Приём, на который приехали мы с Черновым, проводился прямо в резиденции губернатора – огромном здании с колоннами в стиле советского классицизма. Мероприятие было ежегодным и носило характер благотворительного – кульминацией вечера должна была стать продажа с аукциона детских рисунков, нарисованных детьми-сиротами местного интерната. Все, собранные на вечере средства, направлялись в фонд помощи детям.

Я присутствовала на подобной церемонии впервые, поэтому с интересом поглядывала по сторонам, а посмотреть было на что – принимал губернатор с размахом. Приторно-вежливый швейцар открывал дверь, вдалеке толпилась вездесущие журналисты, престарелый гардеробщик в ливрее забирал у гостей пальто, на входе подавали шампанское.

В банкетном зале пахло по-особому – властью и большими деньгами: немножко – дорогой парфюмерией, немножко – вкусной едой, немножко – алкоголем и табаком, совсем чуть-чуть – полиролью для мебели. Дамы блистали бриллиантами и мехами, расточая улыбки, мужчины, сдержанно переговариваясь, заключали и расторгали миллионные сделки. Играла музыка, стоял негромкий гул голосов.

Исподтишка поглядев в зеркало, я ослепительно улыбнулась своему спутнику и позволила себе чуть-чуть повернуться – ровно настолько, чтобы показать ему кусочек своей открытой спины. Он отреагировал предсказуемо – вытаращил глаза и слегка задохнулся, затем, справившись с эмоциями, склонился к моему уху и очень тихо спросил:

– Что же это вы, уважаемая, совсем не разделись? Я бы сэкономил.

– Действительно, что же это я? – притворно удивилась я и улыбнулась шире.

Проходивший мимо пожилой мужчина поздоровался за руку с Лёнькой и одарил меня благосклонным взглядом. Чернов поторопился от него отделаться, держа меня под локоток, немного отошёл в сторону и еле слышно проговорил, выдавив из себя улыбку:

– Могу я уточнить, милая, мне это только кажется, или ты действительно не надела белья?

– Пусть это останется моей тайной… – подняла я глаза.

– Тем более что все мужчины от шестнадцати до шестидесяти задают себе этот вопрос, – сквозь зубы процедил он и неожиданно добавил, – но я буду знать наверняка, – рука его умело и быстро скользнула по бёдрам, он резко выдохнул и ругнулся глухо, – Лилька! Дура! – и больше не проронил ни слова.

– Да будет вам известно, – изогнув бровь, и копируя чужой тон, процитировала я Лилию, – что вечерние наряды, если они, конечно, не из плотной костюмной ткани, и если вы не пожилой мужчина, украшенный брюшком, носятся без белья! – Легонько хлопнула Чернова по животу и авторитетно констатировала, – брюшка нет. – Он охнул от неожиданности и посмотрел пристальнее. Взгляд его потемнел. Я весело рассмеялась – легкомысленное платье ли, или наполовину выпитый бокал вина, неожиданно меня расслабили, сделали кокетливой и задорной. – А ты, что же, надел бельё? Ну, дорогой, это уже не модно. Это дурной тон и очень плохой вкус!

– А ты хочешь проверить? – прищурился он, и до меня дошло, что играю с огнём.

Хоть Лёнька и выказывал недовольство моей чрезмерной раздетостью, взгляды его говорили совсем иное – это были долгие, очень мужские взгляды, взгляды, от которых более опытная женщина давно бы зарделась, словно старшеклассница на приёме у гинеколога; но я опытной не была, краснеть по заказу не умела и решила просто получать удовольствие от ситуации.

Народ активно заполнял зал и минут пятнадцать мы бродили среди собравшихся. Лёнька периодически останавливался переброситься с кем-нибудь словечком, я, держа его под руку, останавливалась вместе с ним и улыбалась представленным мне гостям, даже не пытаясь запомнить их имена.

Вдруг народ в зале загудел и стало ясно – появился губернатор. Куваева я раньше не видела, но мгновенно его узнала – по свите, подобострастно его окружившей, да по встрепенувшимся журналистам, тотчас защелкавшим фотоаппаратами. Куваев выглядел необычно – по сравнению с тем, как, по моему мнению, должен был выглядеть губернатор. Не в пример ушедшему на покой Дмитриеву, он был высок, худ и очень моложав. Если бы я наверняка не знала его возраст, то решила бы, что он старше меня максимум лет на десять. Савелий Евгеньевич активно общался с прессой и приближёнными, открыто смеялся, и беседовать с посторонними не спешил. Но у Чернова были на этот счёт свои планы. Скомандовав мне:

– Побудь здесь, Серёга за тобой присмотрит, – он двинулся навстречу губернатору.

