Проснулась я от табачного дыма – кто-то беззастенчиво курил в палате, забыв спросить разрешения. Усмехнувшись в подушку, я, не оборачиваясь, укорила:

– Снова сигнализация сработает.

– Не сработает, я договорился, – ответил Серёга, а я, подскочив, уставилась на него.

– А, это ты. Какого чёрта здесь куришь?

– Мне медсестра разрешила. Третий этаж, на улицу не набегаешься. – Он подошёл, присел поближе, – а тебе чё, мешает?

– Да не очень, – пожала я плечами и спросила с независимым видом,– а Лёнька давно ушёл?

– Утром, – распутно ухмыльнулся Никитин, – хорошо время провела «не собственность» наша?

– А ты свечку держал? – Огрызнулась я и добавила чуть тише, – времени сколько?

– Почти два, – ответил он, посмотрев на телефон и вскочив, забегал по палате, по привычке звеня ключами. – Я вот что думаю, красота, не спроста всё это, – начал он, склонившись над моим ложем, но договорить не успел.

Хлопнула дверь, зашёл улыбчивый Лёнька с увесистым букетом в руках. Взглянув на нас, помрачнел, кинул букет на стул и распорядился:

– Серёг, пойди покури.

– Так я здесь курю, мне Иринка разрешила, – ответил он, вызвав во мне приступ досады, но под Лёнькиным тяжёлым взглядом стушевался и, кивнув, скрылся за дверью.

– Я тебя внимательно слушаю, – без выражения заявил Чернов, и я, понуро опустив взгляд начала оправдываться – за то, в чём чувствовала себя виноватой:

– Серёга просто сказать хотел…

– Серёга меня не волнует, – перебил Чернов таким тоном, будто вчерашнего ночного разговора вовсе не было. – Меня волнует, что ты сейчас скажешь Мигуле. Когда он войдёт и начнёт задавать свои вопросы.

– Мигуле? – побледнела я, ошеломлённая новостью.

– Да, Мигуле. Заинтересовался товарищ капитан происшествием. Жаждет с тобой побеседовать.

– Мигуля заинтересовался дорожной аварией? Я думала, он из прокурорских… Они же такой ерундой не занимаются…

– Мигуля – бульдог. Он вцепляется мёртвой хваткой и трясёт до тех пор, пока не почувствует, что вытряс всё. Ты ему далеко не всё рассказала – он это чует. Может быть, стоит рассказать мне? Только так я смогу помочь.

– Нечего мне рассказывать, – буркнула я, пытаясь определить не привиделось ли мне вчерашнее ночное признание.

По поведению Чернова выходило – привиделось, хотя его слова я помнила слишком отчетливо. Спокойный, самоуверенный взгляд, прямая спина, насмешливая полуулыбка. Его вид словно бы говорил: «Моя любовь – это мои проблемы, справлюсь как-нибудь без тебя». Поняв, что его сладких речей сегодня мне не услышать, я тяжело вздохнула и принялась каяться:

– Села я в машину по дурости. Заринка мне все космы повыдергала – голова совсем не соображала.

– А у тебя весь ум в волосах. Какого чёрта из-под охраны сбежала?

– Хватит меня учить. Умный какой…

– Ясно, – перебил он. – Кто водитель? Наш старый друг?

– Друг! – возмутилась я. – Убийца! Тот самый, в бейсболке, который у подъезда напал.

– Вопрос номер два, милая. Что ты скрываешь?

Его взгляд по проницательности не уступал Мигуле – он смотрел глубоко в душу, и на миг мне захотелось признаться, всё ему рассказать про проклятого, не отпускающего меня даже после смерти, Митинского маньяка.

«Стоп! – вернул меня к действительности внутренний голос. – Остановись. Подумай головой. Есть только один верный способ надёжно сохранить тайну – молчать. Человек, который не знает – точно не проболтается». И я плотно закрыла рот, лихорадочно выискивая в голове ответ на его вопрос.

– Не трудись, – бросил он, сообразив, что правды от меня не дождёшься. – Терпеть не могу, когда мне врут. Знай только – Мигуля не дурнее тебя, а видит на пять шагов дальше. – Он ещё немного помолчал и продолжил. – Ладно. Следующий вопрос. Женщину, которая жила с маньяком зовут Нестерова Любовь Георгиевна. О ней в деле вскользь упомянуто, не удивительно, что мы не обратили внимания. – Я вдруг ахнула – вспомнила, что обратила. Это и был тот вопрос, с которым я притащилась к Лёньке в спальню накануне приёма у губернатора. Только вот я благополучно забыла о нём, отвлёкшись на вещи, показавшиеся более важными… – Шестьдесят седьмого года рождения, не привлекалась, не состояла. – Продолжал Чернов, – по сию пору трудится кастеляншей в детском саду. Не для того ли он с ней жил, что такое место работы, а?

