Домой мы вернулись далёкими от образа влюблённой парочки – Лёнька хмурился и молчал, я переваривала его слова и была слишком погружена в себя, чтобы заметить озабоченный мамин взгляд.

– Где гуляли так долго, молодёжь? – стараясь разрядить обстановку спросила она.

– Осматривали достопримечательности, – ответил Лёнька таким тоном, словно в их число входили городские морги, тюрьмы и кладбища.

– И как вам наш город? – спросила мама светским тоном осторожно пристраиваясь на краешке дивана. Весь её вид без слов говорил: «Мы – хорошая семья. А наша дочка – девочка из хорошей семьи. Женитесь на ней побыстрее!» Определённо, потенциальный зять ей понравился и она всеми силами старалась понравиться тоже.

– Не Лас-Вегас, – не церемонясь высказался Чернов, – но для жизни вполне пригоден.

– А вы что же бывали в Лас-Вегасе? – не отставала родительница.

– Бывал, – согласился Лёнька, а мамино лицо удивлённо вытянулось, как будто он сообщил что бывал на Марсе.

– И как там? – спросила она почти шёпотом и бедное сердце её затрепетало в предвкушении великой истории – не важно истории чего – любви ли, выигрыша, проигрыша, главное, чтоб рассказ был по-настоящему уникальным и чтоб от него захватывало дух.

– Да плохо, – доверительно сообщил он, сверкая глазами. – Кормят невкусно, развлекают невесело. Женщины – некрасивые, слишком доступные и все как одна – голые.

– Голые? – прошептала мама.

– Мам, да не слушай ты его! Он всё врёт! Сейчас навыдумывает что у них пальмы на голове растут и ты поверишь! – оборвала я, выныривая из своих мыслей. – Лучше скажи, мы ужинать будем или папу подождём?

– Папу? – Заморгала она, – не знаю. Он опять, наверное, придёт поздно. Не поверишь – недавно дома не ночевал. Пришёл утром, несёт какую-то околесицу…

– Кстати, про Лас-Вегас… – встрял Лёнька, а я нетерпеливо перебила:

– Когда не ночевал?

– Недавно, – пожала она плечами, удивившись моему интересу, – у Лидии Ивановны как раз юбилей был, я на работе задержалась, поздравляли её…

– А когда у Лидии Ивановны юбилей? – не сдержалась я.

– Да вот третьего дня… – пожала мама плечами, – в среду кажется… Да, точно, в среду. И вот, поздравляли её…

– А папа в тот день в город не ездил?

«Городом» у местного населения, по сложившейся традиции, назывался областной центр, в котором я сейчас проживала. Хотя местечко, в котором я родилась, тоже, строго говоря, было городом, причём городом районным, но его жители, словно сговорившись подчеркнуть его провинциальность по отношению к миллионному мегаполису или просто переняв привычку у проживавшего на селе старшего поколения, называли «городом» только областной центр.

– Да никуда он не ездил, Ир, – поморщилась мама, уже жалея что завела этот разговор и, раздражаясь от моей дотошности, – он если бы поехал, он бы хоть картошки тебе завёз, а так провозил этот мешок целый день в багажнике, да ещё потом и небылицы рассказывает…

– Какие небылицы, мам?

– Говорить о человеке гадости за глаза – значит, сплетничать, – глубокомысленно изрёк Лёнька.

– Кто здесь сплетничает? – взвилась мама.

И тут в дверь настойчиво постучали – папа пришёл домой, говорить «за глаза» стало не о ком. Ужинать сели поздно – делали салат, жарили рыбу. Мужчины в хлопотах участия почти не принимали и в итоге удалены были из кухни в гостиную, где каждый нашёл себе занятие по душе: один уставился в телевизор, другой – в ноутбук, звучно щёлкая пальцами по клавиатуре.

– Ирочка, что-то произошло? Вы поссорились? – мягко начала допрос мама, ловко орудуя ножиком. – У вас с ним как вообще? Всё серьёзно? Дело к свадьбе идёт, да? – спросила она с надеждой.

– Никто не ссорился, всё хорошо, – попыталась отделаться я, – серьёзнее некуда.

– Смотри, упустишь его – не прощу. До старости попрекать буду!

