Целый день я моталась с Черновым по городу, в основном ожидая его то в машине, то в его кабинете в ресторане, то следуя за ним хвостиком при общении с непонятными мне людьми. Объяснял он логику передвижения по городу неохотно, и я в итоге расслабилась, достала телефон и погрузилась в чтение рукописи Рафаила. Мне нужно было скоротать время до завтрашнего разговора с губернатором, и желательно, провести его в безопасном месте – места, безопаснее, чем машина соседа я пока представить себе не могла.

К дому мы подъехали, когда уже стемнело, прихватив с собой приличное количество заботливо запакованной еды, выданной нам в ресторане здоровенным румяным поваром со смешным именем Моня.

Ситуация была для меня двусмысленная, впервые я оставалась на ночь в доме мужчины и чувствовала вполне объяснимое волнение, хотя вёл он себя безупречно – о неудобном разговоре предпочёл забыть, нога об ногу сковырнул обувь, попросил буднично:

– Разогрей борщ, пожалуйста. Я в душ, – и на самом деле скрылся в ванной.

«Если он выйдет из душа голым, с полотенцем на бёдрах, я тут же уйду» – с мрачноватой решимостью подумала я, засовывая контейнер с супом в микроволновку.

Печка была какой-то странной, с необычными режимами; потыкав кнопки, я наконец включила её и принялась искать тарелки, накрывая на стол.

Мои опасения не подтвердились – одет он был вполне прилично, в мятую футболку и просторные трикотажные штаны с лампасами: сразу видно, соблазнить не пытался, о внешности заботился мало, всё больше о комфорте. Костеря себя на чём свет стоит за глупые выдумки, я полезла за борщом, и тут меня поджидал сюрприз! Борщ был равномерно размазан по печке, расплавленный контейнер сиротливо лежал в углу микроволновки унылой голубоватой кучкой. Суп тут же закапал на пол, оставляя на светлой плитке безобразные красноватые пятна, похожие на следы крови.

Я поёжилась и беспомощно повернулась к Лёньке – тот беззвучно хохотал согнувшись от смеха:

– На кого я понадеялся! Разогреть! Суп! В микроволновке!

– Я сейчас всё уберу, – метнулась я к раковине.

– Сиди уже, разрушитель, – подтолкнул он меня к стулу. – Зачем, скажи на милость, ты борщ в режиме «гриль» грела?

– А, это «гриль»! – Догадалась я, – а я думала… – Нет, они сами виноваты – нафига они дымящуюся чашку над кнопочкой нарисовали. Любой подумает – суп…

Чернов ещё немного потрясся от смеха и быстро накрыл на стол. Мы с аппетитом поели, а затем он взял меня за руку и провёл по квартире:

– Кровать в спальне или диван в гостиной. Что выбираешь?

Я растерялась. Он глядел на меня наивными глазами и, казалось, не понимал, чего это я мечусь между неприличных размеров кроватью и диваном, который ещё помнил его жаркие поцелуи. Как бы не так, я знала, всё он понимает! Странно, что в этот момент мне не пришло в голову, что кроме этих поцелуев были ещё и грязные слова, выкрикнутые ему в лицо в запале, и стояние босиком на лестнице в перекошенной, полурасстёгнутой блузке, и его ядовито-спокойные, хлёсткие оскорбления. На ум пришли только поцелуи, страстные, шальные, почти что отравленные, и продуманно-нечаянные касания, и пронзительно-долгий взгляд, и целомудренно-развратные ласки…

Я вздохнула и обречённо уставилась ему в глаза. Он кивнул, неизвестно с чем соглашаясь и, развернувшись, принялся беспорядочно открывать все ящики, бормоча под нос:

– Так, бельё, бельё… Где-то оно должно быть… Как ты думаешь, где в этом доме постельное бельё?

– В комоде, – подсказала я, а он, убедившись в моей правоте, удивился:

– Откуда знаешь?

– Потому что убирала женщина.