– Не похоже, – ответила я глухо, пытаясь абстрагироваться от ситуации. – Его школьницы интересовали, возраст не тот.

– В Шерлока играетесь? – у дверей стоял улыбающийся капитан Мигуля и заинтересованно внимал нашему разговору. Чернов выпрямился и насторожился. Мигуля продолжил, довольный произведённым эффектом: – Ирина Николаевна, не хотите ли побеседовать?

– Не хочу, – честно созналась я.

– Я буду присутствовать, – предупредил Лёнька.

– И чего вы так боитесь? – состроил добрейшее лицо следователь. – Разве Ирине Николаевне требуется адвокат?

– Моральная поддержка ей требуется. Я о вас, Андрей Андреич, наслышан. У вас на допросах святой Пётр явку с повинной бы подписал.

– Надеюсь, вы не дружка своего беспутного имеете в виду, упомянув про святого? Попомните мои слова, Леонид Александрович, если Никитин свои игры с законом не прекратит…

– Перейдём к делу, – недовольно перебил он.

– Хорошо. Кто вас сбил?

– Он, – указала я пальцем в сторону Лёньки, слегка приврав. За рулём автомобиля сидел Серёга.

– Это действительно я, – повинился Лёнька.

– Что-то я не очень понимаю характер ваших отношений, – начал капитан, а я ослепительно (насколько позволяли ссадины на лице), ему улыбнулась:

– Некоторые любят погорячее.

– На самом деле у нас с Ириной произошла небольшая ссора, – пустился в объяснения Чернов. – Она пыталась убежать от меня, я принялся догонять… вот результат.

– М-да, – задумчиво крякнул Мигуля. – Значит, ничего криминального?

– Вы как будто об этом сожалеете, – сделала я невинные глаза.

В Лёнькином присутствии я, как и Серёга, обретала бесстрашие.

– Вы зря смеётесь, Ирина Николаевна, – это может быть очень опасным. Митинский маньяк шутить не будет. Если вы ему нужны – достанет. Не хотите ли поделиться, кто вам угрожает?

– Никто, – насупилась я.

– Не хотите. Жаль. На свою службу безопасности надеетесь? – в упор поглядел он на Лёньку.

– Раз уж вы нас успели подслушать, то как вам моя теория о том, что маньяков на самом деле было двое? – вопросом на вопрос ответил Лёнька.

– Это не совсем ваша теория, – проговорил Мигуля, почесав своё гротескное ухо. – Это больше похоже на официальную версию, ведь если пойманного педофила наказали только за последнее изнасилование, то предыдущие четырнадцать штук тоже кто-то должен был совершить. Хотя моё мнение – он это, он. Просто доказать не смогли.

– Как не смогли, если он сам признался?

– Он не признался. Он рассказал об этом в частной беседе со следователем. Ни официальных показаний, ни записи той беседы. Доказать было практически невозможно…

– Да как невозможно я не пойму! – вскричал Лёнька. – Если я сплю с женщиной, то в любом случае на её теле ещё некоторое время остаются мои следы! Слюна, отпечатки, сперма, наконец! Неужели нельзя было это как-то зафиксировать? Обследовать тела? Хотя бы те, которые были найдены…

– Если вы спите с женщиной, – мягко, но настойчиво перебил следователь, – то у вас нет цели следы свои уничтожить. У преступника такая цель была. Слюны и отпечатков там быть не могло, он об этом позаботился, – я вспомнила большую, неправдоподобную для ребёнка чёрную руку в перчатке и медленно кивнула. Лёнька напряжённо наблюдал за мной. – А с идентификацией спермы изначально наблюдались проблемы. Собственно, определить принадлежность этой биологической жидкости была возможность только в последнем случае. Это было одним из основных доказательств по делу.

– В последнем случае – значит, у Ирины? – глухо спросил Чернов, глядя капитану прямо в глаза.

– Да. Вы позволите, Ирина Николаевна? – обратился он ко мне и, не услышав возражений, продолжил. – Я даром времени не терял, тоже покопался в старых бумажках. Ирине Николаевне повезло – она попала в руки понимающего человека – местного участкового. Он не позволил смывать следы и позвонил кому надо. Поэтому, сперма на теле и, простите, белье, сохранилась нетронутой. Её сразу смогли взять на анализ. Предыдущие же четырнадцать девочек были убиты и у педофила было достаточно возможностей уничтожить свои следы. Тела были найдены без одежды, очень изуродованные, обгоревшие. Вещи девочек либо сожжены тут же, либо выброшены в других местах. Так, что анализ было взять невозможно. Всё сделано профессионально, он знал как проводится эта экспертиза и обезопасил себя, в некоторых случаях тела девочек превращены в кровавое месиво, и их опознать по-человечески нельзя, не то что насильника идентифицировать…

– Прекратите, – гробовым голосом предупредила я, чувствуя, что уже за себя не отвечаю.

