не понимаете, что это расследование? Любая публикация может испортить все дело! Даже намек.

Тюфяев сначала застыл, оглядывая комнату с видом человека, который не знает, куда себя деть, потом засеменил, подходя ближе к Шеккеру и дерганными движениями напоминая китайского болванчика – одну из тех кивающих фигурок, какие выставляют в витринах лавок.

– Ну позвольте, Владимир Павлович. Ведь дело-то серьезное, почему бы не привлечь внимание общественности? Я же могу обойтись без деталей. Только общая картина. Пару слов о Като, намек на загадочного убийцу… Вы не представляете, как это читается!

– Нет! – рявкнул Шеккер. – Никаких «пару слов». Вы даже не должны были знать об этом, понимаете? Я делился информацией только потому, что здесь собралась, так сказать, теплая компания. И Григорий Михайлович, к слову, пострадавший не раз.

Бушмаков усмехнулся, наблюдая за перепалкой, но промолчал. Тюфяев, однако, не собирался так просто сдаваться.

– Вы же понимаете, что редактор меня убьет, если я не отправлю материал! Мне нужен хоть какой-то эксклюзив.

– Эксклюзив? – Шеккер смотрел на него так, будто хотел вышвырнуть за дверь. – Хотите эксклюзив? Вот мой вам совет: пишите о погоде, о дрянном холодном лете, но не лезьте в то, что вас не касается. Если хоть слово о Като появится в вашей газете, я лично прослежу, чтобы вам больше некуда было писать. Это понятно?

– Ну зачем же так грубо, Владимир Павлович, – пробормотал Тюфяев, но больше настаивать не стал. – Я просто хотел помочь…

– Помочь? – Шеккер почти насмешливо прищурился. – Оставьте это, Федор Игнатович. Сыт по горло всякой помощью! И не мешайте тем, кто действительно занят делом.

Журналист растерянно кивнул и отошел в сторону, сжимая в руках блокнот. В комнате снова установилась напряженная тишина.

Бушмаков наконец заговорил, его тон был язвительным:

– Владимир Павлович, вы прямо гроза акул пера. Не рановато ли вы показали когти?

Шеккер бросил на него раздраженный взгляд, но промолчал, устало опускаясь в кресло. Взгляд его был отсутствующим, а голос, когда он заговорил, прозвучал неожиданно тихо:

– Я просто не хочу, чтобы это дело стало цирком. И без того слишком много лишних глаз и ушей.

* * *

Пока остальные постояльцы гостиницы наслаждались кулинарными изысками, Матвей сидел в управлении, склонившись над письменным столом и пощипывая подстриженную бородку. Затем, в порыве озарения, он провел рукой по волосам, слегка взъерошив их, но в тот же миг, кажется, пожалел об этом – рука быстро опустилась обратно на стол. Матвей пролистал записную книжку Като. Дежурившие в тот вечер агенты не могли вспомнить, как выглядел человек, принесший записку.

«Като, – размышлял он, – напал на караван Бушмакова, обыскал автомобиль итальянцев, и… ничего. Ничего не нашел ни в караване, ни в автомобиле. Что же он искал?»

Карелин мысленно отбрасывал одну теорию за другой. Контрабанда? Вряд ли. Если бы это была контрабанда, она наверняка не осталась бы незамеченной и не потребовала бы таких рискованных действий. Значит, это должно быть что-то небольшое, что можно спрятать где угодно.

Вспомнив о медальоне, который он нашел у склада в Кяхте, Матвей нахмурился. Солье утверждал, что видел похожие в Японии. Однако Елизавета сказала, что медальон не японский. Был ли все-таки Като связан с пожаром на складе? Но он же и помогал им с Аглаей добыть бензин у Левковича. Если его целью были итальянцы, зачем он помог? А караван Бушмакова? Матвей вспомнил, как сам сказал Като о том, что Бушмаков готовит караван. До того момента тот не знал об этом. Получается, внимание Като переключилось на Бушмакова после того, как Матвей сам дал ему наводку. Но что же тогда Бушмаков мог перевозить? «Что-то для той крупной сделки», – задумался Матвей. Он тяжело вздохнул, перевел взгляд на книжку и вернулся к изучению записей, стараясь найти в них хоть какую-то зацепку.