– Далеко нам с тобой до старости, – улыбнулась я, и сморщилась, разглядывая рыбу, – Фу, воняет от неё на всю кухню.

– Воняет? – взглянула исподтишка мама, – Рыбка свежайшая… Ты не беременная, часом?

Но беременна я не была, просто рыбный запах прочно ассоциировался у меня теперь с трупом в багажнике и последующей селёдочной вонью, что аппетита не прибавляло. Скорее, наоборот, вызывало с трудом сдерживаемый рвотный рефлекс, который от опытного взгляда мамы, естественно, не укрылся.

За стол сели тогда, когда надо было уже ложиться спать. Во главе стола сидел досматривающий «Новости» папа, Лёнька витал мыслями где-то далеко, мама сияла, словно пятиалтынный, успев расценить по-своему моё муторное состояние, я без интереса ковырялась в тарелке. Никому ни до кого не было дела. И тут маму прорвало: решив поделиться счастьем с народом, она, не обращая внимания на протестующий возглас папы, выключила телевизор и торжествующе заявила:

– Коля, я думаю, мы должны поздравить детей!

– У вас, кроме меня, ещё есть дети? – вмешалась я.

– Лёня нам теперь как сын, – не повелась мама.

– Поздравляю! – не стал вдаваться папа в подробности, – Аль, включи телевизор. Ведь на самом интересном месте! Там же «Новости»…

– Да что твоим «Новостям» до моей! Я вот сейчас тебе такую новость сообщу – закачаешься, – и не слушая моих протестов она громко провозгласила: – Ирина беременна!

С Лёнькиного конца стола раздался странный звук, словно он целиком проглотил кусок, забыв его прожевать, он кашлянул и сдавленно спросил:

– От кого?

Присутствующие действительно «закачались» – я от едва сдерживаемого смеха, папа от счастья, мама от гордости, предполагаемый папаша от потрясения.

– Как? Ты ему не сказала? – поразилась мама.

Лёнька перевёл с неё на меня тяжёлый взгляд и медленно встал из-за стола. Я продолжала смеяться в голос. «Жених» не слишком нежно ухватил меня за руку, и без церемоний утащил на кухню. Там всё ещё витал запах только что разделанной свежей рыбы – меня снова затошнило и веселья в душе слегка поубавилось – взгляд у Чернова был такой, что я, собиравшаяся поострить на тему непорочного зачатия, не задумываясь ляпнула:

– Это чушь. У меня просто расстройство желудка. – Глаза соседа слегка потеплели и я осмелела, – в любом случае, тебя это не касается.

Судя по его виду его "это" ещё как касалось – с трудом сдерживаясь, он медленно произнёс:

– Что не касается? Твоя беременность или твоё расстройство?

– Да всё, Лёнь. Тем более ни того, ни другого в помине нет! – слабо дёрнулась я, но он остановил. Спросил, подняв бровь:

– Точно?

– Точнее быть не может, – усмехнулась я, и уставилась ему прямо в глаза, – а что ты так разволновался?

Он улыбнулся открыто, признавая мою правоту, всё ещё стоя напротив, слишком близко, практически вплотную, затем склонился к самому моему уху, почти касаясь его губами и шепотом ответил:

– Догадайся.

Спать мы легли далеко за полночь, с трудом отделавшись от родителей. Едва дверь спальни закрылась, он увалился на спину, устало потер переносицу и с грустью спросил:

– Такие милые люди. Жаль их разочаровывать. Что ты им потом скажешь?

Тут надо разъяснить, что в версию о моей не-беременности мама поверить не пожелала, посчитав что я просто скрытничаю, неизвестно чего стесняясь и полагаясь на свой колоссальный этом деле опыт. Словно не одну меня, а шестерых детей родила! Разубедить её не представлялось возможным и усилия к этому особо не прилагались.

– Что-нибудь сочиню, – отмахнулась я, стоя с расчёской у зеркала. И пошутила, – в крайнем случае, забеременею, – засмеялась было, но тут же смолкла – собеседник шутку не оценил.

– Я ещё почитать собирался, – он открыл глаза, осмотрел меня и поднялся, – Дело огромное, с непривычки сразу не разберёшь где искать, и главное – что.

