Свадьба была именно такой, как я всегда мечтала – белое платье, голуби, лимузин, сонм разряженных разноголосых гостей, трёхэтажный торт с женихом и невестой на макушке.

– Варварское великолепие, – потешался Лёнька, но покорно делал то, что ему полагалось делать: фотографировался с гостями, танцевал с невестой и целовался, когда кому-то в очередной раз становилось «горько».

Надоело нам от этого довольно быстро, и в очередном танце, когда улыбаться деятельному фотографу уже не было сил, муж вдруг предложил:

– Давай убежим?

– Давай, – сдалась я. – Я так устала…

– Что, наженилась? – хмыкнул он. – Я тоже. В следующий раз такой огород городить не будем. Сбегаем в ЗАГС – и всё.

– Угу… – устало согласилась я и тут же вскинула голову. – В следующий раз?!

– Слава Богу! Хоть одна искренняя улыбка за вечер, – засмеялся новоявленный муж. – Давай потихоньку к выходу…

А на улице было хорошо: подмораживало совсем чуть-чуть, зато, словно в зимней сказке, крупными хлопьями валил большой, пушистый снег. Плотное белое покрывало приглушило все звуки вокруг, изменило запахи, закрыло собой и луну, и звёзды, озарив пространство вокруг мягким, блестящим светом.

– Красотища какая, – восхитилась я. – Лёнь, ты посмотри. Видишь?

– Вижу, вижу, – отозвался он, совсем ничего не видя, – поехали домой.

– Домой? Но погоди… а как же номер для новобрачных? Всё убранство королевской опочивальни вместе с балдахином и золочёнными тапочками…

– Поехали домой, – вторично попросил он, и взгляд его стал таким настойчиво-нетерпеливым, что я чуть-чуть испугалась. Заметив это, он взял себя в руки. Подошёл, обнял и, упираясь носом мне в макушку, сказал доверительно: – Любимая, ты не бойся. Я и сам… Вот чёрт… балдахин меня добьет, это точно… Теперь, когда ты моя, остановиться почти невозможно… Поехали домой, пожалуйста…

Его накрыло ещё в подъезде и, едва мы вошли в квартиру, он вцепился в меня тут же, без перехода, грудью пригвоздив к двери, сжимая так, что я почти не могла шевелиться.

– Подожди, – попыталась остановить я, но куда там – в него словно бес вселился.

– Я не могу больше ждать, – с надрывом признался он, поднял голову и я содрогнулась.

В его лице было что-то мрачновато-звериное и тон… Господи! Тот же тон! Такой, какой я слышала в том подвале…

Лёгкое, томительное возбуждение последних дней схлынуло и утекло, точно вода в песок.

– Лёнь, отпусти…

– Пожалуйста, родная, пожалуйста… – прервал он, мало что соображая.

Руки его торопливо шарили по моему телу, забирались под юбку, дыхание со свистом вырывалось из груди, выражение лица было такое, точно ему очень больно. Совсем не тот человек, за которого я несколько часов назад выходила замуж!

Мягко, но с ощутимым внутренним напряжением преодолевая моё молчаливое сопротивление, он перенёс меня на кровать. Глаза его стали совершенно бессмысленные, зрачки расширились, силища в руках появилась недюжинная. Одежда полетела вокруг – и всё случилось.

Резкие поступательные движения… Нарастающий темп… Изнывающий хрип в ухо… Внезапно из него точно выдернули стержень – он охнул, и, как подкошенный, рухнул прямо на меня. Всё закончилось. Биение и судороги напрягшегося мужского тела прекратились. Стоны затихли, и в побелевшее лицо его стала возвращаться кровь.

Почувствовав моё трепыхание, он медленно оторвался, перевернулся на спину, пробормотав сиплым, совершенно чужим голосом:

– Прости…

Проснулась я рано – за окном ещё не рассвело, и комната тонула в утренней полутьме. Полежала, не открывая глаз, силясь понять, что же меня в такую рань разбудило, и, осознав, повернулась к мужу. Он не спал – смотрел на меня внимательно, и в лице его было всё: и страх, и раскаяние, и тревога, не было только озорных молчаливых чёртиков – моих знакомцев, смешливо подмигивающих мне оттуда, да всегдашней улыбки, за которой пряталась, порой, затаённая боль. Чуть приблизившись к нему и протянув руку, я осторожно прикоснулась к его щеке. Он быстро поднял взгляд, в котором плескались и вопрос, и надежда, а я ободряюще улыбнулась, поднялась, отчего-то совсем не стесняясь своей наготы, и пошла в ванную, предоставив ему возможность самому справляться со своими эмоциями.