Несколько имен, мест и дат. Рядом – загадочные символы, которые Матвей сначала принял за пометки, но позже понял, что это мог быть зашифрованный текст. Одно из имен – «Бушмаков». Еще несколько записей касались неразборчиво написанной «цели», и Карелин напрягся, замечая, что срок истекает в конце июля. Шла ли речь о контрабанде или о чем-то другом, он пока не знал.

Матвей поднялся, убрал книжку в карман и, быстро натягивая мундир, обратился к ближайшему жандарму:

– Где сейчас Владимир Павлович?

Жандарм, немного смутившись, ответил, избегая прямого взгляда:

– В гостинице, Матвей Сергеевич. Сказал, что занят важным делом.

Карелин решил не терять времени. Он уже направился к двери, когда в помещение вошел курьер.

– Телеграмма от князя Борезе, – сообщил он, протягивая бумагу.

Развернув листок, Карелин пробежался глазами по строчкам. Весть была тревожной. Гонщики жаловались: их настигают другие экипажи, бензин все еще не доставлен, а дорога по-прежнему только одна – сквозь бурелом, канавы и заброшенные мосты. Матвей машинально сжал листок, задумавшись о словах Бартини, брошенных ему при аресте Като.

«Могут ли за недавними событиями стоять другие экипажи?» Мысль была навязчивой. Но как бы он ни старался связать факты, версия рушилась на главном: дороги для гоночных экипажей не было, и уж точно не по вине соперников итальянцев.

Перед входом в гостиницу Баткова хлопотал мальчишка с ведром, старательно поливал ступени, чтобы утренний ветер не запылил плитку. Из глубины двора раздавался негромкий говор – видимо, слуги готовились к встрече новых гостей.

Карелин поднялся по скрипучим ступеням и оказался в просторном вестибюле, где пахло свежевымытым паркетом и вчерашним ужином. За стойкой сидел управляющий – сухопарый человек в крахмальном воротничке. При виде Матвея он вежливо привстал, но сразу же вернулся к своим записям.

Матвей огляделся и сразу заметил Бушмакова. Тот стоял у дальней стены, беседуя с мужчиной в длинном черном плаще. Карелин замедлил шаг, стараясь не привлекать внимания. Бушмаков, словно почувствовав его взгляд, на мгновение напрягся, но тут же наклонился к своему собеседнику и что-то шепнул. Мужчина в черном бросил быстрый, почти мимолетный взгляд в сторону Матвея, затем плавно развернулся и исчез за дверями, ведущими к лестнице.

Матвей подошел ближе, но Бушмаков уже как ни в чем не бывало поглаживал трость, его лицо выражало лишь легкое любопытство. Из бильярдного зала, покачиваясь, вышел Шеккер. В руке он держал бокал, в котором медленно таял лед, оставляя на стеклянных стенках прозрачные разводы.

– А в управлении сообщили, что вы ушли по важному делу, Владимир Павлович, – холодно произнес Матвей, приближаясь к нему. – Мы тут ведем расследование, а вас и след простыл.

Шеккер, услышав упрек, резко вздохнул, словно собираясь сдержать раздражение, которое мелькнуло в его глазах.

– У нас что, новый порядок? Или вы решили примерить на себя роль начальника управления? – бросил он и нервно сжал губы, стараясь сохранить видимость спокойствия.

– Пока вы отдыхаете, происходят убийства, – не менее резко ответил Карелин, пристально глядя на него.

Глаза Шеккера недобро вспыхнули:

– Вы что, меня подозреваете? – воскликнул он обиженно. – Напоминаю, я не обязан перед вами отчитываться.