– Так ты дело моё читал! – переполошилась я, отбросив расчёску. – И ничего не сказал!

– Читал я, читал, – улыбнулся он одними глазами, – да всё думал… Товарищ наш, в кепке, сегодня через сквозной подъезд свалил, так?

– Так.

– Про подъезд этот все местные знают, так?

– Так.

– А вот я – человек не местный, не знал, и потому его упустил, так?

– Ну, – протянула я, насторожившись.

– Делаем вывод… – мягко закончил он.

– Он местный? – вскрикнула я и тут же понизила голос. – Да нет, вряд ли, может он случайно в этот подъезд забежал…

– Если бы я удирал от кого-то, – покачал Чернов головой, – ни за что бы не выбрал в качестве укрытия подъезд. Найти человека там не так уж сложно. Нет, милая, он знал куда шёл. Точно знал, и догадывался, что я этого прохода не знаю. Из этих умозаключений следуют два вывода – либо наш паренёк не такой уж неумеха и следя за тобой, предусмотрел все пути отхода, что, признаться, настораживает, потому что иметь в противниках профессионала куда опаснее, чем неумеху, либо он местный, и проход этот известен ему, как и всем остальным – с детства.

– Либо он случайно услышал про проход в разговоре, – добавила я, – к примеру, когда к той молодёжи прибился.

– Возможно, – не стал спорить Лёнька и повернул ко мне ноутбук, – посмотри, у тебя взгляд не замыленный. – На экране появились четкие, крупные фотографии пожелтевших листков уголовного дела, кое-где написанных от руки, кое где отпечатанных на машинке. – Тут у следака почерк, конечно… надо было в медицинский идти, а не в юридический, но рукописного текста немного, и он, в общем, вполне читаемый.

Я с рвением уселась за компьютер, он немного постоял за спиной, затем, не выдержав, зевнул протяжно и завалился спать. Дело, за которое я принялась так ретиво скоро сбило во мне охотку к логическому анализу – оно было дико, невыносимо, до зубовного скрежета скучным, и так сильно отдавало канцелярщиной, что меня хватило страниц на пятьдесят, не более, потом я безудержно зазевала, перестав понимать смысл прочитанного, стала кликать мышкой куда попало, путаясь в самом элементарном, и в конце-концов закрыла папку, поняв, что мучить себя больше не в силах. Стало ясно почему Лёнька так быстро уснул. Весь романтизм профессии следователя, воспитанный советскими фильмами слетел, словно засохшая шелуха с арахиса, оказалось в его работе так много рутины, что на их фоне остринка опасности, полёт фантазии и озарение свыше, о которых так много говорят и пишут, теряется совершенно.

Я представила себе серое, от неуёмного потребления сигарет и кофе, лицо мужика в производстве у которого находится не одно, а штук пять таких вот уголовных дел, склонённое над этой папкой. Сам он хмурится и невероятно хочет домой, там ждёт или не ждёт уже подавшая на развод жена, там есть еда, какая-никакая – сосиски там, или картошка; там можно лечь и расправить затёкшие мышцы, но приходится сидеть здесь и корпеть над обшарпанным казённым столом, дописывая очередной процессуальный документ. Какой уж здесь полёт фантазии или озарение свыше? Их можно ожидать скорее в праздной писанине детективных авторов, да в сценариях фильмов о бравых ментах, но точно не в реальной жизни.

Меланхолично разглядывая популярную картинку, стоящую на заставке, я собиралась уже выключать компьютер, но тут моё внимание привлекла неприметная папка «фото», висевшая в уголке. Кинув быстрый взгляд на её спящего хозяина, я без разрешения заглянула в неё и зависла там надолго – фотографий было столько, что хватило бы на полночи.

Обычные дружеские кадры – улыбающийся Лёнька в толпе весёлых, в основном незнакомых мне людей. Вот он на пикнике – в руках здоровенный шампур с шашлыками, на тарелке смачные, сочащиеся помидоры, лес, природа на заднем плане. Вот вместе с Сергей Сергеичем – в обнимку выходят из бани, прикрываясь одними лишь вениками. Вот за столом с бокалом в руках – говорит тост, а рядом маются усталые молодожены. Вот в строгом костюме с таким лицом, словно собрался на приём к президенту, и точно, следующая фотка – жмёт руку губернатору, принимая от него какую-то грамоту. Много фотографий нарядных, немолодых людей, явно родственников, собравшихся по случаю какого-то торжества.

