Я лежала в больнице, поедала вкусняшки и плохо понимала как действовать дальше. Нога болеть почти перестала, ушибы и ссадины потихоньку заживали, моя палата медленно заполнялась цветами, а я не знала что делать дальше.

В один из вечеров на душе стало совсем хреново – я выглянула за дверь, Серёга сидел в коридоре, мусоля в руках ключи.

– Что, сидишь? – глупо спросила я.

– Сижу, – безнадёжно вздохнул он и отложил связку.

– Зашёл бы ко мне, чайку бы попили.

– Не положено, – насупился он. – Лёнька мне за это голову оторвёт. Чем я буду тогда есть?

– Тоже верно, – вздохнула я и присела рядом. – Давно ты заметил, что я… как бы сказать… ему нравлюсь?

– Ты не нравишься ему.

– Нет?

– Ты не нравишься ему, – повторил он, закуривая свою электронную сигарету. – Разве так нравятся? Нравится… вот мне Леночка, – сказал он громко, так, чтобы услышала пробегавшая мимо медсестра. Она тут же стрельнула в него глазами и завиляла попой. – Или моей жене Джонни Депп. Да мало ли кто кому нравиться? Даже мне ты нравишься тоже, – дурашливо пропел он строчку из песни. – Нет, красота, ты ему не нравишься, тут другое. Он залип, понимаешь? Попал так, что сам не рад оказался. Я наблюдал за ним – вот, думаю, не повезло человеку. Надо же так влететь. И главное – не с чего ведь.

– Хорошо. Давно он «залип»?

– Да уж не вчера. Но точно не знаю – у мужиков не принято розовые сопли друг другу в жилетку лить. Полгода. Год. Не помню точно, но я стал замечать – что-то не то твориться. То, блин, как пацан шестнадцатилетний пускается во все тяжкие, то от баб шарахается. Я взял да и спросил, а он подпил тогда – ответил. Есть тут, говорит, одна… Соседка… Очень её хочу. Так в чём, говорю, проблема? Хочешь – вперёд. Не так, говорит, хочу. Ну, я скумекал, что влип человек.

Из процедурки показалась Леночка и с деловым видом продефилировала по коридору. Глаз у Серёги загорелся, к теме разговора он охладел. Леночка заинтересованно перебирала бумажки на столе, не забывая на нас поглядывать. Серёга чуть ли не облизнулся и глаз от медсестрички уже не отрывал. Та выглядела как ожившая эротическая фантазия всех мужиков – короткий халатик, густо подведённые глазки… В этой компании я явно была третей лишней.

Я вернулась в палату, посмотрела в окно и вдруг насторожилась. На парковке, возле главного корпуса, припарковался белый автомобиль. Водитель, одетый в серую куртку с капюшоном, вышел из машины и торопливо нырнул в одну из дверей, которых в старой больнице было великое множество. В фигуре этого человека было что-то знакомое.

Я почувствовала его. Не знаю как, но почувствовала. Интуиция, чутьё, нюх – называйте как хотите, но вдруг я отчётливо поняла что если сейчас же, сию секунду не уберусь отсюда, то к вечеру окажусь в маленьком двухэтажном здании на территории больничного городка. Том самом, в котором располагался морг. Подойдёт недовольный Мигуля и, откинув простыню, попрекнёт:

– Вот я же говорил. Допрыгалась.

Лёнька будет стоять рядом с лицом чернее тучи… Тряхнув головой, я высунулась из палаты и обомлела: Серёги на месте не было. Дверь в процедурку была закрыта. «Велено же – сидеть здесь, – сказала я сама себе, отгоняя наваждение». Но успокоиться не получилось, напротив, осмотрев замок своей палаты, я сообразила, что открыть его можно простой шпилькой и ещё больше заволновалась. Мигуля не зря говорил, что не стоит слишком рассчитывать на охрану. Теперь я склонна была ему поверить.

– Господи, что же делать? – взмолилась я и снова почувствовала: уже близко.

Вот человек со стальным взглядом поднимается по лестнице, застёгивая белый халат, вот пониже надвигает на свои необычные глаза шапочку, достаёт из кармана маску. Вот усмехается под ней – всё складывается как нельзя лучше, так легко затеряться в безликой белой толпе. Кто обратит внимание на ещё одного врача или санитара, промелькнувшего мимо? Кто услышит вскрик через стену? Кто узнает, чьё лицо скрыто под маской?