– Но обязаны перед законом, – сухо парировал Матвей, делая еще шаг вперед, чтобы их взгляды встретились на одном уровне.

Напряжение между ними стало почти осязаемым, как натянутая струна, готовая лопнуть. Но спор внезапно прервал Бушмаков, который появился сбоку с самодовольной улыбкой. Его манеры, как всегда, были бесцеремонными.

– Господа, господа, зачем же так горячиться? – с усмешкой начал он, легко хлопнув Шеккера по плечу. – А я вот только что имел занятный разговор. Связи, знаете ли, – великая сила.

– Какие именно связи, Григорий Михайлович? – уточнил Карелин. Голос его звучал спокойно, но внимательный взгляд был прикован к собеседнику.

– О, самые разные! – Бушмаков широко развел руками, словно охватывая невидимый список своих возможностей. – От посыльного в уездной конторе до самого господина губернатора. Думаете, шучу? А вот и нет. Список можно продолжать бесконечно, но, как говорится, зачем вам лишние подробности?

Карелин подался вперед, внимательно следя за словами и жестами Бушмакова. Его глаза сузились, будто он пытался выловить в общей легкости ответа что-то более существенное.

– И как же эти связи помогут и, самое главное, кому? – спросил он, на этот раз с нажимом, отчего тон стал куда менее дружелюбным.

– Как же кому? Да вам же и помогут, – с наигранной легкостью отмахнулся Бушмаков, как будто вопрос Карелина был смехотворен сам по себе. – Скоро экипаж князя поедет дальше. Это я вам обещаю. И возможно, не один. Проверну свое дельце и устрою себе отдых с развлечением: двинусь вслед за князем!

С этими словами он лениво откинулся на спинку стула, бросив короткий взгляд на Карелина, словно проверяя, какое впечатление произвели его слова. Матвей, впрочем, никак не отреагировал, только покачал головой.

И тут в вестибюль влетел Мухин. Плащ его был наброшен кое-как, ботинки заляпаны грязью, а дыхание сбилось так, что слова вырывались рывками. Он бросил быстрый взгляд на присутствующих, но, заметив Бушмакова, нахмурился и махнул рукой, подзывая Карелина и Шеккера.

– Матвей Сергеевич, Владимир Павлович, – шепотом заговорил он, едва те подошли, – это нельзя обсуждать при всех. Давайте отойдем. Бензин наконец-то прибыл… на склад… в Верхнеудинске. Нужно отправить его в Мысовую. Если Владимир Павлович поможет, все получится… Но тут важен полный контроль, иначе…

Когда все трое оказались у окна, подальше от других, Мухин продолжил, понизив голос до едва слышного шепота:

– Слишком много любопытных глаз и ушей. Нам нужно отправить бензин в Мысовую утренним поездом.

Он вытер лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже сероватую полоску пыли, и с тревогой посмотрел на Шеккера.

– Конечно, Сергей Львович, – с легкой улыбкой произнес тот. – Я получил сообщение и уже работал над этим, пока Матвей Сергеевич занимался расследованием убийства Като.

Карелин, до этого молчавший, выпрямился, пристально вглядываясь в Шеккера.

– Владимир Павлович, – начал он, – а как организована безопасность на складе? Сведения о шайке, которая орудовала в Кяхте, дошли в Верхнеудинск. Бандиты здесь. Главный у них Шаркун – беглый с Сахалина. Нужно быть осторожными. Бензин – это не просто груз, это и ценность, и опасность.

– Матвей Сергеевич, склад уже находится под охраной, и еще я поручил дежурному удвоить количество караульных. Смена будет каждые четыре часа. А на случай непредвиденных обстоятельств я договорился с местными казаками – они готовы выдвинуть патруль по первому сигналу.

– Хорошо, а что с транспортировкой? – спросил Мухин. – Утренний поезд – наш единственный шанс. Если что-то пойдет не так…

Матвей снова постучал пальцами по столу, его лицо оставалось сосредоточенным.

