«Лучшим рестораном города», была, по мнению Чернова, конечно, «Медведица», я с ним не спорила, так как была в данной теме не сильна, но судя по аншлагу в зале, граждане, в принципе, с этим утверждением соглашались, раз безропотно выкладывали немалые деньги за блюда в меню. Официанты только успевали поворачиваться, соловьем заливалась сладкоголосая Зарина, метрдотель зорким взглядом окидывал зал – вечер был в самом разгаре

– Зайдём ко мне, – шепнул Лёнька, наклонился над стойкой, быстро переговорил о чём-то с барменом и потянул меня за собой, приобняв за талию.

Я кивнула, чувствуя, как обнажённую спину калёным железом жжёт чёрный Заринин взгляд. «Ко мне» означало в кабинет.

Он прошёлся, неторопливо развязал галстук, отточенным движением бросил его на стол, скинул пиджак. Я беззвучно наблюдала за ним, улучив момент – редко удавалось увидеть его таким настоящим – без иронии, без напускного веселья, без равнодушия.

Почувствовав это, он развернулся, посмотрел очень серьёзно и вдруг сделал пару шагов, приблизившись почти вплотную. Он не касался меня, но между нами оставались какие-то миллиметры зазора.

Тело напряжено, взгляд исподлобья, руки в карманах… Его позу можно было бы считать угрожающей… Мне бы испугаться – но нет, в этом сногсшибательно-провокационном платье я непостижимым образом чувствовала себя спокойно. Я была властительницей, королевой, и Чернов, не смотря на всю свою немалую силу, мне подчинялся.

Я улыбнулась уголком рта, глядя ему прямо в глаза – он не отвёл взгляда и не пошевелился – стоял истуканом, я тоже замерла: впереди возбуждённый мужчина, сзади стена, а я понимаю – бояться нечего. Стоит мне только намекнуть – он отступит, стоит поощрить его, и мы станем любовниками. Грань была настолько явной, чувствовалась так остро, ощущать её всей кожей становилось столь умопомрачительно, что он хрипло предупредил, не отводя глаз от моих напрягшихся под тонкой тканью сосков:

– Похоже, я слегка переоценил свои возможности. – Это было правдой. Сдерживаться ему становилось всё труднее.

Надо было решаться. Я выдохнула и шагнула вперед.

В ту же секунду распахнулась дверь. В проходе, блестя глазами, стояла Зарина. Грудь её ходуном ходила от возмущения. Сообразив, что стою в обнимку с мужчиной перед его любовницей, я дёрнулась, чтобы отстраниться. Не тут-то было. Лёнька удивлённо посмотрел на меня и удержал.

– Что случилось, Зарина? – спросил он с неудовольствием, не двигаясь с места.

На месте девушки уже за один этот тон я вцепилась бы ему в физиономию, но её, похоже, волновали проблемы посерьёзнее:

– Там, там… – запиналась она, силясь что-то сказать.

Горячая рука его пробежалась вдоль ожерелья по позвоночнику и с сожалением отпустила меня.

– Что там? Да говори ты толком!

– Пожар! На кухне…

Не дослушав, он быстро вышел, отодвинув её с пути. Я собралась было бежать за ним, хотя помощи от меня на пожаре должно быть не много, но не тут-то было – Зарина мощным торсом преградила мне дорогу и заявила:

– Я пришла поговорить.

– Там же пожар, – вскричала я, не сомневаясь, что тема для разговора у нас назрела. И вдруг догадалась, – ты соврала, правда? Никакого пожара нет?

– Может быть, и соврала, – хищно улыбнулась она, прищурив чёрный кошачий глаз. – Но в следующий раз не совру, если ты не уберёшь руки от моего мужчины.

– Где написано, что он твой? – вызывающе бросила я, взяв себя в руки. – В его паспорте? Или, может быть, на твоём безымянном пальце? Уходи отсюда. Один раз он уже указал тебе твоё место – не заставляй его повторяться.

Больно уколотая моими словами, и ещё больнее видом победительницы в неотразимом дизайнерском платье, она, в запале, выкрикнула:

– Сколько их было, как ты, моделек? Где уж тебе со мной тягаться? Я как жена с ним – и в горе, и в радости. Думаешь, хочет он тебя? Это ненадолго! – выпалила она, не подозревая, что наступает на больную мозоль. – Поматросит и бросит!

Не стоило ей этого говорить. Голову мне затопила тихая ярость, глаза воинственно сузились.