Душевая кабина работала в режиме «тропический ливень» – она сначала недолго набирала воду, а затем обрушивала её прохладным водопадом на голову. Задрав голову, я подставляла лицо этим струям и ждала следующего потока воды, когда на плечо мне легла горячая его горячая рука.

Он стоял рядом как изваяние, решительно глядя мне в лицо. Меня словно обдало упругим теплом – от его тела исходила волна терпкого, первобытного возбуждения. Я сделала шажок назад, – в испуге, разгадав его мысли, – но не тут-то было, он, прожигая меня серьёзным, почти горящим взглядом, перехватил мои руки, впечатал грудью в стенку, и, обездвижив всё тело, нашёл губами губы. Ни трогательной нежности давнишних ласк, ни животной похоти вчерашней ночи не было в этом поцелуе – только слепая уверенность в себе, знание, что всё будет так, как захочет он – и никак иначе, да ещё страсть, надёжно удерживаемая в узде.

Потоки воды с шумом низвергались на голову, затрудняя, сбивая дыхание, он скользил руками о влажному телу, ничего не боясь, не стесняясь, и никуда не спеша – опытный мужчина, знающий цену своим прикосновениям, уверенный в их магических свойствах, и пальцы его на самом деле творили магию – нервировали, сводили с ума, с филигранной точностью находя именно те точки, от касания к которым становилось невозможно дышать, и подгибались ноги, и сознание выкидывало неописуемые коленца, то расширяясь до размеров вселенной, то сжимаясь до чёрной точки его зрачка.

– Стой, перестань! – то ли выкрикнула, то ли прошептала я. Он тотчас же оторвался. – Я не могу… Ты мешаешь мне думать!

– Думать? – опешил он, задыхаясь, и грудь его заходила ходуном – от смеха, касаясь моих сосков, раздражая, щекоча их короткими, вьющимися волосками. – Да я вовсе не хочу, чтобы ты думала! Думать! Да я уже два года мечтаю вытрясти все мысли из твоей глупой, непослушной башки!

Он снова погрузил мою голову в свою большую ладонь, притянул к себе и – что скрывать? – думать я действительно перестала. Дальше уже началась голая химия или физика – как знать? Руки мнут скользкое тело, и сбитое дыхание, и сведённое судорогой лицо, и гортанный крик, и прокушенная от страсти губа, сумасшествие, огонь по венам – великое чудо, которое, может быть, не со мной и произошло.

Вода уже не била в лицо, – выключил он её что ли? – разум возвращался постепенно, по пути цепляясь за обыденные, совершенно земные мелочи. Вот опрокинутая банка шампуня постепенно выливается на пол, и какая-то пупка на стене кабинки ощутимо упирается в спину, а щетина на его щеке слегка царапает лицо, и я не стою, а всё ещё вишу, крепко удерживаемая его руками…

Едва он опустил меня на дно кабинки, с величайшей осторожностью, словно драгоценную китайскую вазу, я тут же поскользнулась и полетела вниз, в панике хватаясь за него, увлекая за собой. Упали удачно – он успел подставить мне под голову руку, чудом не раздавив при этом. Я замерла. На грудь мне приземлился внушительный серебряный крест, висящий у него на шее – металл обжёг обнажённую кожу, будто до этого был раскалён в печи, по оголённым нервам пробежал жар.

Он считал моё состояние сразу же, как радар, и приблизил своё лицо с уже знакомой мне, чуть блудливой улыбкой. Я попыталась шевельнуться – но куда там, он полностью владел ситуацией, был хозяином положения и знал это. И снова – бешеный танец тел, когда внутри сокращается каждый мускул, и по спине, аж до самого затылка, проходит дрожь, и голова становится хмельной и легкой, а прикосновения дарят острые, почти мучительные ощущения.

И двое вместе – плечом к плечу, рука об руку, на краю пропасти, и я пытаюсь ухватиться за этот край, но соскальзываю, всё влажное, не за что уцепиться, но я цепляюсь, из последних сил, за его стальное, напряжённое плечо, ища поддержки, спасения, но нет – он только подталкивает меня вниз, отпускает, и я лечу, и последнее что я вижу – его глаза и пьяная, осчастливленная улыбка.

Когда всё закончилось мы, как два незадачливых путника после кораблекрушения, приходили в себя, оценивая нанесённый ущерб. Расцарапанная в кровь спина и ушибленная коленка – у него, два обломленных под корень ногтя и разбитая губа – у меня, да выскочившая из пазов душевой кабины дверь – не так уж много, если сравнивать с катастрофой вселенского масштаба, случившейся с нами.