Спасение утопающих дело рук самих утопающих – твёрдо решила я и выскочила из палаты. Коридор был пуст. Стараясь казаться спокойной, я спустилась по лестнице и уловила за спиной:

– А где девушка из 318-ой? Кто-нибудь пациентку из 318-ой видел?

Я ускорила шаг и оглянулась мельком – человек в светлом медицинском костюме недоуменно крутил головой. Заметив меня, он направился в мою сторону, но не тут-то было – добежав до двери соседнего отделения, я быстро закрыла её и повернула торчащий из замка ключ. Казалась, за спиной бахают чужие торопливые шаги, но так ли это с точностью сказать не берусь, проверять было некогда. По ступенькам я скатилась кубарем, едва не сбив попавшуюся под ноги бабусю, но в фойе, на первом этаже остановилась. Оно было абсолютно пусто, гардероб стоял нараспашку. Не задумываясь о моральной стороне вопроса, я открыла решётчатую дверь и схватила первую попавшуюся в руки куртку. Пуховик оказался огромным, ярко-красным, совсем не подходящим мне по размеру, но мне было не до красоты – натянув его, я устремилась к выходу, отметив краем сознания, что в резиновых тапочках на голую ногу далеко по осенней слякоти не убегу. В предбаннике возле выхода были грудой свалены вёдра, мётлы, лопаты и – о, удача!– стояли удивительно чумазые мужские галоши сорок-последнего размера. Скинув сланцы, я переобулась, разом превратившись в Маленького Мука и, не медля ни секунды, вырвалась на улицу.

Покрутив головой, бросилась к воротам, торопясь оказаться от больницы как можно дальше. Бейсболка мелькнула вдалеке… Или показалось?! Я припустила быстрее с совершенно безумным выражением лица, не чувствуя ни боли в ноге, ни холода, ни усталости, преследуя только одну цель – спастись.

Волевым усилием сдерживая себя, чтобы не бежать и не привлекать тем самым ненужное внимание, я быстрым шагом заспешила вперёд, ещё не точно осознавая маршрут. Пометавшись по близлежащим дворам и убедив себя, что никто меня не преследует, я заметила, что прохожие поглядывают на меня с недоумением, а некоторые откровенно шарахаются. Выглядела я как пациентка сумасшедшего дома – торчащие из-под куртки пижамные штаны, безразмерные галоши на босу ногу, дикие глаза на белом от ужаса лице. Выскочила на автобусную остановку – в украденной куртке нашлась горстка мелочи, я смогла оплатить проезд и слегка согреть заледеневшие ноги.

– Болнычный городок, конэчная! – гортанно объявил водитель и я осознала что вернулась туда же, откуда так настойчиво удирала. Денег больше не было – пришлось выходить.

Навстречу попался мужик в кепке – громко закричав, я отскочила в сторону и запетляла по тротуару. Дядька слабо охнул и перекрестился мне вслед. Сообразив, что я просто шарахаюсь от всех встречных мужчин в кепках, я остановилась и, тихонько заплакав, медленно двинула вперед, вдоль дороги, плохо соображая куда иду.

В этом полупомешанном состоянии меня и настиг «Вольво», оттуда выскочил всклокоченный Лёнька – выражение лица не лучше моего. Сграбастав меня в охапку и запихав в машину, Чернов остался снаружи что-то беззвучно крича – звукоизоляция в машине была на уровне и всей его речи слышно не было, но одно было несомненно – товарищ злится. На душе как-то сразу потеплело, я успокоилась и откинулась на сиденье, подсунув ноги поближе к печке. За рулем сидел хмурый Серёга. На лице у Серёги наливался смачный фиолетовый фингал.

Чернов, не жалея, припечатал ладонью капот машины так, что она содрогнулась и выразился очень нецензурно, потом затих, успокаиваясь, а я улыбнулась, чувствуя себя абсолютно счастливой. Ноги начинало ломить – отходили, в онемевшие пальцы потихоньку возвращалась кровь.

– Чего лютуешь? Садись давай, – пригласила я, приоткрыв окно.

– Не могу, – хмуро отозвался он. – Боюсь, и тебе достанется.