Он снова кивнул, выдал мне комплект постельного, полотенце, зарядное устройство для ноутбука, торопливо пожелал спокойной ночи и удалился в спальню, видимо, решив право выбора мне больше не предоставлять.

На зло врагам я уселась читать дело и очень в этом занятии преуспела – когда я бралась за что-то всерьёз, то, как правило, доводила начатое до конца. Хотя просидела за компьютером до глубокой ночи, но кое-что начало вырисовываться, фотографии страниц, присланные по почте трудолюбивыми девушками из архива, многое прояснили. Появились вопросы.

Лёнька, похоже, не спал – из спальни слышались какие-то звуки, и, решив свои вопросы задавать сразу, по мере их поступления, я двинулась туда, успокаивая себя тем, что иду по делу.

Дверь была плотно притворена. Я остановилась. Прислушалась. Тишина. Показалось что ли? Нет, вот снова, то ли стон, то ли вскрик. Я решительно дёрнула дверь и вошла внутрь – горел ночник. В его тусклом свете было совершенно очевидно – Чернов спит, беспокойно разметавшись по кровати. Он дёрнулся, и стало ясно – снится ему что-то неприятное, даже ужасное – простыня скатана в жгут, не снятая на ночь одежда перекошена. Он что-то бормотал во сне, но слов не разобрать – сплошное мычание.

Проявляя христианское милосердие, я сделала шаг вперёд и позвала:

– Лёня!

Реакции не было, только очередной стон. Нужно было вырывать человека из цепких объятий кошмара – в конце концов, это самое малое, что я могла для него сделать, ведь он не раз спасал меня от большего зла. Наклонившись, я тихо позвала его по имени, осторожно дотронувшись до плеча и чуть не заорала – каким-то образом за секунду перебросив мое тело через себя, он улёгся сверху, полностью меня обездвижив.

Вот тут-то я и поняла как ошиблась. Снился ему вовсе не кошмар, а самая что ни на есть эротическая эротика, и я подвернулась ему под руку очень кстати.

«Идиотка, дура набитая! – запоздало подумала я. – Стонать мужчина может не только от страха.»

Он даже не проснулся, по крайней мере, глаз не открыл, но как-то чувствовалось – завершит начатое и во сне; вернее, начатое во сне, в реальности завершит. Волосы у него на загривке стояли дыбом, по спине проходила дрожь, дыхание сбивалось, а руки и губы знали своё дело – через минуту, почти задохнувшись, я из последних сил закричала:

– Лёнька, проснись!

Он тут же открыл глаза, смущённо ими заморгав. В прозрачном взгляде непонимание, удивление и больше ничего – неужели и правда, спал? На ходу сориентировавшись, он снова принялся меня целовать – уже по-другому. Теперь его прикосновения дарили удовольствие, замирали ожогами на лице. В животе всё поджималось – он нависал надо мной, и от этого дух захватывало. Большой серебряный крест, звякнув, соскользнул мне на грудь, да там и остался, передавая мне тепло его тела. Схватившись за цепочку, как за ошейник, я твёрдой рукой отодвинула его от себя – пока ещё могла думать.

Он, вздохнув со свистом, откатился на другую сторону кровати, а я хрипло созналась, понимая какой выгляжу идиоткой:

– Тебе что-то страшное снилось…

– Ага. Ты.

– Я? Я вовсе не за тем… Я тебя разбудить хотела…

– Разбудила?

– Да.

– Ну и иди отсюда, – шумно выдохнул он, а я, чувствуя себя полнейшей дурёхой, не мигая уставилась на его… м-м-м, красноречивую выпуклость на штанах. Он перехватил мой взгляд, быстро подтянул колени к животу и рыкнул злобно, – Брысь, я сказал!

Не заставляя его повторять трижды, я торопливо убралась в гостиную и выключила свет, затаившись. Ничего не происходило. Кара небесная не низверглась на мою глупую голову, он не явился ни с разборками, ни с домогательствами, и, проклиная себя за наивность, я постепенно успокоилась и заснула.