– Да и по дороге может случиться все что угодно: нападение, саботаж, пожар. Как вы собираетесь это предусмотреть?

Шеккер выдержал его взгляд, прежде чем ответить. Тон стал твердым, почти холодным.

– Вагон с бензином будет закреплен ближе к локомотиву. В случае нападения его проще защитить. Я выделю человека для сопровождения – надежного, проверенного. Он будет следить за грузом лично.

Мухин, уже расслабившись, все же бросил последний вопрос:

– А ваши люди к этому готовы? Знают, как обращаться с таким грузом?

– Уверен, – отрезал Шеккер. – Я сам их инструктировал. А для дополнительной безопасности мы не будем раскрывать никому точное время погрузки. Даже рабочие узнают об этом за час до начала.

– Думаю, что неплохо было бы связаться с князем Борезе или с главой Мысовой, чтобы он оказал дополнительное содействие, – вставил Матвей.

Шеккер улыбнулся, но его тон остался деловым.

– Благодарю, Матвей Сергеевич, но уверен, что все пройдет гладко. Главное, чтобы поезд не задержали где-нибудь в пути. Учитывая состояние дорог и погоду, рисков хватает.

Мухин снова заговорил, тихо, размышляя вслух:

– Нам бы только добраться до Мысовой. Но… – Он замолчал, затем медленно перевел взгляд на Шеккера. – По дальнейшему пути следования князя до сих пор определенности нет.

Мухин вздохнул так тяжело, что, казалось, вместе с воздухом из легких у него улетучились и последние надежды. Он как-то весь согнулся и пробормотал с видом мученика:

– Сегодня Григорий Михайлович обнадежил, что скоро все проблемы будут решены. Но что именно он имел в виду – этого не сказал. Завтра на рассвете я буду на станции. Хочу лично убедиться, что погрузка прошла без проблем. Владимир Павлович, – он пристально посмотрел на Шеккера, – надеюсь, ваши люди не подведут.

– Не подведут, – твердо заверил Шеккер. – Можете на меня рассчитывать.

Матвей, склонив голову набок, задумчиво потер подбородок, прежде чем негромко предложить:

– Надо бы у Бушмакова уточнить, что он имел в виду, говоря о дороге для автомобиля князя. Может, он что-то знает, чем мы могли бы воспользоваться.

Он оглянулся на кресло, где сидел торговец, но того уже там не было. Шеккер недовольно поморщился и глухо пробурчал:

– Бушмаков – человек непостоянный. Слишком многое знает, но редко говорит по делу. Однако если он что-то придумал, рано или поздно об этом станет известно.

Мухин, немного успокоившись, кивнул на прощание и вышел, оставив Карелина и Шеккера вдвоем. Матвей подошел ближе к Шеккеру, его лицо стало более серьезным. Он развернул перед ним список вещей из каравана, который ему предоставил Бушмаков.

– Владимир Павлович, мы упускаем что-то важное, – тихо сказал он. – Като нанял людей и напал на караван. Зачем? Он искал что-то конкретное, и я должен выяснить, что это было.

– Матвей Сергеевич, вы уже проверили список. Бушмаков тоже ничего не заметил. – Шеккер пожал плечами. – Может, это было что-то незарегистрированное?

– Или нечто настолько неприметное, что никто не придал этому значения. Но что? – Матвей откинулся в кресле, глядя в потолок. – Нужно выяснить, что Като искал в автомобиле князя. Может быть, он искал не вещи, а какие-то документы? Или письмо, которое случайно затерялось в багаже?

– Мы не можем обыскивать автомобиль князя без разрешения. И вы это знаете, – покачал головой Шеккер.

– Но это не все. Нам нужно установить связь между Като и теми, кого он нанял. Если эти люди еще где-то поблизости, мы должны их найти. И главное, нужно понять, о чем он хотел поговорить со мной. У вас есть люди, чтобы дать их в помощь мне? Мне нужны хотя бы трое, чтобы все проверить.