– Кто бы спорил, – произнесла я тихим голосом. – Недавно он сам о тебе говорил…

– Да? И что? – не знаю уж, каким тоном она собиралась это сказать, но скрыть свою тревогу и озабоченность у неё явно не получилось.

– Он говорил, Зарина, что не собирается перед тобой отчитываться. То есть, по сути, назвал шлюхой. Шлюхой, а не женой, – выплюнула я и осеклась – глаза женщины расширились, стали похожи на огромные, наполненные чёрной водой плошки, руки неосознанно сжались в кулаки, грудь выпятилась вперёд…

Мгновение – и издав дикий, нечеловеческий вопль, более всего похожий на звериный, она кинулась мне в лицо, выставив вперёд остро заточенные когти. Я отчаянно закричала, пригнув голову – только по счастливой случайности она промахнулась мимо лица и вцепилась в волосы.

– Помогите! – орала я, пытаясь прорваться к двери.

Охрана, конечно, услышала мои вопли, но оказать помощь вот так сразу не смогла. Неплохо зная, как закрывается замок в хозяйском кабинете, Зарина позаботилась об уединении и, начав разговор, повернула на двери маленькую щеколду.

– Открой чёртову дверь! – услышала я снаружи Серёгин голос, дверь сотряслась от мощнейшего удара, но устояла.

Я своему спасению поспособствовать никак могла – в этот момент сумасшедшая арабка увлечённо выдирала мне волосы, увалив на пол. Я изо всех сил отбивалась, надеясь сохранить хотя бы глаза – когти несколько раз ощутимо зацепили щеку.

К тому моменту как Серёга с подоспевшими на выручку молодцами под предводительством всклокоченного Лёньки, ворвались в кабинет, я представляла собой жалкое зрелище – платье разодрано, лицо расцарапано, из причёски выдернут клок волос. Всхлипнув от смеха, охрана стала оттаскивать её от меня. Оттащили не сразу – то ли силища у Зарины была воловья, то ли ярость придала ей сил, но в стороне она оказалась только оторвав у меня изрядный кусок платья.

Наклонившись, Лёнька поставил меня на ноги – «Голубая лазурь» тут же поехала вниз, скотч отклеился, и отсутствие на мне белья стало очевидно.

– Двусторонний скотч, – хохотнул он, – а я сообразить не мог, как оно держится.

Я почувствовала себя так, словно на всеобщее обозрение выставили мои грязные трусы.

– Придурок, – рявкнула я, злясь на него и за озвученный вслух позор, и за девку, выдергавшую мне волосы, – говорил, не тронет!

– Тихо, тихо, – продолжал веселиться он, прикрывая меня своим пиджаком, – надо же, лицо расцарапала, – он осторожно провёл пальцами по царапинам.

Его заботливый жест задел Зарину – она вывернулась из рук держащего её Серёги и, прикрыв лицо руками, отчаянно зарыдала.

– Чешите отсюда, – бросил через плечо Лёнька, продолжая осматривать мои царапины. Охрана, склонив головы и пряча в глазах улыбку, ровным строем покинула кабинет. – Зарина, ты тоже пойди,– всё ещё стоя к ней спиной, распорядился Лёнька и услышал в ответ сдавленное:

– Нет!

– Зарина, – настойчиво повторил он, развернувшись.

– Нет! – выкрикнула она, а я, донельзя уязвлённая его мягкостью, неожиданно для себя наябедничала:

– Наврала она всё про пожар.

Зарина сверкнула глазами и, подскочив, гортанно закричала мне что-то в лицо на дикой смеси русского и арабского.

– Иди ты в жопу, – в сердцах ответила я.

Чернов хмыкнул и бросил на меня укоризненный взгляд – стало ясно, сообщение о Заринином вредительстве для него не новость, тем не менее, санкций он решил не предпринимать. Это показалось очень обидным, но ещё обиднее было то, что подошёл он не ко мне, а к ней, продолжавшей в запале выкрикивать, тыча в меня пальцем:

– Я убью тебя! Я тебя уничтожу! Ты ещё пожалеешь, пожалеешь, клянусь Аллахом!

– Хватит, – схватил он её за локоть, но не тут-то было – извернувшись, она впилась ему в губы страстным, исступленным поцелуем.