Утро принесло с собой запах свежесваренного кофе и коричных булочек – моих любимых. Рот активно наполнился слюной, а желудок возмущённо взалкал: вчерашнего салата на ужин было явно недостаточно. Запихав себя в джинсы, (ходить нагишом после ночного происшествия я поостереглась), я рванула на дух свежеиспечённой сдобы.

Лёнька спокойно сидел за столом, невозмутимо изучая какие-то документы. Едва подняв на меня взгляд, произнёс как ни в чём не бывало:

– Садись, завтракай. Выпечку только что привезли.

– Спасибо, – ответила я тоном бедной родственницы, из жалости допущенной на ночлег.

Булки были вкусными, кофе горячим и крепким, и в целом совместный завтрак мог бы вполне удастся, если бы Чернов не читал молча, а я, изнывая от неловкости, не принялась бы искать отвлечённые темы для разговоров. Но, когда я в третий раз заявила о том, что погода для этой даты стоит прекрасная, он мученически поморщился, и я сочла за благо прикрыть рот.

Странно, но вчерашние вопросы, из-за которых мы чуть было не стали любовниками, так и остались не заданными – от волнения они просто не пришли мне в голову. Расследование, таким образом, откладывалось. Нужно было собираться на бал к губернатору – в приглашениях стояло сегодняшнее число.

Волнуясь, как Наташа Ростова перед первым выходом в свет, я смущённо сообщила:

– Ты знаешь, у меня ведь только одно вечернее платье. Маленькое, чёрное, как полагается. Я ведь не хожу по таким мероприятиям, – добавила я, оправдываясь, – оно у меня дежурное.

– Ты поела? Пошли, – он встал из-за стола, не потрудившись убрать за собой, и, пройдя к двери, принялся неторопливо обуваться.

Я на скорую руку умылась, покидала посуду в раковину, еду – в холодильник и догнала его, уже выходящего из квартиры.

Усевшись за руль, он на приличной скорости двинулся в сторону центра. Куда едем, сообщить не пожелал, и вообще в дискуссию вступать не торопился, я тоже молчала, стараясь не принимать его хамское поведение близко к сердцу.

Через пятнадцать минут мои сомнения разрешились – привёз он меня в тот район города, где располагались самые фешенебельные магазины одежды. Захаживать сюда раньше я никогда не решалась – на фоне тонко выверенной эклектики здешних интерьеров, я чувствовала себя привокзальным бомжом, случайно забредшим в Государственный Кремлёвский дворец.

– Может, лучше в другое место? – уныло предложила я.

Ответом был его пристальный взгляд – ни единой смешинки, уверенность в себе и спокойное понимание ситуации. Шёл он не наобум – точно зная конечную цель, я покорно семенила следом, невыносимо остро ощущая свою ущербность. «Хоть бы накрасилась» – подумала я расстроенно, но времени заесть себя окончательно он мне не дал – открыл стеклянную дверь одного из бутиков.

Буйство тепла и света обрушилось на нас тут же, стоило переступить порог – откуда-то налетели яркие, вкусно пахнущие девушки, они что-то говорили, улыбались, порхали, словно стрекозки и вообще встречали нас так, будто наше появление в магазине стало главным событием в судьбе каждой из них. Ощущая себя лишней на этом празднике жизни – к нему с объятиями кинулась сама хозяйка магазина со смутно знакомым лицом, к которой он обращался почему-то «мадам», словно к содержательнице борделя, – я тихо отошла к витрине. Ценников на платьях не было, выглядели они все чрезвычайно интересно, и я принялась их рассматривать, решив про себя, что раз уж Чернов притащил меня сюда, то расходы наверняка возьмёт на себя.

Мило пообщавшись с хозяйкой – стройной ухоженной женщиной без возраста, Лёнька подошёл ко мне и сухо проинформировал:

– Выбери себе что-нибудь. Лилия и девочки тебе помогут. Я по делам, вернусь, заберу тебя в салон. Затем поедем к Куваеву.