Шеккер скептически прищурился.

– Матвей Сергеевич, я уже говорил, что большая часть моих людей занята охраной склада и бензина. Но я постараюсь выделить кого-то. Одного, максимум двух человек.

Карелин кивнул, но в его взгляде мелькнуло недовольство.

– Этого будет мало. Мы теряем время. Мне нужны не только помощники для осмотра каравана, но и люди, которые будут искать нападавших. Те скрылись, но, если мы начнем действовать сейчас, шансы их найти еще есть. Они могут быть где угодно – на рынке, в трактирах, за городом. Владимир Павлович, мне нужны ваши агенты.

Шеккер сжал губы в тонкую линию, будто взвешивая слова Матвея.

– Я выделю вам троих, – наконец сказал он. – Но поймите, Матвей Сергеевич, это предел. Больше людей у меня просто нет.

Матвей вернулся в бильярдную, где пахло мелом и сукном. В этот час здесь было пусто, только тонкие лучи света из высоких окон падали на стол, разделенный углами и линиями игры, как жизнь – противоречивыми последствиями событий. Матвей облокотился на бортик, медленно провел рукой по гладкой поверхности. Его пальцы нащупали оставленный кем-то кий, и он машинально поднял его. Матвей поставил биток на сукно, отступил на шаг и взялся за кий. Сначала он поместил его слишком высоко – фальшивый прицел. Затем прицелился ниже, совмещая линии, угол, центр шара и направление удара.

«Мало знать, где истинная точка прицела, – подумал он. – Нужно еще ударить так, чтобы все сошлось».

Он наклонился, наблюдая за мнимым движением шара. В игре, как и в жизни, идеально чистых ударов не бывает. Часто приходится исправлять фальшивое положение на ходу, менять планы, добиваться результата, даже когда кажется, что все идет не так. Но это дело он не оставит. Даже если придется целиться и бить вслепую, он найдет верный угол.

Матвей вышел, вновь оказавшись в холодном коридоре гостиницы. Открыл дверь своего номера, не зажигая света, прошел к кровати и взял с вешалки старый пиджак. Ему нужно было переодеться, чтобы не выделяться.

«Като работал на немцев, – продолжал он размышлять. – Но почему? Почему он выбрал Германию, а не Японию? В конце концов, Япония только что одержала победу в войне с Россией. Логично было бы, если бы он работал на них».

Матвей задумчиво поправил шляпу перед треснувшим зеркалом. У него было несколько версий. Возможно, у Като имелись личные связи в немецкой разведке, или те сделали ему предложение, от которого он не смог отказаться. А может, японца завербовали, шантажируя какими-то тайнами из его прошлого. Немецкая разведка действовала умно и агрессивно, и Като, несомненно, был полезным активом в их игре.

Но что именно он искал? Карелин натянул перчатки и застегнул пальто, еще раз проверив карман, где лежала его записная книжка.

«Письмо? Шифровку? Какие-то документы? Это могло быть что угодно. Возможно, дипломатическая переписка, раскрывающая планы России в Азии. Или данные о японской разведке. А может, технические чертежи, которые могли бы заинтересовать немцев. Что-то важное, ради чего стоило рискнуть даже жизнью».

Он обернулся к двери и снова задумался. Немцы явно интересовались чем-то более важным, чем экономические маршруты. Их действия могли быть направлены как против России, так и против ее союзников – Британии или Японии.

Карелин повязал шарф и вышел в темный коридор. Его план был прост: поговорить с местными торговцами о контрабанде и исключить эту версию. Город, словно живой организм, дышал слухами и тайнами, и если кто-то что-то знал, то именно те, кто ежедневно преступает грань закона.

Спускаясь по лестнице, он пробормотал себе под нос:

– Если Като искал письмо или шифровку, значит, кто-то хотел скрыть эту информацию любой ценой. А если это немцы, то в такой игре ставки гораздо выше, чем мы можем себе представить.