Пресекая мои попытки заснуть тут же, прямо на нём, или хотя бы зарыться замёрзшим мокрым носом куда-то между его плечом и ухом, он поднялся, чудом не угодив в разлитую на полу лужу шампуня, и, подхватив меня, усадил на стиральную машину. Раздобыл где-то большую махровую простыню, завернул меня в неё, поцеловал в висок с молчаливой благодарностью за пережитые совместно мгновения счастья, затем тихо рассмеялся над моим полусонным видом и утащил в спальню.

А наутро, точнее, ближе к вечеру следующего дня, муж задумал сделать мне сюрприз. Он так предвкушал свой подарок, так радовался ему, что я заразилась его энтузиазмом и, быстро натянув джинсы, спустилась к машине.

Привёз он в небольшой коттеджный посёлок на краю города, густо поросший сосновым лесом. Охранник на входе пропустил нас легко, даже не потрудившись покинуть будку. Расчищенные дорожки, маленькие, будто кукольные, домики вдалеке, лежащий на еловых лапах снег. Пахло свежестью, лесной прохладой и тишина стояла такая, что казалось невероятным, что неподалёку, всего в каком-нибудь километре отсюда, шумит вечно загруженными автострадами миллионный город.

Джип взобрался на холм, и я замерла – зрелище, открывшееся взору, поразило своей нереальностью, будто картинка на заставке компьютера или фотография в журнале, в разделе «Путешествия». На фоне быстро темнеющего серо-голубоватого неба парил дом. Рассеянный свет от высоких фонарей струился на него сверху, а вдали тут и там замерли солдатами сосны – вековые, корабельные, с чуть пошатывающимися на ветру, исчерно-зелёными кронами.

– Что это? – спросила я шёпотом, а Лёнька в ответ, необычно смутившись, улыбнулся:

– Дом. Нравится?

– Твой? – не поворачиваясь, уточнила я.

– Наш, – поправил он и заглянул мне в лицо. – Как тебе?

– Впечатляет.

Калитку нам открыл подслеповатый сгорбленный старик в тулупе и валенках – худой, бородатый, клочкастый, настоящий старичок-лесовичок, хоть портрет с него пиши.

Разулыбался радостно, стал похлопывать Лёньку по плечу артритными пальцами, поздравляя с новым семейным статусом, мне кланялся чуть не в пояс, так, что я на миг почувствовала себя императрицей Екатериной, посещающей Крым. Дунешь и – фьють! – нет ничего, мираж развеется, и леса не станет, и домик окажется «потёмкинским», как деревни.

Домик оказался вполне реальным – светлым, большим, основательным, выстроенным крепко, на века. Собачья будка возле дома тоже была реальной, а возле будки бесновался абсолютно реальный Дик, отъевшийся, раздобревший, с холёной блестящей шерстью на лоснящихся от хорошей кормёжки боках и совершенно счастливым выражением на умной собачьей морде.

– Привет, чертяка, – потрепал его Лёнька по холке. – Стережёшь? Стереги, стереги, а я вот тебе хозяйку привёл. Фу, дикошарый! Сильный какой, – повернулся он ко мне, поблёскивая глазами.

Я обрадовалась собаке как мать – утерянному и вновь обретённому ребёнку, и дала себя увести в дом только вволю наобнимавшись с псом и будучи облизанной им с головы до ног.

Хоть вся необходимая мебель и техника внутри присутствовала, всё равно дом выглядел необжитым и безликим. Чувствовалось, что в кухне никто никогда не готовил, а в кабинете – не работал, но здесь хотелось жить, создавать, покупать безделушки, развешивать фотографии на стенах, обставлять мебелью.

– Сюрприз удался, – покачала я головой. – Даже не думала… Давно ты его купил?

– Построил. Два года назад начал, а закончишь, уже, наверное, ты.

Мы вышли на балкон. Темнота сгустилась вокруг и, мир, казалось, обрывается там, где заканчивается колышущийся свет фонарей. Только редкие светлячки окон соседних зданий поблёскивали вдалеке.

– Это хорошо, что здесь есть соседи, – вполголоса сказала я мужу, обнявшему со спины. – Тишина… Жутковато даже…

– Ага, – согласился он. – А знаешь, здесь живёт кошка-демон. Вон она, гляди, чёрная пробежала.

От ворот по направлению к дому и впрямь пробежала кошка, ярким смоляным пятном выделявшаяся на белом снегу.