– Не достанется, – смело ответила я.

– Ты вообще соображаешь, что делаешь?! – полез Серёга с претензиями, но я прервала:

– Он был там.

– Кто был?

– Какая разница? – не пошёл на контакт усевшийся в машину Чернов. – Беготню наводить гораздо опаснее…

– Думай что хочешь, но я знаю. Я просто успела… И вообще, что мне было делать?! Охраны нет, убийца бродит по коридорам…

– Да я на минутку отошёл, – обиделся Серёга

– Заткнитесь оба, – зло оборвал Лёнька. – Домой вези.

– Я, кстати, куртку украла, – доверительно сообщила я, – надо бы вернуть.

И эти двое, переглянувшись, загоготали.

Через три дня, после моего побега из больницы, мы собрались ехать к Нестеровой – жене маньяка. Я всё это время отлеживалась после небольшой простуды – моя беготня полураздетой по первому осеннему морозцу не прошла для здоровья даром.

Отношения наши Чернов стремился сохранить в том же русле – ровные, почти дружеские, лишь слегка разбавленные его многозначительными шуточками и намёками. Будто и не было тех его откровений в больнице, и головокружительно-жарких поцелуев, и неприкрытой ревности, и почти хозяйской защиты. Но кого он пытался обмануть? Мы оба знали, что рано или поздно окажемся в одной постели, либо перегрызём друг другу глотки. Электричество всё чаще и чаще промелькивало между нами; напряжение временами становилось столь сильным, что казалось, ударит гром. Ни думать о чём-то, ни обсуждать ничего серьёзного не хотелось; хотелось просто быть с ним, говорить неспешно, разглядывать, когда он стоял рядом и делал что-то совершенно обычное – варил кофе или резал хлеб. В такие минуты он, ежась под моими взглядами, играл дурачка: шутил, подкалывал, привлекал меня к ненавистной домашней работе, ненавязчиво выводил на откровенность. Терпения ему было не занимать и на мои провокации в виде расстёгнутой пуговицы на кофточке или чуть более обычного оголённых ног он почти не реагировал, только иногда, если уж совсем припекало, тихо просил: «Пойди погуляй». Я послушно уходила в другую комнату, гадая: чего он ждёт. А он, успокоившись, как ни в чём не бывало, звал назад.

Он безупречно себя контролировал, так безупречно, что я вдруг решила – будь что будет и, улучив момент, когда он варил кофе, подошла со спины и прижалась к нему всем телом. Он медленно развернулся и очень серьёзно посмотрев мне в глаза, осторожно поцеловал. Не знаю, что я должна была почувствовать, но чувствовала только, что внутри у него клокочет вулкан. Я ответила на поцелуй – может быть глупо, может быть неумело – как могла, но то, что произошло с нами в больнице, вдруг вернулось – он задышал резко, прерывисто, поцелуй стал жарким и он подсунул мне под ягодицы ладони, притянул к себе, показывая, как возбуждён. Башню у меня сорвало окончательно – я подалась вперёд, вцепилась ему в плечо одной рукой, а другую – всю пятерню – засунула за ремень его джинсов. Он сдавленно охнул и выпалил мне в лицо:

– Полегче! Я и так не могу…

Что он там не может – я выяснять не стала. К чёрту стыд! На кону – целый мир и, теряя рассудок от собственной смелости, как будто наблюдая за собой со стороны и удивляясь – я ли это? – я принялась торопливо сдирать с него рубаху. Он помогал, не отрывая от меня губ, навалясь всем телом, уложив прямо на стол – как в плохих порнофильмах, и тяжесть его тела была желанной, необходимой, и стон, сорвавшийся с губ – непонятно чьих – его или моих, они ведь стали единым целым, и его жажда, уже неконтролируемая, передававшаяся мне с каждым движением, касанием, дрожанием рук, и посыпавшиеся от моей блузки пуговицы – всё это было уже не важно. Надвигалось что-то неотвратимое и от этого было страшно и немножко весело – он пировал сейчас, как голодающий, дорвавшийся до еды, будто путник, наконец нашедший источник, словно в последний раз – и его эмоции передавались мне.