Он попятился, она вдруг вся запрыгнула на него, повиснув у него на шее, он, не знаю уж по инерции или по привычке, подхватил её и оступился – не отпуская друг друга, эти двое полетели на пол, издавая при этом чудовищный грохот.

Дальше присутствовать не имело смысла – по моему представлению, всё должно было закончиться здесь же, на полу. Рубашка у Чернова в ходе напряженной борьбы распахнулась, с себя одежду Зарина бесстыдно срывала, и вся история плавно перетекала в секс.

Я оказалась на этом празднике жизни лишней. Переступив через копошащуюся под ногами парочку, я выбежала из кабинета, пронеслась по коридору, уже не сдерживая рыдания, и, никем не остановленная, очутилась на улице. Охранник на двери проводил меня долгим взглядом.

– А что, ты решил, что я буду третьей?! Это не бутылка водки! – проорала я ему в истерике.

Парень выпучил глаза и взялся куда-то звонить. Я ускорила шаг, удаляясь от ресторана, плотнее закуталась в необъятный пиджак и принялась ловить такси, размазывая по щекам слёзы.

Такси подъехало быстро – простая белая машина отечественного производства. Ни о чём больше не думая и не обращая никакого внимания ни на мнущегося в дверях швейцара, ни на кричащего что-то охранника, ни на водителя за рулём, я плюхнулась на пассажирское сиденье и скомандовала:

– Езжай!

В машине стоял тяжёлый запах дешёвого освежителя, от которого голова, и без того пострадавшая в сражении с безумной арабкой, обиженно загудела.

– Мне направо сейчас, – сориентировала я припозднившегося бомбилу, – тот кивнул, низко наклонив голову. Лица за широким козырьком бейсболки почти не было видно.

Вдруг волна липкого, удушающего страха резко накатила на меня, накрыв с головой. Бейсболка. Чёрт, бейсболка, и ещё этот запах. Запах сразу показался мне знакомым, и теперь я сообразила – одежда парня, напавшего на меня у подъезда, тоже пропахла дешёвым освежителем – «ёлочкой». Той самой «ёлочкой», что болталась сейчас перед лицом. Всё ещё пытаясь внушить себе, что ничего ужасного не случилось, я уже поняла что наделала – сама, по собственной воле, уселась в машину к убийце.

Стоп. Успокойся. Соображай. Чем дольше он не будет знать, что ты его раскусила, тем больше ты проживёшь. Что делать?! Выпрыгнуть на ходу? Попроситься в туалет? Попытаться перехватить руль? Все эти идеи были одинаково бессмысленны, я уже понимала – автомобиль никто не остановит.

Пока я решала свою дилемму, ужас всё больше и больше сковывал мозг, воздух вокруг накалился, казалось, ещё чуть-чуть и засверкают разрядами молнии. Машина неслась на огромной для своей модели скорости, я уже не узнавала дороги – водитель даже не потрудился притворяться.

Тут в зеркало заднего вида ему по глазам ударил ослепительный свет фар, так, что он ненадолго сбросил скорость. Я обернулась – узнать машину было нельзя, но её хищная, ухмыляющаяся морда показалась смутно знакомой. Человек за рулём выругался и вдавил педаль газа в пол, одновременно скидывая кепку – стало ясно: это точно он, острый взгляд на секунду полоснул меня по лицу. Автомобиль принялся нехотя набирать скорость.

«Он убьёт меня, – спокойно подумала я, – не так, так иначе. Мы или разобьёмся, или смерть моя будет не такой скорой, но от этого ещё более мучительной». Мысль эта, а, скорее, даже не сама мысль, облечённая в слова, а её отголосок, предчувствие, пронеслась в голове за доли секунды, и уже не отдавая себе отчёта в своих действиях, а повинуясь первобытному инстинкту самосохранения, я распахнула не заблокированную дверцу машины и полетела вперёд, в пустоту. Последнее, что я увидела, был капот Лёнькиного джипа и ослепительный сияющий свет, бьющий прямо в глаза.

Очнулась я от протяжного глухого то ли стона, то ли вскрика, да ещё от боли – голову саднило так, точно с неё только что сняли скальп. Нога в суставе ныла ужасно, всё тело заледенело, но я осталась жива, это было совершенно ясно – трупы не чувствуют ни холода, ни боли.

– Я не заметил… Не успел… Скорость-то была какая… – донеслось откуда-то сбоку.