Я промолчала, удовлетворившись тем, что он, хоть и щетинится, делает то, что мне нужно.

Обратив внимание на то, что магазин за Лёнькой закрыли на ключ, я с удивлением повернулась к «мадам».

– Личная просьба Леонида Александровича, – охотно объяснила она. – Печётся он о вашей безопасности. – Заметив моё смущение, она добавила, – Да вы не волнуйтесь, ничего страшного. Ко мне просто так не ходят, только по звонку, а Леониду Александровичу не стоит отказывать. Он человек и благодарный, и злопамятный, с ним дружить следует. Впрочем, что это я, вы, наверное, лучше меня знаете…

Я в ответ сделала неопределённый пасс рукой, который мог означать всё что угодно, а она понимающе улыбнувшись идеально прорисованными губами, велела:

– Раздевайтесь, моя хорошая, – и указала наманикюренным пальчиком на дверь примерочной. Я опешила, а она добавила снисходительно, – Меня зовут Лилия, дорогая, Лилия Шустова. Вы, конечно, обо мне слышали.

Конечно, слышала! И видела даже – по телевизору, только вот вживую не узнала. Не ожидала, что мной может заниматься модельер с таким звёздным именем. Не вступая в полемику, я прошла в светлый, со вкусом обставленный будуар, служивший здесь примерочной, по дороге оглядываясь – в жизни Лилия оказалась и стройнее, и моложе, чем на экранной картинке.

Она немного помолчала, позволяя мне проникнуться её статусом и осознать оказанную мне честь – я покорно прониклась и осознала, а она рассмеялась, вполне искренне, и мягко добавила:

– Ах, какая же вы настоящая! Я примерно такой вас и представляла. Только, может, слегка постарше. Ах, как приятно будет с вами работать, дорогая, я уже предвкушаю… Знаете, я ведь у нашего Леонида Александровича хожу в должницах… Впрочем, это не важно. Мы старые знакомые. Я всё думала, когда же он ко мне кого-нибудь приведёт… даже спрашивала его… Он всё отшучивался… И вот, попался! Все мы попадаемся рано или поздно. – Я внимательно слушала – не каждый раз простому смертному выпадает возможность пообщаться с гением. Она действительно была талантлива, действительно творила, и все её наряды были самобытны, и все несли в себе мысль, характер, отображая сущность, внутреннее состояние людей, с которыми она работала. – Вы должны рассказать мне всё, дорогая, – ласково говорила она, приподнимая мне волосы, – мы должны стать подругами, понимаете? Признайтесь – вы сутулитесь? Косолапите? Выпячиваете попу? Ну же, не дрейфьте! Какие у вас недостатки? Скрытые дефекты? То, о чём я не знаю, и чего, вполне возможно, не замечу – и что потом выплывет наружу, на всеобщее обозрение. Давайте, давайте, дорогая, говорите! У вас всегда такое хмурое выражение лица? Такая озабоченность в глазах? Улыбнитесь – ведь вы же хорошенькая! И фигурка девичья. И ножки, ух, отличные у вас ножки, скажу я вам.

– Ножки отличные, – не стала я спорить, – а вот с грудью всё не так отрадно.

– Что у нас с грудью? – живо заинтересовалась она.

– Она же совсем маленькая! – доверительно сообщила я. – Для моей попы так вообще смешная.

– У кого она большая, милочка? – отбрила она. – У всех сейчас маленькая, – и, заметив мой пристальный взгляд в область своих молочных желез, расхохоталась. – Вы на меня не смотрите, дорогая, я же насквозь силиконовая, как Силиконовая долина! Даже ноги, видите, – она вытянула вперёд идеальную ножку в умопомрачительной шпильке, – имплант в голени. Да, я старая, вредная, молодящаяся бабка – и не скрываю этого. Знаете сколько мне лет? – Я отрицательно мотнула головой. – Правильно, лучше не знать, а то решите, что я вампир и сбежите в ужасе.