Всё должно было случиться уже вот-вот – моя грудь уже нахально торчала наружу, не стянутая бельём, набухшая от его ласк, и он, приглушённо рыча от нетерпения, путался в моих колготках, которые его безумно раздражали, а запрет лезть за ремень его джинсов был давно уже снят и я нагло пользовалась этим, отчего он ежился и клацал зубами… Всё должно было произойти, когда в дверь позвонили – требовательно, громко – он вздрогнул и посмотрел на меня расширенными от страсти зрачками. Потом, не отрываясь, приподнял меня со стола, прижимая к себе, и ногой захлопнул кухонную дверь – она шибанулась о косяк так, что вставленное в неё стекло чуть не вылетело. Вернув меня на моё ложе, он предупредил так, будто я пыталась сопротивляться:

– Открывать не будем, – и вернулся к своему занятию.

Я откинулась назад, покрываясь от его прикосновений мурашками, но настойчивый долбёж в дверь отвлекал. Тут же зазвонил телефон – в кармане его полуспущенных джинсов и он грубо выматерился куда-то в сторону. Снаружи долбились так, будто собирались ломать, к трели его мобильного телефона подключился мой, стало ясно, что завершить начатое спокойно не удастся.

Он ещё сопротивлялся некоторое время, но, в конце концов, терпение кончилось и у него – оторвавшись от меня и ещё раз ругнувшись, он рявкнул в трубку:

– Что?

Слов собеседника я не разобрала, но голос был явно Серёгин. Серёга был не в духе. Серёга орал.

Ещё немного полежав на мне – теперь его немалый вес доставлял ощутимый дискомфорт, – Чернов выпрямился и принялся натягивать джинсы. Орущего Серёгу в трубке он отложил, взгляд при этом продолжал блуждать где-то в районе моей груди.

Я выпрямилась и нажала «отбой». Привести себя в порядок даже не пыталась, тупо наблюдая за Лёнькиными бесплодными попытками негнущимися пальцами застегнуть рубашку – каждый раз получалось кособоко, не в свою петлю, – в итоге он так и оставил, прекратив сражаться с трясущимися руками.

– Оденься, – попросил он почти жалобно, я в ответ брякнула:

– Нет!

– Малышка, я сейчас рехнусь, – выдохнул он, снова прижимая меня к себе, чтобы не видеть торчащей в распахнутой одежде обнажённой груди. Так стало ещё хуже – его тело жило отдельно от него и вовсе не собиралось прерываться, руки сами по себе полезли мне под одежду, губы нашли мои и тут снова зазвонил телефон.

Волевое усилие, которое ему пришлось предпринять, чтобы оторваться от меня было сродни насилию над личностью, но он всё же совершил его и немедленно вышел из кухни – подальше от соблазна.

Через полминуты я услышала Серёгин голос – тот был уже на пороге. Возмущался ужасно, безошибочно определив по виду Чернова, чем мы только что занимались:

– Твою мать! Я готов был уже дверь ломать! Сказали бы, что всё в порядке и спокойно трахались! Откуда мне знать, что у вас тут творится, тишина как в морге. Я уж было решил, что вы неживые тут… Молчите как трупы… Сам же сказал в девять утра выезжаем.

– Жди в машине, – распорядился Ленька и вернувшись ко мне, заметил весело, – не судьба. Мы правда собирались выезжать..

И мы поехали в мой родной город. Почти всю дорогу я проспала, поэтому мне показалось, что доехали быстро, хотя дорога заняла больше четырёх часов.

Жена маньяка жила в двухэтажном, готовящемся к сносу бараке из почерневших брёвен с удобствами во дворе. В нём действовала система коридорного общежития – длинный, захламлённый и темный коридор тянулся вдоль всего дома, по обеим сторонам его была разбросана куча разномастных дверей. Пахло сыростью, по углам буйным цветом цвела плесень. Детские коляски вдоль стен мирно соседствовали с издающими неповторимые миазмы мусорными пакетами. Навстречу нам попалась толстая кошка и посмотрела на нас как на инопланетян.

– Её может дома не оказаться, день ведь рабочий, – почему-то шепотом предупредила я.

– Подождём, – пожал Лёнька плечами, и, сориентировавшись в хитросплетении номеров на дверях (которые, развешивал, похоже, какой-то чудак, так как после тройки сразу шла восьмёрка, а следом почему-то – двадцать четыре), постучал в нужную.