Голос мужской и очень знакомый, но кто он я так и не поняла: во-первых, слишком яркий свет фар, разрезающий темноту, по-прежнему ослеплял, во-вторых, открыть глаза не было никакой возможности: череп от этого простого действия норовил расколоться надвое.

Через секунду мою многострадальную голову сильно и весьма невежливо зажали в тиски, оказавшимися, впоследствии, мужскими руками. Голове от этого стало только хуже, зато запах был знакомый и замечательный – обладателя рук-тисков я узнала сразу. Тот же голос сбоку только подтвердил мои догадки:

– Лёнь, отойди.

– Не могу, – глухо ответил он и столько боли, столько страха было в его словах, что захотелось немедленно вскочить и сплясать гопака, лишь бы доказать, что чувствую я себя хорошо, то есть плохо, но жива и вполне могу шевелиться. Впрочем, в последнем я и сама была не особенно уверена.

– Лёнь, отойди, – снова повторил голос, и стало ясно, что ещё немного и его обладатель силой оттащит Чернова. – Если она жива, надо в больницу. Теряем время.

Слово «если» очень Чернову не понравилось – руки под головой заходили ходуном, но он не ответил, дал возможность тому, настойчивому, заглянуть мне в лицо.

Правый глаз варварски открыли чьи-то пальцы, одновременно нащупывая на шее пульс, в лицо сунулась небритая Серёгина физиономия:

– Жива! – радостно выдохнул он, – Жива, Слава Богу! Давай в машину. В больничку пора.

Захлопали дверцы машины – Лёнька, без усилия подняв меня, перенёс в салон, и, уложив себе на колени, принялся осторожно стирать с лица кровь.

– Только бы не позвоночник, только бы не позвоночник, – не смолкая, бормотал Серёга. – Лёнь, я же не специально, ты же видел, просто затормозить не успел. Кто же знал, что она на ходу выскочит?! Мы бы догнали, догнали точно. Руки-ноги целы, а там подлатают. Лучше прежней будет. Чё, она там дышит вообще? Только б не позвоночник, блин, а?

– Заткнись, – прервал Лёнька.

– Ты проверь, вдруг не надо никуда спешить, – ляпнул Серёга и тут же огрёб:

– Рот свой закрой.

Рот Никитин закрыл, стало тихо, на меня снизошёл покой. В машине пахло хорошо – кожей сидений, дымом сигарет, Лёнькиным одеколоном и немножко – бедой.

Хотелось ехать и ехать вот так, не переставая, окружённой его теплом, его заботой, его страхом, словно бетонной стеной. Боль потихоньку утихла, шевелиться не хотелось и я находилась в том пограничном состоянии между сознанием и беспамятством, когда с одной стороны, слышишь и осознаёшь что происходит, с другой – в событиях не участвуешь, присутствуя в мире как бы сторонним наблюдателем, разглядывающем жизнь будто кино в кинозале.

Долго понаблюдать не удалось – скоро мы остановились у ворот больницы. Никитин вышел и стал орать на охранника – тот никак не хотел открывать ворота и пускать нас к дверям приёмного покоя, туда, куда обычно заезжают «скорые».

– Серёг! – крикнул в окно Лёнька. – Давай в объезд, там калитка.

– Да там не проехать, Лёнь!

– Проехать, если машину не жалеть! Садись за руль!

– Не положено! – орал охранник. – Я сейчас полицию вызову!

– У нас девушка умирает! – пригрозил мужичку Серёга. – Отвечать кто будет? На себя возьмёшь?

– Дебил, б..ть, – ругнулся Ленька, и осторожно переложил меня на сиденье с намерением выйти из машины.

Покидать кольцо его рук очень не хотелось. До такой степени, что я заставила себя открыть глаза и прошелестеть:

– Останься, – вцепившись ему в рукав, как недавно полубезумная Зарина, я вспомнила только что прочитанный любовный роман и добавила, – не оставляй меня.

Мои слова – то, что я вообще могу говорить, да и сам текст, произвели на него ошеломляющее впечатление: он так и замер с полуоткрытой дверью, затем, справившись с собой, снова проорал:

– Серёга! За руль!

– Машину угробим, – подскочил Никитин.

– Не твои проблемы. Садись.

– Я уже вызвал полицию, – злорадно объявил мужик, подходя ближе.

Чернов оторвался от меня только на секунду – короткий удар и охранник лежит на газоне, схватившись рукой за разбитый нос. Серёга, не мешкая, распахнул ворота, возле которых грудью стоял упрямый дядька, джип беспрепятственно въехал на территорию больницы, ища нужный корпус.