С грудью понятно, что ещё?

– Линия бёдер могла бы быть и почётче.

– Милочка, вы придираетесь! Ещё?

– Ноги. Ноги, я считаю, у меня красивые, а вот попа – нет!

– Попа у вас какая надо, хватит агонизировать. А теперь покажите-ка, что бы вы сами выбрали? – я показала. – Что это? Почему чернота?

– Чёрное стройнит, – объяснила я.

– Не всегда, – отрезала «мадам».

Женщина-скала с невыносимо нежным, выбеленным именем Лилия принялась кратко и чётко отдавать распоряжения своим помощницам. Девушки, подобранные на один типаж – глянцевые, светлоглазые, стали сновать туда-сюда, принося и унося наряды.

Я, потея, мерила. На мой взгляд, туалеты были один лучше другого, выбирай любой. Но нет, Лилия недовольно приподнимала художественно выщипанную бровь и всё начиналось вновь. Один раз звонил Лёнька – не мне, хозяйке, она отослала его подальше, уточнив, в какой меня повезут салон. Удовлетворившись ответом, спросила, понизив голос:

– Могу ли я задать вопрос, ограничены ли мы в цене? – На том конце провода что-то возмущённо заквакали и она, рассмеявшись, отключилась, заговорщически поведав мне, – говорит, я его оскорбляю. Ну что же, милочка, вынуждена признать – тебе ничего не идёт. Фигура красивая, но капризная. Ласточка, – обратилась она к самой услужливой продавщице, – принеси-ка мне «Голубую лазурь».

– «Лазурь»? – опешила девушка. – Но она же ещё не была представлена на показе!

– Вот и представится, – кивнула мадам, – надо уметь расставаться со своими творениями. Знаете, дорогая моя, только сейчас пришла в голову мысль, что вам ничего не идёт, потому что я, как вас увидела, сразу подумала – «Лазурь»!

Девушка принесла пронзительно-голубое платье, я надела его и ни черта не поняла. Мешок мешком, грудь закрыта полностью, ноги тоже – ни одного разреза, зато спина – голая, и сзади вульгарно торчит бельё. Оно же некрасиво проступает спереди – через тончайшую ткань.

– Великолепно! – вынесла вердикт Лилия, а «ласточка» вдруг радостно захлопала в ладоши. – Так, вот здесь подцепить, тут тоже, – она умело принялась какими-то зажимами крепить невесомое полотно. И длина – что у нас с длиной? Ласточка, принесите туфли. Что? Большеваты? Ничего, большеваты – не маловаты, даже к лучшему, ноги не намозолите. Так, длину чуть-чуть… Ну, всё понятно. Дорогая, снимайте трусики!

– Что? – опешила я.

– Трусы, – безапелляционно повторила Лилия, хлопнув безупречными ресницами, – а вы что же, дорогая моя, хотели в этом безобразии пойти? – она оттянула лифчик, тот звучно щёлкнул меня по спине, причинив боль. «Безобразие» меня обидело, на чём на чём, а на исподнем я никогда не экономила, и могла похвастать им даже перед чересчур разборчивой Лилией. – Нет, милочка, не обижайтесь, бельишко не плохое, но нельзя же и впрямь надевать его под вечернее платье! Да будет вам известно, моя хорошая, что вечерние наряды, если они, конечно, не из плотной костюмной ткани, и если вы не пожилой мужчина, украшенный брюшком, носятся без белья! Может быть, только чулочки… Да, тончайшие… Сейчас подумаем… Подберём…

Она пустилась в пререкания с «ласточкой», а я, укрывшись за ширмой, принялась снимать бельё.

Хлопнула входная дверь, потянуло холодом. «Лёнька что-ли? – торопясь прикрыться, подумала я».

– Таня, кто там? – окликнула Лилия издалека.