Женщины на снимках с глянцевой, бьющей в глаза красотой, играют лишь эпизодические роли, ни одной главной, хотя нашлось несколько кадров моего соседа на пляже, в паре с длинноногой красоткой, но они не произвели на меня такого впечатления, как следующая фотография: милая маленькая девчушка в бантах и золотых кудряшках бежит навстречу отцу, раскинув руки, и в улыбках их неподдельная радость, и в лицах – отдалённое сходство. И сразу за этой ещё одна – Лёнька с гордым лицом счастливого папаши несёт её на плечах. Столько задора, незамутненного веселья, счастья в их смеющихся лицах, что хочется тут же шагнуть в эту фотографию и вместе с ними пошлёпать по лужам, погонять голубей, или уж уйти оттуда и ничем не мешать этим двоим – даже взглядом.

– Что, интересно? – услышала я его голос и, вздрогнув от неожиданности, что-то нечленораздельно промычала в ответ. Он по-прежнему лежал ко мне спиной, и я рассчитывала потихоньку выключить компьютер, но он вдруг сказал: – Если ты собираешься смотреть их все, то тебе целой ночи не хватит, ложись.

– Кто эта девочка? – спросила я, поняв, что нелегальная вылазка моя раскрыта.

Чернов повернулся и, глянув на монитор, закинул руки за голову:

– Юлька. Красавица, правда?

– Это точно, – не стала я спорить,– на тебя похожа.

– Родня, – прокомментировал он погодя, вместе со мной разглядывая снимки.

Ребёнок был запечатлён в разных ситуациях – то на ёлке, в костюме снежинки, то на пляже с надувным кругом на животе, то с молодой девушкой – явно матерью, с очень серьёзным лицом.

Девушка была симпатичной, но с гламурными, ухоженными дивами не шла ни в какое сравнение: лицо, не тронутое косметикой, простоватая одежда и какой-то удивительно искренний взгляд. Нет, похоже, это гламурные дивы не могли с ней сравниться.

– Это её мать? – уточнила я.

– Да. Алёнка.

– Хорошенькая. А почему ты не живёшь с ними?

Он приподнялся на локте, посмотрел на меня внимательно и медленно ответил:

– А почему я должен с ними жить?

– Не знаю. Так принято у нормальных людей – жить со своими детьми. Тем более вон как ты её любишь – даже на фотках видно.

– Кого? Алёнку или Юльку? – хихикнул он.

– Обеих, – на всякий случай солгала я.

– Нет, спасибо. С Алёнкой я прожил 16 лет. Всласть нажился, – снова хмыкнул он, – пусть уж как-нибудь без меня.

– Ну, хоть фамилию она твою носит? – нервно спросила я, удивляясь чужой безответственности. Пофигисткое отношение его к собственному ребёнку меня – постороннего человека – отчего-то необычайно задевало.

– Алёнка? – поднял бровь он. – Да нет, сменила уже. Сразу как замуж вышла.

– При чём здесь она! Я твою дочь имею в виду!

– Юльку? Нет, у неё другая фамилия, – хитро прищурился он. – И вообще, почему она должна носить мою фамилию? Обычно дети носят фамилию отца.

Я ошарашенно повернулась к нему и, заметив в его глазах беззвучный смех, раздражённо запустила в него подушкой, почувствовав себя идиоткой. Он поймал её на лету, кинул обратно и захохотал громко, уже не сдерживаясь.

– Я не раз говорил тебе, малышка, что ты видишь лишь то, что хочешь видеть, а остальное додумываешь. Юлька – всего лишь моя племянница.

– И надо было тебе… – начала я, но смолкла на середине фразы. Продолжение ему не требовалось.

– Это тебе за сегодняшнюю беременность, – огрызнулся он. – Ты идёшь спать или будешь изучать мою подноготную? – Я упрямо головой помотала, и Лёнька, вздохнув, отвернулся, бросив напоследок, – как только дойдёшь до снимков в стиле «ню», пожалуйста, выключай компьютер.