Дальнейшие события сплелись в один тугой комок, оставив в моей памяти только неприятные воспоминания: вокруг машины засновали медики, Лёнька куда-то исчез, зато вместо него появились сосредоточенные и холодные руки врача.Что ж, Лилия была права, платье с меня действительно снимал мужчина. Меня погрузили на каталку, увезли в отделение, вкололи обезболивающий укол.

– Сотрясение мозга, – отрывисто диктовал доктор. Медсестра старательно за ним записывала, – повреждения тканей поверхностные и незначительные. В основном, ссадины и ушибы. На ногу рентген сделаем, возможно, перелом. Свободен там Игнатов?

– Девушка согласно кивнула, – отвезёшь её, хорошо? – девушка вторично кивнула и задала вопрос:

– В палату её определять?

– Да, только переодень во что-нибудь. Понаблюдаем недельку. Царапины сама обработаешь, у меня там очередь в ординаторской.

Пока медсестра возилась со мной, в процедурку заглянул жизнерадостный Стас – Ольгин муж, а я и забыла, что он здесь работает.

Увидев, что я в сознании, он тут же принялся балагурить:

– Иринка! Степанова! А я думаю, ты – не ты, дай, думаю, посмотрю! Весело живёшь! Где ж тебя угораздило?

– Тебе в рифму ответить? – сморщилась я.

– Что там, Леночка? – обратился он к медсестре, – Больная в бреду? Хамить позволительно?

– Скажете тоже, Стас Михайлович, – рассмеялась Лена. – Всё хорошо у неё. Возможно, перелом, сотрясение мозга. Ничего серьёзного, короче.

– Вот видишь, до свадьбы заживёт, – порадовался Стас, снова ко мне обращаясь, – хотя, как знать, может, и не успеет. Вон как мужик в приёмнике беснуется.

– Беснуется? – заинтересовалась я.

– Угу. Там менты приехали, балаган такой – не приведи Господь, всех больных перебудили.

– Чернов? – осторожно спросила я, дёргаясь от Леночкиных прикосновений.

– Наверно, – пожал Стас плечами, – ментов он уже запугал, за врачей взялся – очень уж к тебе в палату хочет прорваться. Но главврач у нас мужик мировой – пока держится. А палату он тебе одноместную, кстати, оплатил.

– О, да у нас тут VIР-клиенты, – рассмеялась медсестра, – можно рассчитывать на чаевые.

– Лупи с него побольше, – посоветовал Стас, – чай, не обеднеет. Нервничает мужик, а нервные – они щедрые.

– Лёнька нервничает? – осторожно спросила я.

Стас кивнул, а я призадумалась. В голове появилась одна идея, настолько идиотская, что её появление могло оправдать только приобретённое недавно сотрясение мозга. В тот же миг в уме зародился коварный план.

– Сильно нервничает? – снова задала я вопрос.

– Да порядочно, – хмыкнул Стас, ещё не знающий кому в моём плане уготована главная роль, – по крайней мере валидольчик употреблял, пока я ему, грешному не объяснил, что валидол, в общем, не сердечное лекарство.

Дождавшись, когда Леночка выйдет, я быстро и по возможности толково объяснила Стасу суть своего замысла. По мере моего повествования глаза у него всё расширялись и расширялись, а когда я закончила, он, сбиваясь на нецензурную брань, заорал:

– Ты совсем что ли… Ты его убить хочешь?! Я же говорю, валидол жрёт! Вот дура!

– Давай, вези меня в палату, – оборвала я.

– На чём, на плечах везти? – возмутился он. – Сама до лифта допрыгаешь, чай, не барыня. Или жди, когда Ленка каталку припрёт.

– Не могу я прыгать, у меня сотрясение мозга…

– Было бы чего сотрясать, – ворчал Стас, помогая мне добраться в палату. Кое-как, на все лады стеная и охая, я доползла до постели, опираясь на хлипкое Стасово плечо.

– То есть ты мне помогать не будешь?

– Ни за что! Это должностное преступление! Нарушение врачебной этики и вообще…

– Финский спиннинг, – выдвинула я последний аргумент, прикидывая как стану оправдываться перед Ольгой.

– Ольга тебя убьёт, – заколебался Стас, больше всего на свете обожающий рыбалку.