– Ублюдок, – не глядя на меня прошептал Лёнька, кривясь от жалости.

– Прекратите! – проорала я, сорвавшись. Видеть жалость в его глазах было почему-то невыносимо.

Он постоял чуть-чуть и, развернувшись, стремительно скрылся за дверью. Меня колотило.

– Хотите, позову медсестру? – равнодушно предложил капитан, только потому что ситуация требовала, чтобы он это сказал. – Она вам успокоительное поставит.

– Хочу воды, – попросила я и он, взяв воду с тумбочки, протянул мне.

– Может быть, вы мяться дурью бросите и наконец скажете напрямик – это у вас с Черновым способ заигрывания такой или вы наверняка знаете где маньяк?! Чтобы я, значит, не сидел в своём кабинете, голову не ломал, а хоть раз в жизни пришёл вовремя домой и спросил – единственный раз за последние десять лет! – у не спящей, когда я вернулся, жены, в каком, чёрт побери, классе, учится наша дочь! – свистящим шёпотом процедил Мигуля, оперевшись обеими руками о жалобно крякнувший под его весом стул.

– Не давите на меня, – пропищала я и, для острастки, заплакала.

Зубы всё ещё стучали о край стакана, когда Чернов вернулся назад с совершенно непроницаемым видом.

– Так вот, взять анализ у предыдущих жертв не получилось, – как ни в чём не бывало продолжил следователь, – и, вынув стакан у меня из рук, поставил его на стол. – Были и другие вопросы. Множественные колото-резанные раны…

– У неё? – уточнил Лёнька, повернувшись ко мне спиной.

– У трупов, – ответил Мигуля, и пояснил, – нанесены были именно трупам, не живым детям. Почерк совсем другой, не похожий на тот, что был с Ириной Николаевной. Прежде всего, потому, что он не должен был её отпустить. Вот не должен был и всё тут! Но отпустил, и поэтому следователь засомневался – а он ли издевался над теми, четырнадцатью, ведь Ирине Николаевне подобных травм нанесено не было. Но он сам сказал…

– То есть, – нахмурился Лёнька, – то, что он совершил четырнадцать убийств, только его слова?

– Не только, – покачал головой капитан, – он факты упоминал. О которых знать не мог. Характерные детали… Извините, – осёкся он, взглянув на меня.

– Ирина Николаевна не очень хорошо себя чувствует, – за меня решил Чернов, – не могли бы мы в другой раз продолжить?

– Да, можно и в другой раз, – согласился Мигуля и без перехода спросил, – Кстати, что вы, Ирина Николаевна, делали в среду, 14-го числа? Вы не успели мне ответить вчера.

– Я… я работала.

– А вечером? – сладенько улыбнулся он.

– Она была со мной, – твёрдо произнёс Лёнька, жестом собственника положив руку мне на плечо. – Весь вечер и всю ночь

– Я почему-то так и подумал, – удовлетворённо сказал Мигуля, неизвестно чему улыбаясь. Стало ясно – ничуточки не поверил. – Скорейшего вам, Ирина Николаевна выздоровления. Извините, но в ближайшем будущем навещу вас снова. Директива сверху – найти маньяка, – он возвёл глаза к потолку, как будто распоряжение ему выдал сам Господь Бог.

– Предварительно позвонить не забудьте, – напомнил Чернов, – у охраны своя директива: не пускать никого.

– Обязательно, Леонид Александрович, – снова растянул губы капитан, – всенепременно.

Когда за Мигулей закрылась дверь, Лёнька обернулся и посмотрел пытливо:

– Так где ты была в среду?

– Дома, – проговорила я и споткнулась о его взгляд.

– Я всё-таки думаю, это два разных человека, – резюмировал он, помолчав немного. Навещу эту Нестерову, его жену, и всё узнаю.

– Я с тобой! – взвизгнула я, соскочив с кровати, но тут же рухнула обратно, взвыв от боли в ноге.

– Куда тебе? Лежи, я не сейчас поеду.

– А когда? Поехали, я готова, – подстегнула я, медленно приподнимаясь.

– В пижаме и резиновых тапочках? Ковыляя на одной ножке? Чудеса героизма. Нет уж, милая, это слишком экстремально, даже для тебя. К тому же, я не готов сегодня отмотать триста километров туда и обратно.

