Обратно Чернов гнал так, словно куда-то опаздывал. Он разговаривал мало, был задумчив, привычно нервничал из-за пробок. Серёга, сопровождавший нас на своём «Вольво» по пути немного отстал, а я так и не смогла понять зачем он вообще за нами таскался. Подъехав к своему ресторану, Лёнька сказал устало:

– Зайдём, поужинаем.

Я покладисто последовала за ним – мы вошли в зал, я задержалась у барной стойки, Чернов прошёл немного вперёд и тут я неожиданно уловила слева какое-то движение.

Это был он. Парень в бейсболке. Он шёл прямо на меня, целеустремлённо, уверенно, и металлические глаза его были похожи на большие бездонные ямы со скопившейся на дне тухлой водой. Я вспомнила наконец, где встречала такие глаза, но было уже поздно.

В руках у парня был пистолет и чёрное дуло его тоже напоминало яму – могильную. Не успевая ни крикнуть, ни отскочить, я метнулась взглядом к Лёньке – он видел всё, но ничего не мог сделать, слишком далеко находился, успев отойти к сцене, – и в этот момент меня что-то толкнуло, больно, сильно, и я полетела на пол, увлекая за собой стул.

Громкое «бах» в ухе. Кто-то закричал. Зазвенела разбитая посуда. Кто-то грохнулся рядом со мной на пол и тут я, почувствовав, что могу шевелиться и повинуясь невиданному доселе, жгучему желанию жить поползла под стол, стремясь оказаться как можно дальше от ног в светлых кроссовках: именно они несли смерть. Тут же прибежали блестящие туфли и добротные чёрные ботинки. Рядом оказались какие-то совсем уж немыслимые штиблеты и почему-то лодочки на каблуках.

Гвалт, визг стоял невыносимый, в ушах звенело, а я всё поджимала и поджимала под себя ноги, мечтая превратиться в хамелеона и улизнуть незаметно, когда вдруг раздался ещё один оглушительный выстрел и чёрные ботинки переплелись с кроссовками – повалились, и я с ужасом увидела, что ботинки эти принадлежат Лёньке, а кроссовки – убийце, и что Лёнька заваливается в сторону, а на белой рубашке его маковым цветом зацветает огромное красное пятно. Тут голову заволокло дрожащим туманом – мозг отказывался осознавать произошедшее – и я почувствовала, что теряю сознание, проваливаясь в спасительное небытие.

Очнулась я, как показалось, быстро. Кто-то неласково трепал по щеке, приговаривая:

– Ирка! Приди в себя! Ну же, Степанова, возвращайся!

Я хотела было возмутиться, объяснить, что мне не нравиться имя «Ирка», но язык был наждачным – не слушался, да и глаза разлеплялись с трудом. Чувствовала я себя так, словно накануне немало выпила – во рту помойка, слегка подташнивает, саднит горло, давит в висках, в общем, состояние, прямо сказать, неприятное.

– Ирка! – сверлил голос. – Живая что-ль? Давай, давай, открывай глазки, не то ещё нашатырки понюхаешь.

Нашатырь нюхать не хотелось – глазки пришлось открыть.

Надо мной стоял Стас (Ольгин гражданский муж) в белом халате и радостно улыбался, тряся у меня перед носом вонючей ваткой.

– Ты как здесь? – прохрипела я.

– «Скорую» вызвали? – вопросом на вопрос ответил он, и я пожала плечами, так как знала совершенно точно, что я никого не вызывала.

Сознание возвращалось в бренное тело постепенно, понемногу выдёргивая из реальности знакомые предметы. Вот кресло, стол, распахнутая тумбочка у дверей – Лёнькин кабинет, а я лежу на диване.

Лёнькин кабинет… В голове мелькнула какая-то догадка. И тут я вспомнила! Чёрные ботинки, светлые кроссовки, маковое пятно на груди… Желудок сжался, сердце заухало глухо и медленно.

– Ста-ас, – робко позвала я и собственный голос показался мне чужим и жалким. – Он умер, да?

– Умер, умер, ничего уже не поделаешь, – согласился Стас и посмотрел на меня с жалостью. В его словах было что-то безнадежное и окончательное.

– Что ты такое говоришь? – прошептала я, понимая, что ничего уже нельзя отмотать назад, переиграть, изменить.