Открыли нам сразу, будто всё время стояли у порога, в ожидании, что кто-нибудь навестит.

– Нестерова Любовь Георгиевна? – бодро и уверенно осведомился Чернов, голосом, которым в кино обычно разговаривают положительные милиционеры.

– Да, – ответила бесцветная женщина и посторонилась.

Нашему приходу она не удивилась – не спросив, кто, откуда, впустила внутрь и встала посреди чистой, бедно обставленной комнаты.

Хозяйка, как и её жилище, производили тягостное впечатление: казалось, в её доме, как и в её глазах, навсегда поселилась беда.

Худая – болезненно худая женщина, заморенная, седая, с чёрными кругами вокруг выцветших, блеклых глаз. Она не была старой, нет, и морщин на лице немного – лет пятьдесят пять, не больше, но глаза выдавали, что жизнь ей выпала нелёгкая и в жизни этой немало пришлось пострадать – была в её лице какая-то тоскливая безнадежность и смирение, свойственная людям много перенёсшим и много повидавшим на своём пути.

Так и не дождавшись вопросов, Лёнька пояснил:

– Мы по поводу вашего… мужа.

– Я поняла, – бесстрастно ответила она, – сюда по другим поводам и не ходят. Только долг за коммуналку выбивать, но у них машины попроще будут. Хотя, скоро, наверное, и на такие заработают.

– Мы хотели узнать, – начал Лёнька, но женщина вдруг открыто посмотрела мне в лицо и грустно улыбнулась:

– Здравствуй, Ирина. Пришла, значит.

– Пришла, – согласилась я. – Вы первая, кто меня узнал.

– Как не узнать? Он тобой бредил. С ума сходил. Все эти пятнадцать лет.

Я молчала, не зная что на это сказать, а Лёнька потихоньку начал задавать вопросы:

– Вы ждали его?

– Ждала.

– Он не пришёл – и вы забеспокоились.

– Да.

– Почему из тюрьмы не встречали, ведь знали дату освобождения?

– Он не велел. Сказал, сам вернётся, только одно дело закончит.

– Вы знали, куда он пойдёт?

– Знала, – с вызовом посмотрела она. – Конечно, знала – и поехала за ним. Бродила по городу, ждала, искала. Думала, может, наткнусь. Куда там? Такой большой город… Столько людей… Я ведь не знала, Ира, где ты живёшь. Всё ждала, ждала. Ночевала на вокзале, по справке узнала адрес – ты даже фамилию не изменила. Ходила, смотрела за тобой – его всё не было. И я испугалась. Он должен был быть где-то рядом, должен быть, понимаешь? И тогда я пошла в прокуратуру. Рассказала, как есть… Пусть его найдут, живого, мёртвого – хоть какого. Пусть найдут и этот бред, наваждение длинною в жизнь закончится, наконец. Я всё честно рассказала следователю. Как его? Ушастенький такой капитан…

– Мигуля, – подсказал Лёнька.

– Да, Мигуля, – кивнула она, вытерев платком совершенно сухие глаза.– И слёз вот нет, – посетовала она горько, – выплакала уже все слёзы, кончились, по капле ушли. Да, Мигуля его фамилия. Молоденький такой, но добрый, внимательный. Обещал помочь. Ждите, говорит. Вот и жду. Я ему всё отдала. Фотографии, письма.

– Какие письма? – насторожился Лёнька.

– Из колонии, – пояснила Нестерова. – Знаете, ведь он очень много писал. Обещал вернуться, зажили бы по-человечески. И про тебя, Ирина, писал.

– Что про меня? – побелела я.

– Что ты – другая. Особенная. Не такая как все. Что он очень хотел бы снова тебя увидеть: твои глаза – женщины-ребёнка, ручки маленькие-маленькие, а такие сильные, – по памяти цитировала она, прикрыв лицо рукой. – Писал, что косичка у тебя тоненькая и белая, а взгляд, как у ангела – голубой, чистый, серьёзный…

– Достаточно, – перебил Лёнька, не пожелавший выслушивать весь этот бред. – Он был сумасшедший! Это ясно? Экспертиза не подтвердила это только потому, что обвинение рассчитывало, что ему вышку дадут. Высшую меру. Это же в деле невооружённым глазом видно. Да там не только прокурор, там и психиатр просил «не жалеть» и «наказать по всей строгости»…

– Да мне наплевать, сумасшедший он был или нет! – вдруг вскричала женщина исступлённо, выказав невероятные по силе эмоции. – Мне наплевать вообще на всё! Я люблю его! Люблю! И всегда буду любить. И ждать не перестану! Никогда-никогда! Слышишь? Я всегда буду его любить, – повторила она глухо, как мантру, так же внезапно успокоившись.