– Триста километров? – удивилась я.

– А ты думала, она вслед за тобой переехала?

– Точно, – сообразила я, – опять придётся тащиться в родной город.

– Ничего не поделаешь, – пожал он плечами и распорядился: – Остаёшься в больнице до полного выздоровления. Серёга у дверей охраняет. Всё, побежал, не скучай.

Не скучать не получилось – Серёга, получив втык от хозяина от палаты никуда не уходил, но и внутрь не совался. Сигарету курил исключительно электронную, сам при этом над собой ржал, и со мной общаться остерегался.

Ближе к вечеру заглянула Ольга. По выражению лица подруги было ясно, что она в большой обиде, но, гонимая любопытством, да ещё состраданием, не могла остаться от моих бед в стороне. Покочевряжившись для порядка и поупрекав меня в том, что я тихушничаю, она принялась задавать очень неудобные вопросы. Я всячески её от этих вопросов отвлекала, тем более, что отвлечь было чем – на её бедную голову выливались всё новые и новые потоки информации. Сгодилось всё: и версия о двух маньяках, и рассказ о порезанных тормозных шлангах, и главное – то, отчего у неё, как у любой женщины, загорелись глаза, – описание его неожиданного признания в любви.

Угроза моей жизни была забыта – подумаешь, жизнь, когда тут назревает отличный роман! Следуя удивительной женской логике, мы принялись со всех сторон обмусоливать меня и Лёньку. Что он сказал, что на самом деле имел в виду, как при этом посмотрел – ну и так далее. Мне пришлось признать, что любовником я его назвала несколько преждевременно, за что получила дружескую Ольгину похвалу и бесплатный совет:

– Чтоб мужика довести до кондиции, надо его как следует помариновать. Это я тебе как эксперт говорю.

В экспертной квалификации Ольги у меня были большие сомнения – сапожник всё ещё ходил без сапог, то бишь без кольца на пальце, но советы, по большей части удивительно глупые, а в некоторых местах откровенно журнальные, я выслушала. Основная мысль этих советов заключалась в том, что Чернову доверять не стоит, такие мужчины как он любят обычно головой, а не сердцем, а мужик, если он с головой дружит, связываться со мной не станет, раз от меня одни проблемы.

Её слова заставили задуматься; думала я довольно долго – за окном стемнело, Ольга ушла, а я совсем сникла. Стояла, прислонившись лбом к оконному стеклу и пялилась на улицу. Ничего не происходило. То есть, происходило, конечно, но не было в происходящем ничего для меня интересного. Сновали туда-сюда люди, подмигивая фарами, проносились машины, большой город готовился к долгой и плодотворной ночи… А я готовилась к тяжелому разговору с отцом.

Он, бывая в командировках в областном центре, обязательно прихватывал мешок картошки и несколько банок солений-варений, которые неизменно оставлял у меня на кухне. Я не всегда могла его встретить в рабочее время и у него были ключи от моей квартиры, чтобы не зависеть от моего графика и не таскаться с котомками, не зная куда их пристроить до дочкиного возвращения. Что, если в тот день… я поёжилась, побоявшись додумать свою мысль до конца и успокаивая себя тем, что папа никогда не оставил бы мне подарочек в виде трупа. И всё-таки… если человек, убивший маньяка, никому не мстил, а просто защищал меня… тогда убийца педофила должен отвечать нескольким требованиям: он должен неплохо знать меня и мои привычки, хорошо ориентироваться в моем доме, знать примерную дату освобождения педофила, иметь ключи и самое главное – горячее желание меня спасти. Всем этим условиям идеально подходил мой отец. Он где-то задержался в ту ночь… картошку не довёз… маме небылицы рассказывал… Разозлившись на себя за трусость, я ему позвонила:

– Папа, привет… Я… поговорить хотела. Пока мамы нет, – я тяжко вздохнула. Отец напряжённо слушал. – В общем, я всё знаю, пап. Ты был у меня… В ту ночь… в среду.

– Забудь всё, Ирин, – уверенно перебил отец. – Ничего не видел, ничего не слышал, ничего никому не скажу. Помнишь, как в детстве?

Я помнила. В детстве у меня была такая футболка с тремя обезьянами, каждая из которых закрывала себе отдельные части тела, символизируя именно эту фразу. Когда у нас с папой были какие-то секреты от мамы, мы вели себя как те обезьяны. Маму, кстати, это очень злило.

– Не помешал? – в дверях появился Лёнька, замер, привалившись к косяку и скрестив на груди руки.

– Нет, – стушевалась я и тихо проговорила в трубку, – я очень тебя люблю, папа.