Совсем рядом послышался оживлённый мужской голос, ему вторил кокетливый женский:

– Всё хорошо, Лилия Эдуардовна, водичку нам привезли.

Дурное предчувствие стальным обручем сжало сердце. Прикрывшись в волнении смятой «Лазурью», я высунулась из-за двери – в глаза бросился козырёк бейсболки, обтянутое светлой футболкой мужское плечо…

Протяжно вскрикнув, я бросилась за ширму и сжалась в уголке. Сидя на коленях, на холодном полу примерочной и прикрыв голову руками, я была на сто процентов уверена – сейчас войдёт моя смерть. Она выстрелит мне в лицо или вонзит в живот нож – какая разница? И светлый, кокетливый интерьер парижского будуара будет испорчен, и Лёнька, приехав, станет орать на Лилию, а ведь она мне так понравилась и её будет так жалко. А ей будет жалко, до слёз жалко меня. Но слёз, конечно, она не допустит – ведь это испортит ей макияж. А потом, визжа сиреной и сверкая мигалками приедет полиция и зачем-то скорая. В таких случаях всегда вызывают скорую, хотя пригождается она разве что только переполошённым барышням, принявшим случившееся слишком близко к сердцу. И весь бомонд будет ещё месяц шептаться по углам о том, что в преддверии благотворительного приёма у губернатора, в салоне Лилии Шустовой произошло убийство.

Я так живо, так ярко всё это представила, что не сразу осознала – никакого убийцы нет. Смерть моя в лице удивлённой мадам расширенными глазами косит из-за ширмы. Парень в бейсболке продолжает балагурить за стенкой. За окном сигналят машины. Девочки смеются. Звонит телефон. Жизнь продолжается.

Встав и зачем-то отряхнув коленки, испытывая при этом острое, жалкое ощущение от своей наготы, я зло и хрипло спросила:

– Могу я одеться? – и, не дожидаясь ответа, принялась натягивать джинсы.

Лилия, изменившись в лице, приняла у меня из рук нежную «Лазурь» и не церемонясь, бросила её на тумбочку – платье, словно живое, змеёй соскользнуло вниз. Не обратив на это внимания, хозяйка вернулась в зал и принялась бранить глуповатую ясноглазую Таню, параллельно выгоняя из магазина разом поскучневшего доставщика и отпаивая меня привезённой им же водой.

– Как ты могла! Дурочка! Открыть кому попало!

– Да это ведь Юрик! Он всегда воду нам возит, Лилия Эдуардовна, вы же его знаете! – оправдывалась девушка.

Потом в помещение с трудом прорывался приехавший за мной Лёнька, а девушки, строго выполнявшие запрет хозяйки: «Дверь никому не открывать, дурёхи!», никак не хотели его пускать, и Лилия сбивчиво извинялась перед ним, когда, наконец, разобравшись, его впустили, а он шумно возмущался… Всё это было потом, а я всё так же сидела в уголке, на приступочке и продолжала мелко дрожать, переживая своё неожиданное спасение и мало реагируя на окружающую действительность.

В салон красоты приехали быстро – Лёньке делать там было нечего, он уже был гладко выбрит и свежеподстрижен, но он остался. Присел, провалившись в диван, попросил кофе, достал ноутбук – приготовился к ожиданию. Через два я была уже готова и, когда заглянула в зеркало, была поражена – на меня смотрела незнакомка. Волосы, приподнятые кверху были чистыми, блестящими и, казалось, должны были вот-вот рассыпаться, но отчего-то не рассыпались. Никакой вечерней причёски словно бы и вовсе не было – как будто я сама нетвёрдой рукой взбила их, да так и оставила. Я даже удивлённо потрясла головой, думая, что сейчас уж точно всё развалится – мастер, заметив это, польщённо рассмеялся:

– Добился эффекта! Мы с Лилией Эдуардовной побеседовали, – он манерным движением задел густо подведённый глаз, – она мне концепцию наряда в двух словах объяснила: «стекающая вода». Сейчас его привезли, и я понял, что не ошибся. Хочу вам сказать – вы большой Лилин друг…

– Только сегодня с ней познакомились, – остановила я поток елея.