– Я уже видела, – ответила я, имея в виду фотку в бане, – поверь мне, ничего интересного.

Не ложилась я из чистой вредности – ничего любопытного дальше и впрямь не было, лица мелькали, я машинально нажимала кнопку, в них не вглядываясь, как вдруг замерла и недоуменно уставилась на монитор – во весь экран на нём сияла моя фотография. Снимок был старый, запечатлена на нём я была ещё с другой причёской, с некрашеными волосами во дворе своего дома, садящаяся за руль машины. Сложив два и два я поняла, что, скорее всего, делалась фотография из окна его квартиры и точно без моего ведома – мой отстраненный и озабоченный вид, взгляд в сторону и полное отсутствие воспоминаний о дате снимка – всё об этом говорило.

Сердце сжалось от дурных предчувствий. Страх накатил волной. Значит, он мной интересовался. Ольга права, что-то в этом интересе пугало, заставляло задуматься, настораживало. По моим прикидкам, внимание ко мне сосед проявил не позднее, чем этим летом – где-то в июле, точнее, в его конце, потому что именно в этом месяце я купила себе красный, в цвет машины, костюм, и носила его почти безвылазно. Затем костюм мне надоел и надевать я его перестала – уже в августе он прочно обосновался в моём гардеробе и более не «выгуливался». На фото я была именно в том костюме, значит, примерно в тот период был сделан снимок. Так и сяк поломав голову, я все-таки не смогла заключить, что это для меня значит, кроме того, что интересоваться моей персоной Чернов стал задолго до того как я получила злополучный конверт, а значит, его интерес может быть вовсе с моими проблемами не связан. Успокаивая себя тем, что причина появления моей фотографии в чужом компьютере может быть и вовсе банальной – к примеру, проверял человек камеру, и щёлкнул первое, что попалось под руку, я обшарила весь компьютер, но больше ничего, касающегося меня не нашла. Прошерстив остальные папки я вынуждена была признать – в основном в сферу его интересов входит исключительно рестораторская деятельность. Счета-фактуры, прейскуранты на оборудование, сметы на ремонт, зарплатные ведомости – всего этого было с избытком.

Я легла спать, продолжая теряться в догадках – то ли он главный злодей и доверять ему смерти подобно, то ли фотка моя оказалась в его компьютере действительно случайно. Только я расслабилась, как сосед подвинулся ко мне, сонно приобняв, я шарахнулась от него как от чумного и попыток приблизиться он больше не проявлял, зато я окончательно проснулась и принялась со всех сторон обмозговывать ситуацию, почти физически ощущая как поворачиваются шестерёнки в мозгу.

Первой проблемой был, конечно, Лёнька, тихо посапывающий мне в ухо. Что ему от меня нужно? Нужно ли что-то или я Бог знает что себе навыдумывала? Почему он заинтересовался мной особенно активно в последнее время? Отчего не желает рассказывать про свои дела?

Второй проблемой было злополучное письмо, с которого начались мои многочисленные неприятности. Кто мог его написать, если маньяк в это время сидел в тюрьме? Тот ли это человек, который мне сейчас угрожает? И почему передала письмо Ольга? Только ли бабья дурь ею двигала, когда она разболтала об изнасиловании журналистам? И где «третьего дня», то есть в среду, ночевал отец? Что, если в тот день… я поёжилась, побоявшись додумать свою мысль до конца. От собственных размышлений стало тошно, так тошно, что захотелось немедленно открыть окно и подышать свежим морозным воздухом, замёрзнуть, продрогнуть, лишь бы выбросить из головы все страшные догадки, догадки, заставляющие подозревать самых близких, таких близких, что ближе уже некуда. Как бы я не старалась скорее забыть об убитом маньяке, сейчас уже становилось очевидным, что убил его тот, кому моя судьба не была безразлична. Ясно, что посетить меня после освобождения педофил решил не с целью о жизни спросить, поэтому человек, решившийся на такое должен понимать от чего он меня спас. Остаётся вопрос – сделал ли он это намеренно или случайно и является ли совпадением то, что преступление произошло именно в моем доме?