– Ир, ну не доводи себя, ладно? Умер и умер, туда ему и дорога… Простреленное сердце такой себе диагноз… Лечению тяжело поддаётся, возможен летальный исход. Эй, Ирка! Ты хоть не умирай! Труповозку всё равно одну заказали!

– Что ты такое говоришь? – сипло повторила я и вдруг выкрикнула ему в лицо с невесть откуда взявшейся силой: – Этого не может быть! Нет! Этого не может быть, слышишь?!

Черные ботинки, светлые кроссовки, маковое пятно на груди – в ушах опять зашумело, тело стало ватным, голова закружилась и спасительное небытие вновь замаячило на горизонте.

– Эй, малышка, я живой, – раздался откуда-то сбоку Черновский голос.

Он тут же возник передо мной – заросший, бледный и почему-то голый. Не совсем голый, в одних штанах, без рубахи.

– Пациент скорее жив, чем мёртв, – весело процитировал Стас, поймав мой растерянный взгляд.

Кровь прилила к лицу, на глазах выступили злые слёзы. Вот он какой! Надо же! Издевается!

– Ты мстишь мне что ли?! Я тебя ненавижу! Идиот! Я сама тебя сейчас убью! – я попыталась вскочить, но была удержана Стасом.

– Уймитесь, больная. И определитесь уже…

– Ах ты, подонок! Шкура продажная! Сколько он тебе заплатил, урод? Спиннинг пообещал? Удочку?! Шапку Мономаха? – проорала я и запустила в Стаса первым, что подвернулось под руку – небольшим медицинским флакончиком тёмного стекла.

Пузырёк попал в цель – по комнате тут же поплыл густой, тяжёлый запах нашатыря.

– Я тебя щас госпитализирую! – пригрозил Стас, отряхиваясь. – Как буйно помешанную! Будешь потом в дурке сидеть! Никто мне ничего не обещал! И обещанного не отдали…

– Какого чёрта ты наврал, что он умер?! – рявкнула я, игнорируя упрёк.

Стас недоуменно посмотрел на Чернова. Тот, согнувшись, хохотал – почти беззвучно.

– Да киллер твой умер, – нервно пояснил Стас, сообразив наконец в чём дело. – Убит выстрелом в сердце!

– Какое мне дело до какого-то киллера, если я видела, как весь в крови, упал на пол мой любимый мужчина?! – возмутилась я, еле живая от пережитого.

– Да это не его кровь!

– Кто упал? – тихо спросил Лёнька, разом перестав хохотать.

– Ты упал, идиот!

– Не-е-ет, – ласково протянул он, присев на корточки рядом с диваном. – Только что ты называла меня по-другому.

– Я пойду, да? – вмешался Стас, которому никто не ответил.

– Придурок? – приподнялась я.

– Нет, милая. Совсем-совсем по-другому, – улыбнулся он, останавливая на моём лице открытый и радостный взгляд.

– И не вспомню сейчас.

– А я напомню тебе. – Он приблизился, заглянул в глаза. – Там присутствовало слово «любимый».

Складка между бровей углубилась, взгляд стал совсем мальчишеский.

– Да, я люблю тебя, Чернов, – пошептала я, сдавая оружие.

– Не стоит так официальничать, малышка. Тем более что тебе пора привыкать к этой фамилии.

– Привыкать?

– Конечно, – сообщил он почти сердито. – В скором времени тебе придётся сменить на неё свою.

– Придётся? – хохотнула я.

– И не спорь, – отрезал он напряжённо, и только тут я догадалась – выступать в несвойственной для себя роли просителя Чернову претит.

– А если я откажусь? – всё же попыталась я поломаться. Он недоуменно посмотрел на меня, и я поняла – повторять не станет. – Буду полной дурой! – сама себе ответила я и нагло заявила. – Только для этого потребуется белое платье, фата, лимузин и трёхэтажный варварский торт!

– Какая пошлость! – улыбнулся он и крепко-накрепко припечатал меня к себе.