Чернов, ничего не сказав на это, отошел к стене, на которой висело несколько фотографий в рамочках. На одном из снимков были изображены двое – женщина в обнимку с мужчиной, улыбающиеся, живые, молодые и счастливые просто так, от своей молодости; на другом – та же женщина со свёртком-младенцем на руках, завёрнутым в белое кружевное одеяльце, перетянутое голубой ленточкой. Снимки были старые, выцветшие, провисевшие здесь ни один десяток лет.

– Это вы? – спросил Лёнька, заинтересованно разглядывая портреты.

Я подошла и встала у него за спиной. Нет, нет, это не может быть она – он что, не видит? Женщина – красивая, весёлая, с лучистой улыбкой, и мужчина рядом с ней такой же, ей под стать. Они даже неуловимо похожи… я вдруг замерла и вгляделась в его лицо, начиная понимать, узнавая.

– Да, – ответила она, помедлив, – это я. А это он.

– Но… но… – начала я, не вполне ещё осознавая, что собираюсь сказать.

– Я тоже была когда-то красивой, – проговорила она, усмехнувшись над моим выражением лица. – Мы тоже были когда-то счастливы. И он, – она подошла и любовно провела рукой по запечатлённому на картинке лицу с яркими, серо-стальными глазами, – он тоже был когда-то нормальным. Близким. Родным. Понимаете?

– Понимаем, – кивнул Лёнька.

– Да ничего вы не понимаете! – закричала она, снова выпуская бурю, таящуюся в хлипком теле, наружу. – Ничего вы не понимаете, и не поймёте никогда! Можете ли вы знать, что это – любить так, что больно? Что ненавидишь и его, и себя за это – и всё равно ничего поделать нельзя. Можете ли вы знать, что можно любить так, что убить готов – просто для того, чтобы перестать мучиться? Можете ли вы знать…

– Могу, – твёрдо перебил он, и стало понятно – может.

Женщина как-то сразу сникла, истерика прекратилась, не успев набрать обороты.

Чернов, посверлив её взглядом, отвернулся, отошёл в другой угол комнаты, к старому письменному столу, на котором стоял вполне современный компьютер.

– Технологиями новыми интересуетесь? – спросил Чернов, кивнув на него головой.

– Интересуюсь, – ответила она хмуро.

Лёнька подошел к компьютеру ближе, словно над чем-то размышляя, невзначай коснулся монитора, женщина испуганно дёрнулась и попросила:

– Не трогайте, пожалуйста!

– Почему? Боитесь, сломаю?

– Боюсь. Это очень дорогая вещь.

– Да, я знаю, – проговорил Лёнька задумчиво, – у меня такой же в кабинете.

– Вот видите, – сказала Нестерова примирительно, – не дай Бог сломается, он меня убьёт…

– Кто убьёт?

– Его хозяин. Мне друг дал попользоваться. Я взяла у него, чтоб можно было общаться… Вот, научилась. Вы знаете, он должен уже прийти, – переключилась она, – я думала даже раньше освободится за хорошее поведение, у него ведь было хорошее поведение… Я всё надеялась на условно-досрочное, но не случилось…

Мне вдруг стало невыносимо горько за неё – ну вот, ещё одна загубленная жизнь, какая там по счёту, шестнадцатая? Жизнь, где всё подчинено одной цели – ожиданию этой самой жизни. Он вернётся и вот тогда… Он будет любить, оценит, поймёт, осознает какой бриллиант ему достался. Да не поймёт и не осознает, Господи! Ну неужели нельзя остановиться, преодолеть блаженную нирвану фантазий и признаться себе самой – если, живя рядом, мужчина не понял и не оценил, то, потеряв, он изменится на неделю-другую, не больше!