Карелин шел по длинному коридору гостиницы, стараясь не обращать внимания на гулкие звуки своих шагов, отражавшиеся от пустых стен, когда из бокового прохода появился британский инженер Кениг, беззвучно и с той строгой четкостью, которая всегда была присуща его движениям.

– Я слышал о случившемся убийстве, – начал он, кивнув в знак приветствия. – Хотел бы сообщить вам, что вчера вечером я видел Бушмакова, который разговаривал с каким-то мужчиной в черном плаще. Нет, простите, это был черный пиджак. Да, определенно. Совершенно новый. И такие стоптанные шитые сапоги. Я обратил на них внимание, потому что верх у них был коричневый, а низ черный. В тот момент я не придал этому значения, но сейчас…

Карелин замер на месте и медленно повернулся к Кенигу. Казалось, он прикидывает, насколько важна информация, которую тот собирается сообщить, и стоит ли ей доверять.

– Говорите, господин Кениг, – произнес Карелин настороженно, но ровным голосом. – Вы расслышали, о чем они говорили? – спросил он, наклоняясь ближе.

Кениг покачал головой.

– Нет, разговор был слишком тихим, а я проходил на приличном расстоянии. Но то, как они выглядели, как-то… настораживало. Возможно ли, что Бушмаков был не просто расстроен, а разгневан? Особенно после его слов о предательстве Като.

Карелин молчал, обдумывая услышанное. Мысль о мести показалась ему не лишенной смысла. Бушмаков был вспыльчив поначалу, но затем стал чрезмерно равнодушен к японцу. Прежде чем он успел ответить, Кениг немного смягчил тон, будто пытаясь перевести разговор на нейтральную тему:

– Знаете, признаюсь, железные дороги у вас в России впечатляют. Даже в таких удаленных местах, как здесь, они построены с удивительным мастерством. Но что касается обычных дорог… Ужасное запустение. Именно это и тормозит ваш прогресс. Здесь невозможно двигаться быстро, если не по рельсам.

Карелин кивнул, проявляя вежливость.

– Благодарю за то, что поделились вашим наблюдением, – ответил он.

Слова Кенига о мужчине в черном продолжали вертеться в голове. Он уже выстраивал цепочку возможных связей: мужчина в черном, Бушмаков, Като, месть.

Коротко поблагодарив инженера за информацию, он направился дальше. Но коридоры гостиницы никак не желали оставаться пустынными – едва Матвей шагнул за угол, как из очередной двери на него вывалился Тюфяев. Журналист выглядел взволнованным и слегка помятым, будто его только что вытащили из пыльного архива.

– Матвей Сергеевич, добрый вечер! – начал он, вытаскивая из внутреннего кармана блокнот. – Я слышал о смерти Като… Что за жуткая история. Вы не могли бы хотя бы намекнуть, как продвигается расследование? Это было бы отличным материалом для редакции.

– Никаких статей, Федор Игнатович, – отрезал Карелин. – Мы уже обсуждали это. Любая публикация только помешает.

Тюфяев все же попытался возразить:

– Но ведь общественность должна знать, что происходит! Матвей Сергеевич, это же не просто убийство – тут замешаны гонки, караваны, контрабанда, интриги и, возможно… – он понизил голос, – международный скандал.

Карелин выдержал паузу, его взгляд стал холодным.

– Именно поэтому я говорю вам: никакой информации для прессы, пока расследование не закончено. Если вам нечем порадовать редакцию, напишите о погоде. Лето невероятно холодное.

Тюфяев совсем скис, быстро пролистал блокнот и, видимо решив сменить тему, спросил:

– Хорошо, хорошо… Но скажите, удалось ли что-то узнать о медальоне?

Карелин машинально сунул руку в карман и вытащил названный предмет. Его пальцы пробежались по шероховатой поверхности.

– Пока ничего. Но одно я знаю точно: эта вещица буддистская, не японская, – сказал он спокойно, глядя на медальон в свете тусклой лампы.