Ольга, понятное дело, думала, что больше всего на свете Стас должен обожать её, рыбалку от души ненавидела, конкуренцию с полудохлой, выловленной любимым рыбёшкой, считала для себя оскорбительной, а потому от снастей в доме безжалостно избавлялась. Как раз накануне подруга выкинула все его удочки, поэтому спиннинг был Стасу жизненно необходим.

– Ты же всё равно это провернёшь, не я, так другой, – принялся искать себе оправдания Стас. – Ладно, только спиннинг я выберу сам, и попробуй только сказать об этом своей подруге.

– Да ты что! – я сделала вид, что уязвлена его недоверием, хотя, признаться, подленькая мысль заложить его, в голове промелькнула.

– А то я вас не знаю, – буркнул он.

Обговорив некоторые технические делали, я проводила своего подельника и вся подобралась в ожидании спектакля. Совесть неожиданно проснулась и подала голос, но я заглушила её, сказав себе, что больше такого момента может и не представиться – придётся до конца жизни мучиться неизвестностью. Бормоча под нос:

– Лучше сделать и жалеть, чем не сделать и жалеть, – я проковыляла к двери и припала глазом к щёлке.

– Лечащий врач сейчас занят, я вас к ней провожу, – услышала я звучный Стаськин голос и, чертыхаясь, принялась набирать его номер.

Пальцы от волнения слушались плохо, я замешкалась, и когда телефон зазвонил, они уже успели подойти почти вплотную к палате.

– Секундочку, – попросил он Лёньку, и медленно поднёс телефон к уху.

Лёнька, не знавший, где именно я нахожусь, в нетерпении остановился и недовольно взглянул на врача. Я молчала, глядя Чернову в лицо – по условиям сценария говорить мне не требовалось.

– Да, Оль, – сказал Стас молчащей трубке. – Не нужен ей никакой суп. Нет, Оля, всё плохо. Я же говорю, при смерти твоя подруга. В реанимацию всю толпу пускают, – он покосился на Лёньку и отключил телефон.

Того надо было видеть – глаза расширились, черты заострились, выражение лица стало страшное, по цвету оно слилось сначала с белой стенкой, а затем стало медленно сереть. Он не издал ни звука – не ахнул, не сказал ни слова, но мне всё было ясно без всяких слов. Бросив телефон в карман, я вернулась в кровать и притворилась спящей.

Из-за двери донеслось взволнованное:

– Леонид Александрович, вам плохо? Вы что же, про Иринку подумали? С ней всё в порядке, не переживайте вы так. У моей Ольги пятнадцать подруг, каждая вторая – подруга. И не про Иринку я вовсе – с ней всё хорошо, подумаешь, сотрясение мозга. Даже и перелома никакого нет. Хотите спирту? Или валидольчику, а? – Закончил Стас испуганно и стало ясно, что финским спиннингом мне не отделаться.

– Где она? – сдавленно спросил Лёнька.

– Да вот же, в 318-ой, заходите, уже пришли, – залебезил Стас.

Я ещё плотнее сомкнула веки, двое вошли в палату, потоптались немного, затем Стас сообразил:

– Я пойду… Обход только с утра будет, – и суетливо удалился.

Чернов остался в палате. Я продолжала лежать с закрытыми глазами, чувствуя на лице его взгляд. Он придвинул стул, сел, продолжая молчать. Я по-прежнему не шевелилась.

– Открывай глаза, – тихо велел он в конце концов, и я с облегчением их распахнула – теряться в догадках уже было выше моих сил. – Не заигралась, нет? – спросил он с улыбкой, но в глазах пряталось нечто большее, что-то сродни затаённой боли и даже обиде.

– Извини, – прошептала я, и замолчала, осознавая что натворила. Он посмотрел серьёзно, встал, прошёлся по палате, не спросив разрешения, закурил.

– Что же ты ему пообещала? – спросил он через некоторое время совсем другим голосом.

– Финский спиннинг, – призналась я и тут же покаялась. – Прости. Я не хотела. Прости. Я должна была убедиться.

– Ну как, убедилась? – Я беззвучно кивнула, а он снова усмехнулся, всё ещё приходя в себя. – Какая же ты своевольная, вредная, ничего не видящая дальше своего носа, эгоистичная маленькая дурочка. И ещё жестокая. Как ребёнок.

– Давно тебя так? – посочувствовала я.