– Так и произошло, – обиженно сказала она, будто разгадав мои мысли, – он не вернулся. То есть вернулся, но не ко мне. Он полюбил тебя тогда, веришь?

Я, конечно, не верила. Лёнька, видимо, тоже, потому что, зло усмехнувшись, сказал:

– Чушь. Когда мужчина любит, он насильно ни за что не тронет. Он просто был педофил, словил ребёнка и удовлетворил свои инстинкты животные, вот и всё…

– Он полюбил тебя тогда, – громче повторила Нестерова, вглядываясь мне в лицо.

– Хорошо, хорошо, – проговорила я, выставив вперед руки. – Пусть полюбил. Это сейчас не важно. Лучше скажите, вы знали про остальных девочек?

Она судорожно вздохнула, и я поняла – женщина не здорова. Она тоже была больна, больна душевно и не осознавала этого.

– Вы знали про остальных девочек? – повторил мой вопрос Лёнька. Нестерова опустила глаза, и он всё понял. – Значит, всё-таки он. Вы знали о них с самого начала, правда? Знали и ничего не сделали, – продолжал Чернов, набирая обороты. – Видели, как он готовиться, как следит за ними, замечали, как глаз у него горит – и молчали. Молчали, понимая, что не сегодня-завтра какая-нибудь женщина-мать снова потеряет ребёнка.

– Да, да, знала! И ничего не говорила – ничего! Вы бы его видели в это время. Он становился таким… таким одухотворённым, таким стабильным. А после – сытым, как… как…

– Насосавшийся вампир, – брезгливо подсказал Лёнька. – Ладно, идём… Не пойму, почему вас за укрывательство не посадили?

– Я соврала, – призналась она, низко опустив голову. – Сказала им, что не подозревала ни о чём.

– Угу. А без слов-то не видно…

– Вы не понимаете! – вдруг попыталась она оправдаться. – Он ничего не рассказывал. Не то что подробности – вообще ничего. Я могла только догадываться, подозревать.

– Ты знала, – бросил ей Лёнька в лицо и слова его прозвучали как оскорбление. – Идём, – добавил он куда мягче, в мою сторону. Их убил он. Никакого второго не существует.

– Второго? – насторожилась Нестерова. – Какого второго?

– Того, кто пытается убить мою жену, – пояснил Чернов, в одночасье женившись.

– Да нет, вы не понимаете, – принялась доказывать Нестерова, вся подобравшись, задрожав, – он не может… он же её любит, всю жизнь любил, как увидел.

– Тех четырнадцать девочек он тоже любил.

– Он… он… Господи! Это не он! Он же не собирался… Он не хотел…

– Значит, есть тот, кто захотел, – сказал Лёнька, продвигаясь к выходу, и вдруг задержался у фотографий на стене. – А у вас есть ребёнок?

– Д-да, – запнувшись, ответила женщина. – Была. Дочка. Она умерла, в младенчестве, не дожила и до года.

Выходя на улицу, Лёнька задержался около сидящей возле общаги бабки.

– Не знаете, у Нестеровой, из 24-ой была дочь?

– У Любки? Маньяка жены?

– Да. Так что? Не знаете?

– Я, милок, всё про всех знаю. Чай, не первый годок на свете живу. И всю жизнь на одном месте – в дыре этой. Так вот работаешь, работаешь, а потом – накося выкуси, получили жильё от завода, спасибочки. Нет, поначалу-то радовалась, дура, что от свекровки съехала – отдельная комната всё ж. А теперь вот кукую и никому дела нет…

– Была у Нестеровой дочь? – перебил поток красноречия Лёнька.

– Экий ты торопыга. Ну, была, была, Лизка, так что с неё взять? Померла она лялечкой, ещё ходить даже не начала, всё в коляске лежала. Сразу хиленькая родилась, оно и понятно с таким папашей… Хорошо ещё, что вовремя Бог прибрал, не то свою бы дочку и того… Ой, а какой с виду положительный был, ни чета нашим-то биндюкам, не пьёт, не курит… Лучше б пил и курил.

Лёнька, не дожидаясь окончания откровений, потянул меня за собой.

– Куда ты? – запротестовала я.

– Пошли, – шикнул он, – нашла свободные уши. Просто вечер воспоминаний.

Сообразив, что терпение его на исходе, я скоренько загрузилась в машину.