– Что, правда? – вздрогнула я

– Местный наш, Бегемот, – рассмеялся муж, – чёрный, как дёготь. Дядя Ваня его подкармливает.

– Вот дурак! – беззлобно ругнулась я, потешаясь над своими первобытными страхами.

– Дрожишь вся… Замёрзла? – озаботился он. – Идём в дом, я камин растоплю… Я тебе ещё камин не показывал. Это – моя гордость.

Камин, разведённый услужливым дядей Ваней, оказался Лёнькиной гордостью совершенно обоснованно. В нём не было ничего от популярных нынче стеклянных очагов – открытый, живой огонь за кованой решёткой, так, что можно дотянуться, потрогать рукой, кресло-качалка перед ним, отдалённо напоминающая большой, не слишком устойчивый трон, да шкура на полу, рождающая воспоминания о любовных романах и средневековых замках.

– Ты не перестаёшь удивлять, – произнесла я, опускаясь в диковинное кресло.

– То ли ещё будет, – усмехнулся он. Дотянулся до оставленного тут же, на полке, графина, налил в квадратный стакан коньяк, постоял, глядя в огонь, отпил немного и задумчиво спросил, посмотрев в упор, – Куда ты его дела, малышка?

Я всё поняла сразу – отпираться не было смысла. Кровь отхлынула от лица, сердце забилось часто-часто. Он имел в виду не пустяк и не мелочь. Он имел в виду труп.

– Ты всё знал, да? Знал с самого начала… Видел, наверняка… Ты, конечно же, думаешь, что это я, но это не я, правда… – я вдруг осеклась, наткнувшись на его снисходительный взгляд.

Он приблизился, протянул свой стакан, предложил негромко:

– Выпей, – и я всё поняла.

Прошлое разложилось по полочкам; кадры, помелькав, как в калейдоскопе, вдруг встали на свои места. Кусочки головоломки собрались в единое целое. Догадка превратилась в уверенность.

– Это ты его, правда? – спросила я, заранее зная ответ. Он промолчал, только улыбнулся невесело. Из-под полуприкрытых век на меня смотрели очень мудрые и очень любящие мужские глаза. – Но отец говорил… Он сказал мне, что был там.

– Был, – спокойно подтвердил Лёнька.

– Но… я не понимаю. Я ведь думала это он! Он сказал, что уже забыл…

– Правильно, я бы тоже забыл, если бы мой зять… Я ему и рекомендовал забыть…

– Лёнь, расскажи мне, – тихо попросила я.

– Да нечего рассказывать, милая, – сказал он мягко, но, отвечая на мой умоляющий взгляд всё же продолжил. – В тот день мы разминулись буквально на секунду. Ты зашла в свою квартиру, я из своей вышел. Сел в машину, прогрел её, уже собирался отъехать… И тут в твоих окнах зажегся свет. Я и остался – посмотреть. Ты как раз раздеваться начала… Ты так любишь раздеваться с открытыми шторами! – Упрек был принят мной безоговорочно, он немного помолчал и продолжил. – Ты такая красивая, малышка. Иногда на это удавалось взглянуть… В общем, ты взяла полотенце, пошла в душ, больше ничего интересного не предполагалось, я уже успел тронуться с места… Вдруг вижу боковым взглядом: дверца шкафа открывается и из него выходит мужик. Не мужик даже – старик. И деловито так шторки задёргивает. Короче, я сразу всё понял. Ключ от твоей квартиры у меня был… Ты теряла – я подобрал. Дальнейшее было делом техники, ты даже ничего не услышала.

– Но отец…

– Вот тут-то он и зашёл не к месту. Поворачиваюсь – он в дверях стоит с мешком картошки наперевес, еле живой от страха. То, что он твой отец, я не знал – по ходу выяснилось. Короче, пока я с ним нянькался – не поверишь, настоящая истерика с мужиком приключилась! И не от горя, от радости, что я завершил то, чего он сам не смог… Руки мне целовать пытался, – он усмехнулся. – Я, конечно, телефон твой забрал, подумал, что пока его ищешь, да пока в себя приходишь – я уж и вернуться успею. В общем, я дольше, чем собирался, провозился с отцом, ты уже смылась куда-то с трупом. И я ведь не знал тогда, то ли ты сама его спрятала, то ли помог кто, то ли вообще менты увезли. Ну не появляться же с утра у тебя на пороге с идиотским вопросом: «Мадам, куда подевался труп?».

– Правильно, чтобы задать его, ты вынужден был на мне жениться, – улыбнулась я.

– Как честный человек, – подмигнул он.