– Давно, – он повернулся и уставился мне в лицо. Взгляд напряжённый, в пальцах тлеет дымящаяся сигарета. – Два года уже. В декабре исполнится. А ты умненькая, малышка, сама всё поняла.

– Не прошло и два года. Не мудрено понять – посмотри на себя.

Он кивнул, чертыхнулся на обжёгший пальцы окурок и, выкинув его в окно, присел рядом со мной на кровать.

– Так вышло, милая, – сказал он негромко, продолжая меня рассматривать. – Так вышло. Я сначала сам себе не поверил. Ну мало ли, думал, бывает, пройдёт само. Но нет, не прошло. Чего я только не пробовал… Стыдно вспомнить – у меня тогда в баре кордебалет работал… Чёрт, почему я всё это говорю? – он вскочил, в волнении прошёлся по комнате, сам на себя злясь, потом повернулся и направился к выходу.

– Ты куда? – возмутилась я. – Ты что, сейчас уйти собираешься?

– Ну да. Уйду, но потом вернусь. Завтра, – уточнил он.

– Вот уж нет! Это моё первое признание в любви, и я не позволю тебе его испортить! Оно и так получилось несколько… скомканным. Не находишь?

– Дитё! – от души расхохотался он. – Какое же ты ещё дитё!

Он вернулся, сел на кровать и продолжил голосом заправского мачо:

– Моя дорогая, сердце это навеки принадлежит вам, – взяв мою руку, он приложил её ладошкой к сердцу, глухо ухавшему у него в груди. – И все сокровища мира – звезду с неба, луну, рассвет, что только не пожелаешь…

– Финский спиннинг, – перебила я, – и желательно подороже. Стасик очень злобствовал.

Он вторично расхохотался и сграбастал вторую мою руку. Первая так и осталась лежать у него на груди. Поняв, что напряжение спало, я проскользила ладонью вверх, к подбородку, дотронулась до колючей от пробившейся щетины щеки – он потёрся о мои ладони, как кот, чуть не замурлыкав, потом, склонив лицо, стал покрывать их короткими, горячими поцелуями, и от этого по телу у меня пробежал ток.

Высвободив одну руку я ласковым, нежным жестом погладила его по голове, растрепав волосы, спустилась пальцами по шее, отчего кожа на ней покрылась мурашками, дотронулась до тугой, напрягшейся мышцы на спине. Он ёжился от моих касаний как от холодной воды и в итоге не выдержал, попросил хрипло:

– Перестань. Не провоцируй меня.

Но мне хотелось его провоцировать! Хотелось этого глухого охрипшего голоса, мурашек на коже, напрягшейся мышцы, наконец! Я подалась к нему навстречу, вся вытянувшись в этом прикосновении и он не смог меня оттолкнуть. Крепко прижав меня к себе и тем самым даже доставляя лёгкую боль – раны на теле всё ещё саднили, он стал покрывать лоб, виски, волосы – всё лицо, голову робкими, осторожными поцелуями; его губы нашли мои и слились с ними и вот поцелуй стал уже не нежным и зовущим, а исступлённым, страстным. Меня обдало жаром, по нервам волнами расходилось обжигающее, как расплавленный металл, возбуждение. И этот поцелуй, с привкусом табака и мяты, и этот мужчина – большой, сильный, но умеющий быть таким трепетным, таким заботливым, и этот обжигающий холодок по венам – всё вместе, словно глоток шампанского – лёгкого, игристого, хмельного – закрутило, ударило в голову, и я прижалась к нему, чувствуя в ответ его отклик, молчаливый призыв, кровь застучала в висках и…

– Ирина Николаевна, – услышала я со стороны двери. В проём сунулась кудрявая голова хорошенькой медсестрички. – Фу! Что вы тут устроили! Надымили, накоптили, да ещё и целуетесь! – Все упрёки девушка произносила с такой прехорошенькой улыбкой на лице, что и упрёками их назвать можно было лишь с большой натяжкой.

Лёнька оторвался от меня, усмехнулся куда-то в пол, посидел так мгновение, приходя в себя, затем поднял голову и спросил медсестру:

– Не могли бы вы удалиться, дорогая?

– Нет, не могла бы, – продолжила улыбаться Леночка, – у меня в коридоре пожарная сигнализация сработала из-за вашего дыма. А главврач у нас…

– С главврачом вашим я уже познакомился. А пожарную сигнализацию можно было и отключить.

– Как? – опешила Леночка.