– В смысле – побудь? – возмутилась я, удержав его за рукав. Откуда ни возьмись, за спиной замаячил Серёга. – И в смысле – присмотрит?

Морщась, оттого что я отвлекаю его от такого нужного и важного дела, Чернов нехотя пояснил.

– Милая, у мужчин не принято вести серьёзные разговоры в присутствии женщин. Ты разве не знала?

От такой наглости, помноженной на невыносимый мужской шовинизм, я даже задохнулась:

– Ты… Ты… серьёзно? Ты что, собирался без меня с ним беседовать?

– Я с ним поговорю, а потом, так и быть, его с тобой познакомлю. Идёт? – он говорил таким тоном, будто объяснял ребёнку, почему нельзя съесть дополнительную конфетку.

– Нет, это ты подождёшь здесь, а я с ним побеседую, – сладким голосом отозвалась я, с трудом поборов в себе желание треснуть его по башке.

И поспешно отделившись от Чернова, услышала вслед:

– Дурында.

– Сам такой, – буркнула я себе под нос, ускоряя шаг – в обороне Куваева наметилась небольшая брешь, требовалось срочно этим воспользоваться.

Прихватив у пробегающего мимо официанта пару бокалов, и подарив губернатору лучшую из своих улыбок, я уверенно заявила:

– Разрешите предложить вам бокал шампанского. У вас такой усталый и озабоченный вид, – вид, к слову, у Куваева был прекрасный, – что я решила – вы просто умираете от жажды. Но если это не так, я немедленно выпью его сама, запьянею и тут же пущусь в пляс, навсегда вас скомпрометировав.

Губернатор в ответ негромко рассмеялся и обвёл меня оценивающим взглядом. Увиденное его, судя по всему, удовлетворило, потому что шампанское он принял и даже поднёс к губам, после чего снова рассмеялся и приглушённо ответил:

– Это самый экстравагантный способ со мной познакомиться, который применили за последние десять лет. Кто вы, прекрасная незнакомка? Не припомню, чтоб вы раньше бывали здесь. Я бы вас обязательно приметил.

От него волной шла особая мужская энергетика – есть такие мужчины, которые и в шестьдесят, и в семьдесят остаются мужчинами, и умирают мужчинами, минуя стадию «дедушка» или «старичок». Куваев был из этой породы – чувствовалось, что он никогда не перестанет интересоваться женщинами – и в этом отношении «Голубая лазурь» Лилии сослужила мне хорошую службу.

– Меня зовут Ирина. Степанова Ирина,– представилась я, не видя смысла скрывать своё имя. Впрочем, никакие воспоминания оно в нём не всколыхнуло:

– Ирина, – словно смакуя, произнёс он. – Красивое имя.

– Обычное. А не припомните вы меня, потому что здесь я впервые. И, если откровенно, посетила это мероприятие только чтобы пообщаться с вами.

– Да что вы? Очень приятно, что о моём обществе грезят такие красивые девушки. Я весь – внимание. О чём вы хотели поговорить?

Я нервно оглянулась, почувствовав на себе хищные журналистские взгляды и один тяжёлый – Чернова, а затем ответила:

– Разговор будет конфиденциальный, даже, я бы сказала, личный. Здесь не совсем удобно…

– Здесь уж точно неудобно, – согласился он, поглядывая на меня с большой приязнью. – Впрочем, возможно, подойдёт мой кабинет, – разговаривая, будто сам с собой, проговорил Куваев.

– Кабинет подойдет, – кивнула я, – только вот у меня есть к вам одна просьба…

– Ах, просьба,– масляными глазками ощупывая мою спину проговорил он, – что ж, просите. Деньги? Должности? Что вас интересует? Я могу быть щедрым.

– Я бы хотела, чтобы всё это осталось между нами, – изрекла я, прикидывая, с чего это он вздумал раскидываться должностями.

– Хм, мне казалось, что это я должен просить вас об этом, – удивлённо ответил губернатор и, усмехнувшись, добавил, – впрочем, всё ясно. Вы здесь не одна?

– Нет, – тоже с удивлением сказала я, скосив взгляд в сторону Лёньки. – Я здесь с… любовником. А это имеет какое-то значение?

– Для меня – нет, – прицокнул Куваев.

– Ну и для меня тоже, – с сомнением вздохнула я, посмотрев на Чернова.