Через два дня мы собрались у Мигули в кабинете. Помещение, не смотря, на сложившиеся в моём сознании образы полицейских застенок – с тёмными зарешеченными окнами, стенами, крашенными зелёной масляной краской, затхлым воздухом и капающими с потолка каплями – вовсе таковым не являлось. Как видно, свои знания о подобных местах, я почерпнула из глупых сериалов, да ещё перемешала их в голове с темницами замка Иф, потому что сидели мы в светлой, чистенькой комнате со свежим ремонтом, больше похожем на какой-нибудь средней руки офис, чем на кабинет следователя.

Мигуля вписывался в интерьер плохо, особенно в своём сегодняшнем виде – серый твидовый пиджак и трубка мало подходили ему. Зато стало заметно, что он вовсе не такой молодой как всем кажется поначалу – о его возрасте ябедничали мелкие морщинки на лице, да мудрые, совсем стариковские глаза. Но он старательно пытался изображать Шерлока Холмса, вышагивая из угла в угол и покусывая мундштук. Хорошо хоть, скрипку не догадался прихватить.

Лёньку его перемещения веселили, его вообще всё веселило в последнее время, и сейчас он поглядывал на капитана с улыбкой, вальяжно откинувшись на спинку кресла. Я же, напротив, была серьёзна. Сидела скромненько на своём стуле со скорбным видом Марии Магдалины – на лице ни грамма косметики, волосы свободно спускаются по плечам, глаза опущены долу – воплощённая кротость и женственность.

– Ну что, начнем? – перебил мои фантазии Мигуля, которому надоело паясничать. – . Как следует из этих бумажек, – капитан презрительно ткнул пальцем в протоколы, лежащие у него на столе, – вы плохо понимаете кого застрелили в ресторане?

Тут надо оговориться, что последние пару дней мы только тем и заняты были, что давали показания неразговорчивым дяденькам в гражданской одежде, но с такими суровыми лицами, что даже мой нетренированный глаз безо всяких погон разглядел в них звания не ниже майорских. Впрочем, дяди были очень вежливы, но чересчур уж привязчивы, потому я, забыв о своём кротком образе, без всякого уважения к капитану, рявкнула:

– И где вас только растят на наши налоги!? Вы же пригласили нас, чтобы объяснить! Зачем опять спрашиваете!?

– Ну и характерец… Не поторопились с выбором? – спросил Мигуля у Лёньки, тот улыбнулся шире, но промолчал. – Хорошо, хорошо… – задумчиво покивал следователь и вдруг предложил, – не хотите ли чаю? Настоящий, английский. Я заварю.

– Вы бы, Андрей Андреич, кота за причинное место не тянули.– Неожиданно посерьёзнел Лёнька. – Видите же, девушка нервничает…

Мигуля, послушавшись его, неторопливо принялся за рассказ:

– Жил-был один маньяк, убил он четырнадцать несчастных девочек, но поймать его не могли, улик он не оставлял, вся полиция с ног сбивалась. Это вы, конечно, без меня знаете, как и то, что пятнадцатой жертвой оказались вы. Так уж вышло, Ирина Николаевна, что вы ему приглянулись тогда. И как приглянулись! Он совсем одурел, полюбив вас своей необъяснимой маньячной любовью. Не то что он бы вас не убил в итоге, убил бы, даже не обольщайтесь, но просто изнасиловать вас ему было мало. Впрочем, вы и сами читали дело, о своих чувствах к вам он поведывал даже следователю. А уж что доставалось его жене – словами не описать. Любое письмо, любое свидание с попавшим в заключение мужем, которого она заочно простила, были для неё пыткой – ведь он не уставал рассказывать ей о своей безответной любви. Конечно, в ней зрела, росла и крепла ненависть, сильнейшая ненависть к вам, такой прекрасной и недосягаемой.

– Это она? – ахнула я.

– Слушайте, – нахмурился Мигуля. – Вы ведь были у неё?

– Да…

– Есть одно обстоятельство… Наверняка, должны были заметить. Видели фотографии на стене?

– Да. Там он… маньяк, – я замолчала, неизвестно чего испугавшись.

– Угу, – жестом фокусника капитан извлёк из ящика стола фотографии, которые висели у женщины на стене. Без рамок они выглядели ещё более выцветшими и какими-то осиротевшими. – Теперь это вещдоки. Посмотрим?