– Ну и что? – удивился мастер. – Простому клиенту Лилия ни за что бы не отдала не представленное в коллекции платье. А её друзья – мои друзья, имейте в виду.

Новообретённый «друг», не переставая лить мне в уши хвалебные речи, препроводил меня в отдельную комнату и с помощью «ласточки» из Лилиного салона, отправленной сюда вместе с платьем, принялся меня одевать. Стараясь не задумываться о том, что он всё-таки мужчина, а я полуголая женщина и утешая себя тем, что рядом присутствует безымянная «ласточка», я, не задавая лишних вопросов, быстро натянула на себя платье.

Странно, но на этот раз «Лазурь» села великолепно – что случилось с ней за какой-то час? Или я непостижимым образом постройнела, или они подменили платье – не знаю, но ноги у меня вытянулись, грудь будто бы подросла, живот исчез, линия бёдер стала ровной, практически безупречной. Никакого белья, кроме тончайших чулок я, конечно же, не надела и это было заметно. Хотя всё тело, от носков шёлковых туфелек и до самой шеи было закрыто невесомой тканью, но фигура, спрятанная под ней, угадывалась потрясающе, более того, срабатывало воображение, тут же непроизвольно очерчивающее самые лучшие – для каждого человека свои – идеальные женские формы.

Замер даже нетрадиционно ориентированный маэстро – осталось что ли в нём что-то мужское? Перестали щебетать девочки. Мир остановился, поклоняясь естественной и первобытной женской красоте.

Я оглянулась и ахнула – говоря, что платье закрытое, я, безусловно, погорячилась – акцент у него был на спине. Ткань под горлом была присобрана на тонкое, созданное из мельчайших кристаллов длинное ожерелье, которое, ослепительно сияя, словно капли воды, струилось по обнаженной спине, спускаясь вдоль позвоночника до поясницы и украшая, вопреки здравому смыслу, вовсе не зону декольте, а обнажённый изгиб спины. Тема воды подчёркивалась цветом платья и отражалась в глазах, молниеносно ставших пронзительно-голубыми. Руки оставались голыми, как и спина; что уж там, будем откровенны – шёлк соскальзывал даже с попы, норовя сделать наряд из откровенно-эротичного неприлично-вульгарным.

«Ласточка», вооружившись мотком двустороннего скотча и успокоив меня известным: «Чтобы быть красивой, надо страдать», принялась быстро и аккуратно крепить платье к телу, комментируя на ходу:

– Так делают на всех показах, ничего необычного. Скотч очень хорошо держит – будьте спокойны, не отвалится. И к тому же совсем незаметен под одеждой. Когда ваш мужчина его будет снимать – а Лилия Эдуардовна уверяет, что такое платье может снимать только мужчина – липкая лента почти полностью останется на ткани, лишь в некоторых местах, где кожа совсем не потеет, прилипнет к телу. Практика показывает, что непосвящённый человек таких деталей попросту не замечает, а вы потом легко отклеите его, просто полежав в ванной.

Пара взмахов кисточкой – только чтоб освежить, подправить макияж после примерки, капля любимых духов – и вот я уже выхожу, волнуясь как школьница перед выпускным, чтобы показать созданную красоту Лёньке. Маэстро и девочки, словно челядь, высыпали, столпившись у меня за спиной.

Вот он поднимает голову, отлепив восьмую по счёту чашку с кофе от губ, смотрит на меня, встаёт медленно.

– Как? – улыбнувшись, спрашиваю я, ожидая комплиментов.

– Очень вкусно, – глухо отвечает он, и, сунув чашку в руки администратору, – поспешно выходит, бросив напоследок, – Жду в машине.

Я в прострации повернулась к мастеру:

– Что это значит? Ему не понравилось?

– Вы же слышали: «Очень вкусно». По-моему, отличный комплимент.