Глаза Тюфяева загорелись любопытством, он наклонился ближе.

– Буддистская? Ну конечно, буддистская! – Его голос был полон воодушевления. – Видите, я же вам говорил. А что, если это не просто украшение, а часть какого-нибудь древнего ритуала? Или… ключ к тайному заговору?

Карелин посмотрел на него с выражением досады и усталости. Он спрятал медальон обратно, словно отсекая дальнейшие рассуждения журналиста.

– Ваши догадки, Федор Игнатович, оставьте для своих заметок. Я еще не знаю, как он связан с этим делом.

Но Тюфяев не собирался сдаваться. Его глаза блеснули озорными огоньками.

– Матвей Сергеевич, а вы случаем не к Аглае Тимофеевне направляетесь? – Журналист ухмыльнулся, предвкушая, как Карелин смутится.

– А вам-то какое дело? – произнес Матвей сухо. – У меня свои задачи. Лучше займитесь собственными.

Тут Тюфяев понизил голос, как будто собирался рассказать что-то совсем уж скандальное.

– Вы даже не представляете, Матвей Сергеевич! Вчера вечером Аглая Тимофеевна получила записку. Ее принес какой-то мальчишка. После этого она куда-то ушла и вернулась уже поздно. Говорят, была совсем на себя не похожа!

Карелин, который уже собирался прервать поток его слов, замер.

– И что же это должно значить? – Матвей почувствовал, как нарастает беспокойство. И как этой девице удается во что-нибудь да ввязаться! Но теперь, когда в деле фигурировали убийства, ее привычная тяга к приключениям могла обернуться серьезной опасностью.

– Не знаю, Матвей Сергеевич, – продолжил журналист, явно наслаждаясь моментом. – Но вы ведь сами понимаете: записки, ночные прогулки – все это так… подозрительно, не правда ли?

– Вы слишком много фантазируете, – ответил Матвей. – А я, в отличие от вас, предпочитаю опираться на факты.

– Факты, факты… – Голос Тюфяева наполнился театральной драматичностью. – Пожар, буддистский медальон, нападение на караван, убийство Като… Цепочка, согласитесь, занятная. А медальон-то явно непростая побрякушка! Ритуалы, символы, тайные сообщества, шпионы… Кто знает, может, Като нашел информацию не на тех людей и хотел выйти на что-то крупное. А еще, знаете ли, странное совпадение. В ночь убийства кто-то из наших знакомых, так сказать, прогулялся. Случайность?

Матвей отвернулся, давая понять, что разговор окончен, но что-то из сказанного его задело. Он пошел дальше, едва сдерживая раздражение, но спустя пару шагов чертыхнулся и резко повернул в сторону комнаты Аглаи Тимофеевны. Подойдя к двери, он с силой постучал, выждал пару секунд и повторил стук, на этот раз громче.

– Кто там? – раздался за дверью приглушенный голос Аглаи.

– Карелин, – ответил он коротко.

– Подождите минуту, – сказала Аглая.

– У меня нет времени ждать, – отрезал Карелин, снова постучав.

Он сделал шаг назад, пытаясь успокоиться. Через несколько мгновений дверь приоткрылась.

– Что вы хотели? – спросила Аглая, не скрывая недовольства.

– Нам нужно поговорить, – сказал Карелин, стараясь держать себя в руках. – Это важно.

Аглая вздохнула, открывая дверь шире, и отступила в сторону, позволяя ему войти.

Комната встретила его полумраком – шторы были задернуты, из небольшой щели между ними падал на кровать мягкий свет. Легкий сквозняк колыхал тонкую занавеску, впуская в комнату еле слышный уличный шум. На спинке стула висело пальто, а рядом на полу стояли ботинки с налипшими на них комьями грязи.