Лёнька, кряхтя, встал:

– Всё надо делать самому, всё самому, что ж за наказание, – с этими словами он, не торопясь вышел из комнаты.

Леночка вытаращила на меня глаза, но, не снискав сочувствия, побежала его догонять.

Он вернулся быстро, а за ним, пыхтя от натуги, притащилась Леночка – перед собой она толкала заставленную снедью тележку. Тут было всего понемножку: какая-то чуть заветренная мясная нарезка, разломанная на клетки шоколадка и несколько конфет из коробки, увядшая роза в стакане, нарезанное дольками яблоко, початая бутылка странноватого цвета пойла, именуемого гордо «Бренди», и скромненько, в уголке – больничная мензурка с прозрачной жидкостью.

– Что это? – рассмеялась я.

– Спирт, – просветила Леночка, маясь с тележкой, никак не желавшей перекатываться через крутой порожек, – Леонид Александрович, ну помогите же! – И снова обращаясь ко мне, – вы не подумайте ничего плохого, спирт чистый, медицинский, все врачи его пьют. Я подумала, вдруг «Бренди» не хватит.

– Спасибо, Леночка, чувствуется, постарались, – развеселился Лёнька.

– Чем богаты, – развела она руками.

– Вы, главное, не забудьте: больной необходим полный покой, – с умным видом проинструктировал Лёнька, провожая медсестру.

– Покой будешь ты обеспечивать?

– А как же? Разве тебе со мной не спокойно?

Спокойствием рядом с ним и не пахло, то есть в его защите я была уверена абсолютно, но вот за свои эмоции ручаться не могла. О себе говорить не хотелось, гораздо больше меня интересовал Чернов, поэтому я поспешила перевести тему:

– Вся эта сказочка с якобы задолжавшим тебе человеком, поиск общих врагов – всё это ложь от начала и до конца, правда?

– Конечно. Нет у нас с тобой никаких общих врагов, да и должников таких у меня нет, чтобы я стал ими сам заниматься. И с убийцей я дел не имею – какие могут быть дела с убийцами? Короче, не знаю я кому ты там насолила, да и неважно это.

– Ну и что там с признанием? – поколебавшись, направила я разговор в нужное русло.

Он посмотрел на меня смеющимися глазами и ухватил за подбородок:

– А надо ли? – немного поразглядывал моё лицо и сдался. – Ладно. Я до сих пор не пойму чем ты меня зацепила. Тогда в квартиру свою на минутку всего заскочил… Она правда мне по наследству досталась, я заглянул посмотреть в каком квартира вообще состоянии. Надо было решать с ней что-то, давно пустая стояла – то ли сдать, то ли продать. Тут бабка эта соседская – Рая с жильцов деньги на лампочку собирала, ты выглянула – мордаха заспанная, в зелёном халате… Вот и всё, историческая встреча свершилась.

– Я не помню даже,– тихо проговорила я.

– Ещё бы тебе упомнить, – хмыкнул он, – ты даже меня не заметила. Поздоровалась как-то вскользь, сунула бабусе сотню, да и спать завалилась. А я стою, словно обухом по голове приложенный, понять не могу, что со мной твориться. Дальше будто в бреду действовал – нанял бригаду, ремонт сделал, переехал. Сам себе удивлялся, малышка, честное слово. Ты права, такие как я, в подобных квартирах не живут, но мне наплевать было. Так что про прекрасные глаза неприступных соседок я не шутил. – Он говорил всё это ровным голосом – стоял у окна, смотрел на моросящий осенний дождь и спокойно рассказывал, будто не о себе вовсе. – В общем, когда вы с подружкой забрели в мой ресторан, наконец решился вопрос, мучивший меня всё время – почему на мою драгоценную персону не обращают внимания? Я думал, что недостаточно хорош, или уж… грешным делом, ориентация подкачала… Согласен был даже на слезливую историю безответной любви, но такое… В страшном сне не могло привидеться. – Он присел на стул рядом с кроватью, провёл пальцем по царапине на моём лице, добавил тихо, – Серёга получил, конечно.

– За что?

– За информацию. Придурок. Собирал он информацию о тебе. Я же должен был знать… Вот и обратился. Чушь какую-то насобирал: родилась, училась, работаешь, не замужем, не привлекалась. Даже домашний адрес приписал, идиот. На фига мне твой адрес?! – Заметив, что я зазевала, по-отечески улыбнулся, – ты устала, малышка. Столько всего… Поспи.