– Глаза, – усмехнулась я, сообразив, куда он клонит. – Ну конечно. – Фотографии было две. С одной на меня смотрела счастливая женщина, в объятиях любимого мужчины с серо-металлическими глазами, а на другой – та же женщина, не менее счастливая, с маленьким свертком на пороге роддома, перевязанным голубой ленточкой. – У него были отцовские глаза.

– Вот вы и догадались, – удовлетворённо заметил Мигуля, и, отклонившись в кресле, расслабленно закурил – на этот раз обычную сигарету.

– Она говорила, что родилась девочка, – невесть зачем принялась оправдываться я.

– И соседка подтвердила, – поддержал Лёнька.

– Да, была и девочка, – согласился следователь, выпуская дым. – Она умерла в 8 месяцев. Какая-то мудрёная болезнь… В общем, не важно. Дочь у неё действительно была, соседка не могла это не подтвердить. Только вот спрашивали ли вы её про сына?

– Точно, – горько усмехнулась я. – Про сына никто не спрашивал. Мы и подумать не могли…

– Ладно – Леонид Александрович, – с укоризной перебил Мигуля, – он хоть мужчина, мужчин такие вещи обычно мало интересуют, но вы-то, вы… Это же любимая российская забава всех времён: голубое – мальчишкам, розовое – девчонкам. Ленточка. Ленточка, а вы не заметили.

– Не заметили. Как его звали?

– Антон. В морге сейчас Антон, а могли бы быть вы, Ирина Николаевна.

– Компьютер! – запоздало осенило Чернова. – У женщины был неправдоподобно дорогой компьютер!

– Да, – кивнул капитан, – он принадлежал сыну.

– Его мать попросила убить меня?

– Мать попросила? – удивился Мигуля. – Да бросьте. Чего она могла попросить?! Кто о таком родного ребенка попросит? Тем более она… Женщина, обладающая характером слизняка. Нет. Она его вырастила – этого было достаточно. До того, что вы на этой земле загостились, он и сам дошёл. Ненависть передаётся по наследству. Как и любовь. А вы мешали ему, ой как мешали, ведь со дня на день должен был освободиться его отец. Мать любит отца, а сынок мамашу, и он решает обеспечить ей счастливую старость – ведь ясно же, что пока вы живы, счастья ей не видать как своих ушей – папаша его окончательно на вас свихнулся, в этом смысле 15 лет за колючей проволокой ничего не изменили. Он решает, что избавившись от вас, разом избавиться от проблемы и воссоединит семью. В общем, расчёт верный, одна беда – не фартило парню. Вы, точно заговорённая, живой и невредимой выкарабкивались из всех передряг, а тут ещё и влиятельный покровитель объявился, способный нанять охрану. – Он внимательно посмотрел на Лёньку и со вздохом продолжил. – К этому времени всё у парня пошло наперекосяк. Отец освободился, но к матери не вернулся и вообще куда-то исчез. Мать сбегала в прокуратуру и заявила о пропаже отца… Ему бы отказаться от своих замыслов, но нет он продолжает всерьёз рассчитывать, что стоит вам умереть, к матери вернётся отец. Мать слегла от горя… Господин Чернов лютует, методично перетряхивая весь город… Сплошная черная полоса.

– И он раздобыл пистолет.

– Раздобыл. С деньгами у Антона не так чтобы очень, но на оружие хватило.... Интернет – большая помойка, при желании можно танком разжиться. В вашем случае его смерть будет квалифицирована как необходимая оборона… Как говориться, если убить убийцу, количество убийц в этом мире не изменится, – мягко проговорил Мигуля, и скинул мешавший ему твидовый английский пиджак. Забросил в ящик стола трубку. Прошёлся и, покопавшись в шкафу, извлёк оттуда ярко-синий прокурорский китель. Накинул его и ухмыльнулся.

– Все разрешилось, – безмятежно сказал Чернов, следя за капитаном очень напряженным взглядом. – Нам, пожалуй, пора.

– Увы, Леонид Александрович, уходить пока преждевременно, – ответил Мигуля чрезвычайно официальным тоном. – У меня остался к вам последний, самый интересный вопрос. Куда подевался пропавший маньяк?

– Кто знает, может и отыщите? – почти смеясь, передразнил Чернов.

– Может быть, – отчеканил мент.

Взгляды мужчин схлестнулись.

Всё вернулось на круги своя – капитан снова перестал быть союзником.