Аглая присела на кровати. Темные волосы, обычно собранные в строгий и изящный узел, рассыпались по плечам. Серые глаза, глубокие и задумчивые, были устремлены в одну точку, но стоило ему войти, как в них мелькнуло что-то новое – тихая радость, смешанная с легким смущением. В этот миг Аглая не пыталась казаться великолепной красавицей, которая привычно ловит восхищенные взгляды на балах и приемах. Напротив, ей было удивительно спокойно от присутствия Матвея, и, наверное, оттого ее щеки порозовели, когда она вдруг поняла, что он смотрит на нее. Смутившись, она поднялась навстречу, пытаясь придать себе более опрятный вид. Она провела рукой по растрепанным волосам, поправила край своего дорожного костюма, но эти жесты были скорее символическими, чем необходимыми.

– Матвей Сергеевич, – проговорила она слабым голосом. – Что случилось?

Матвей закрыл за собой дверь и, сложив руки на груди, спросил, не скрывая беспокойства:

– Лучше скажите, что случилось у вас. Где вы были вчера вечером? И почему снова рискуете, вместо того чтобы держаться подальше от всего этого?

– Это было личное, – ответила она после долгой паузы. – Просто… дело, которое я должна была уладить.

– Личное? Кто прислал вам записку?

Она подняла глаза, взгляд был полон горечи.

– Матвей Сергеевич, – ее голос дрожал, – мне не следовало ввязываться в эти приключения… Все это из-за меня! Като и его бедная невеста, у которой я только что была… Она так переживает, а я… я только создаю новые проблемы.

Карелин замер на мгновение, увидев хрупкость и ранимость Аглаи, обычно скрытые дерзкими манерами. Девушка смахнула слезу, прежде чем продолжить:

– Раньше я боялась поездов, а теперь понимаю, что автомобили еще хуже. Они гудят, шумят, будто хотят всех разогнать с дороги. И пугают больше, чем паровоз. Все это… оказалось совсем не таким, как я представляла. Я думала, что это будет захватывающе. Но оказалось иначе. Эти автомобили… Они не только пугают, они страшны. Люди вокруг смотрят на них, как на чудо, а мне казалось, что они вот-вот вырвутся из-под контроля и врежутся куда-то.

Ее руки задрожали, когда она продолжила:

– Дорога была ужасной. Грязь, ухабы, тряска… Я думала, что еду за интересной историей, а оказалась в полной неразберихе. И на этот караван напали. Я не знала, что все так обернется. Думала, это будет развлечение. Но теперь понимаю, что была не права. И… мне страшно, Матвей Сергеевич. Я… не думала, что это будет так. Я просто хотела быть полезной, узнать что-то важное, но все вышло из-под контроля.

– Теперь вы знаете. И в следующий раз подумайте дважды, прежде чем ввязываться в подобные авантюры. Но… постойте, вы боялись поездов. А Кениг сказал, что железные дороги в России гораздо лучше.

– Матвей Сергеевич, вы о чем? – тихо переспросила она.

– Извините, но мне срочно нужно на телеграф.

Аглая смотрела вслед Матвею, удивленная его безразличием. Еще секунду назад казалось, что он переживает за нее, но теперь эта мысль, едва мелькнув, растаяла. Она невольно провела параллель. Тот француз, представитель чайной компании Катуаров, всегда изыскан и обходителен. Ах, маменька когда-то предупреждала ее об опасностях таких мужчин, о том, что от голубоглазых только беды. Но вчера, когда Аглая возвращалась поздно вечером, Солье встретился ей на лестнице. Он ничего не спросил, не попытался выяснить причины ее состояния, но подал чистый батистовый платок, угадав, что он ей пригодится. Его молчание оказалось куда красноречивее, чем любые слова. Сравнение напрашивалось само собой. Один оставлял ее страдать в одиночестве, а другой освобождал от тяжести сомнений.

А сам объект нечаянных женских раздумий уже шагал прочь, подгоняемый мыслью, которая только что пришла ему в голову. Матвею нужно было срочно отправить сообщение генерал-губернатору Моллериусу. И как он не догадался раньше!