Тот, с легкой руки, записанный мной в любовники, вполуха слушал почтенного джентльмена с внушительным животом, одним глазом поглядывая на меня. Улучив момент, он показал мне кулак, я в ответ – язык; таким образом, обменявшись любезностями, мы занялись каждый своим делом: он коротал время, я обольщала губернатора.

Куваев, тем временем, дозрел, и просьбу мою, которая заключалась в краткой уединённой беседе, выполнил охотно.

До аукциона ещё оставалось время и гости были предоставлены сами себе – их развлекали танцами и напитками, в изобилии представленными на шведских столах и подносах официантов, присутствия хозяина торжества не требовалось.

– Идем в мой кабинет, – нетерпеливо сказал Куваев, отбросив, лишнее, по его мнению, «вы». – Иди в тот проход, – он показал глазами на неприметную дверь в уголке, – я догоню.

Я вышла куда было сказано и оказалась в длинной, насквозь стеклянной галерее, ведущей в другое крыло здания. Она была абсолютно безлюдна и заставлена бессчётным количеством растений в кадках, от которых исходил пронзительный и терпкий запах сырой земли. Через несколько минут ко мне присоединился губернатор. Взяв меня за руку, он целенаправленно пошёл куда-то, но я, решив, что в качестве безлюдного места вполне сгодится и эта галерея, а так же опасаясь остаться с Куваевм наедине, в закрытом пространстве его личного кабинета, настороженно притормозила:

– Савелий Евгеньевич!

– Что? – развернулся он.

– Я… Вы… Возможно, вы меня не правильно поняли. Или я не правильно вам сказала… В общем, нам с вами ни к чему уединяться где бы то ни было. Я действительно хотела просто поговорить.

Он замер со скучающим видом. Я, чувствуя, что добиться его внимания теперь станет нелегко, сбивчиво продолжила: – Меня зовут Ирина Степанова. Конечно, это ни о чём вам не говорит, но если вы немножко повспоминаете, то всё поймёте. – Вспоминать ему не хотелось. Ему хотелось быстрого и не напряжного секса, покурить и вернуться к гостям – как раз к началу аукциона. Ну, или на крайняк – поскорее отделаться от докучливой полуголой особы и просто вернуться – без всякого секса, но уж точно без лишних напрягов. Я же отставать не желала. – Савелий Евгеньевич, я всё знаю, – очень спокойно проговорила я, чувствуя, что спокойствие это даётся мне нелегко. – Я всё знаю и про вашу дочь, и про маньяка. Я знаю, что вы хотели его убить и что вы добились этого. Но я тут ни при чём! Савелий Евгеньевич, прошу вас, прекратите эту охоту! Иначе… я не знаю, что сделаю! Раструблю о вас на весь свет! – сорвалась на неправильный, совершенно неуместный в ситуации тон.

Он сделал два шага ко мне и заглянул в лицо:

– Ты бредишь, деточка. Какой маньяк?

– Тот, что пятнадцать лет назад изнасиловал и убил вашу дочь!

– А-а-а, всё ясно, – вздохнул он, – ты – безумная журналистка, решившая шантажировать меня этой историей. Так вот, деточка, ничего не выйдет. Я не скрываю её, хоть и афишировать не хочу. Хотя, впрочем, вот, – он порылся во внутреннем кармане, извлёк оттуда мятую стодолларовую купюру, – могу дать тебе денег, на бедность. В качестве пожертвования. Но больше не проси, – он стремительно развернулся и зашагал прочь.

– Объясните мне, – прокричала я вслед, зажав протянутую мне банкноту в кулаке, – Почему вы хотите меня убить? Что я сделала вам? Я ничего не видела, клянусь, ничего!

Он оглянулся через плечо и усмехнулся:

– Ты что, совсем чокнулась? Мне заняться больше нечем? У тебя мания величия, девонька. Такая особа как ты, может заинтересовать губернатора только в одном, всем известном смысле.

– Нет, скажите мне! – я подбежала и ухватила его за рукав. – Киллер – это не ваша работа? Вы не хотели убить ублюдка, загубившего вашу дочь?! В любом случае я ничего не видела, клянусь! Я даже в некотором роде сообщница, потому что… – но Куваеву уже надоело меня слушать.

Он высвободил свой рукав и, легко отодвинув меня, развернулся обратно, в сторону зала. Тут дверь, до которой он почти дошёл, открылась, и путь ему преградил Лёнька с непроницаемым выражением лица и бокалом шампанского в руке.

– Та-а-ак, – предостерегающе протянул Куваев, – а это, я полагаю, обиженный любовник. Как по нотам… Скажите, уважаемый, у вас такой же бешеный темперамент, как у вашей пассии?

– Возможно, – осклабился Лёнька и посмотрел на меня с жалостью,– но демонстрировать я его явно не собираюсь.

– В отличие от девушки. Я всё думаю, когда же набегут журналисты и начнется веселенький скандал… – притворно удивился Куваев. – И что, даже не будете бить мне морду?

Тут мне бы вмешаться и заявить собравшимся, что бить морду, собственно, не за что, но куда там – эти нахохлившиеся самцы на давали мне и слова вставить.

– Бить морду губернатору? Упаси Бог, – хмыкнул Лёнька. – Это после того, как в дружбу с вами столько денег вложено? Вот уж нет, не дождётесь. Позвольте представиться – Леонид Чернов.

– А, так это вы нас кормите сегодня? Должен признать – тарталетки чудесные.

– Не ешьте их больше, они не свежие, – посоветовал он и уточнил,– говорите, девушка хороша?

– Выше всяких похвал, – причмокнул Куваев так, будто уже переспал со мной. – Хочу отдать должное вашему вкусу. – Кстати, она пыталась меня шантажировать…

– Это она по глупости.

Я ошалело хватала ртом воздух – что это за идиотская полемика?! Куваев мне мстит что ли? Зачем он старается убедить Лёньку в том, чего и близко не было?!

Я попыталась вмешаться:

– Вы не правильно всё поняли…

– Помолчи, детка, – брезгливо перебил Чернов и добавил в сторону губернатора. – Эти женщины – странные существа. Почему-то полагают, что у нас больше дел нет, кроме как следить за их юбкой.– Иди отсюда, красотка, нам с Савелием Евгеньевичем о делах поговорить надо, – с этими словами он, ледяными пальцами вцепившись мне в руку, выволок наружу и захлопнул перед носом дверь.

О чём они там говорили – не знаю. В тишине галереи эхом отозвались шаги и приглушённые мужские голоса. Я же, справившись со слезами, вернулась к гостям.

Аукцион уже начался, и я купила себе на зажатые в кулаке сто долларов детский рисунок; ничего необычного – солнышко, цветочки, травка, мама, папа, сын с ярким шариком – счастливая семья. Чуть не разрыдавшись над ним, я мстительно запихала в себя две огромные тарталетки – пусть я отравлюсь и умру, раз они несвежие. Будет тогда знать!

Предмет моих терзаний вернулся в зал, но ко мне присоединиться не спешил. По-моему, он вообще делал вид, что меня не существует – улыбался, общался с мужчинами, галантно ухаживал за дамами – в общем, наслаждался жизнью. Меня это отчего-то угнетало.

Собрав волю в кулак, я нацепила улыбку и незаметно подплыла к нему со спины.

– Леонид Александрович, – привлекла я внимание не только его, но и ещё нескольких, очень значительных в области персон, из тех, чьи лица ежедневно мелькали по телевизору. – Разрешите вас пригласить. Мне кажется, только что объявили белый танец.

Никакого белого танца не объявляли, и вообще танцам на этом вечере особого внимания не уделяли – в отдалении топталось несколько пар под негромкую, но очень красивую живую музыку.

– Конечно, – процедил он сквозь зубы и нехотя повёл меня к ним.

Он танцевал молча – обычный медленный танец, как в старших классах, но от его тёплой руки по обнаженной спине поползли мурашки. Заметив это, он усмехнулся:

– Что, губернатор оказался так плох?

– Ты ведёшься, как идиот! – вспылила я. – Я вовсе не спала с ним! Подумай сам – просто не хватило бы времени!

– Ах, всё дело во времени! – вспыхнул он. – Отлично…

– Послушай, – попыталась я купировать ссору и тут же не удержалась, – что ты себе позволяешь? Почему я должна оправдываться!? Да даже если бы и спала! Я не жена тебе! Какие ты предъявляешь претензии?! Я же не интересуюсь что за женщина тебе бельё в комод складывает!

– Так поинтересуйся! – задиристо возразил он, – Поинтересуйся – а я отвечу. – Музыка кончилась, началась новая, поживее – он не обратил на это внимания. – Чумакова Анна Ивановна, пятьдесят восьмого года рождения! Убирает у меня уже шесть лет! Имеет сына в полтора раза старше меня и четверых внуков!

Его неприкрытая ревность забавляла, но и собственные чувства заставляли задуматься. Пока я думала, Чернов успел успокоиться. Остановившись, он сухо отчеканил:

– А ты, милая, впредь, если захочешь играть по-мужски, подумай о том, что финал в таких играх тоже бывает мужским. – С этими словами он резко развернулся и, не задерживаясь, покинул зал.