Что там ему не нравится я переспрашивать не стала, так как через несколько шагов мы вплотную подошли к небольшому павильончику, имевшему, несмотря на свой неказистый вид, в своем ассортименте всё, что могло бы пригодиться современному человеку – от туалетного мыла и туалетной-же бумаги, до консервов в жестяных банках и пельменей вперемешку с разноцветными бутылками, в изобилии представленными на полках.

Сосед заходить не стал, замер изваянием снаружи, а я вошла тут же столкнувшись взглядом с киснувшей за прилавком недовольной продавщицей, словно сбежавшей из 80-х. На голове у дамы возвышался от души сдобренный лаком старомодный начёс, над глазами тёмными пятнами синели тени, дополняла, как сейчас говорят, make up, слегка смазанная вампирская помада на губах да коричневые румяна на крепких щеках, нанесённые не слишком ровно. Словом, если говорить о макияже, то мы с продавщицей недалеко ушли друг от друга – на моем лице всё ещё буйствовали краски, вкривь и вкось нанесённые в импровизированной примерочной на рынке, «для конспирации», и видимо поэтому, дама восприняла меня не как потенциальную покупательницу, а как соперницу. Впрочем, возможно дело было вовсе не во внешности, а в отношении к жизни, также прихваченном из советского прошлого – в глазах продавщицы застыло смертельное презрение ко всему окружающему напополам с осознанием сделанного всему миру великого одолжения.

– Тамара Эдуардовна? – начала я с места в карьер.

– Ну, – безразлично почесалась она, перекатив во рту комок жвачки.

– Здравствуйте, – смешалась я, не зная как перейти к интересующей меня теме.

– И тебе не хворать, – продолжала жеваться тётка.– Чего брать будешь или просто так побалакать зашла?

– Побалакать, – призналась я.– У меня к вам несколько вопросов. Очень личных.

– Что это? – хмыкнула она, заколыхав внушительной грудью. – Я тебе что, подружка?

– Нет. Но, поверьте, это очень важно. Разговор пойдёт о событиях пятнадцатилетней давности.

– Про Таньку что ль? – просто спросила она, не выказав никаких эмоций.

– Да. Про вашу дочь, – уточнила я.

– Давай, – не стала она вредничать, – оплата по тарифу.

– Тарифу? – изумилась я.

– Тарифу, – передразнила она, – так же как в прошлый раз. – И, видя, что я не понимаю, добавила, – в прошлый раз деньги платили. В этот раз за так, думаешь, буду болтать?

– Сколько? – деловито осведомилась я, сообразив, куда она клонит.

– Пять тыщ рублей! – выражение вселенской скуки на лице уступило место глазам-калькуляторам. Увидев, как я невозмутимо извлекла из сумки кошелёк, а из кошелька – розовую купюру, тётка, не сдержавшись, добавила, – за каждый вопрос.

– Чокнулась, да?! – удивилась я человеческой жадности.

– Тогда ничего не скажу, – предупредила она.

– И не получишь ничего, – помахала я перед её носом банкнотой.

Продавщица проводила глазами купюру из стороны в сторону, как голодная собака – кость; казалось, вот-вот и цапнет зубами, затем судорожно сглотнула и легко согласилась:

– Ладно, давай!

– Сначала вопросы, потом – деньги, – выдвинула я условие. – Плохо будешь отвечать – останешься без награды. Считай, зря смертью дочери торговала.

– Ушлая какая! – Не то упрекнула, не то восхитилась тётка, – отвечаю на всё, но даёшь сразу! И не дочерью я торгую, а информацией. Век информационных технологий нынче! Слыхала?

– Я слыхала, не пойму, откуда слыхала ты? – сзубатила я, но продавщице, видимо, такая манера общения была близка и понятна, потому что, ни капельки не обидевшись, она пояснила:

– У меня здесь контингент знаешь какой бродит? Всякий. И профессоры бывают, и бомжи. Про технологии эти всё больше молодёжь балакает.

– Первый вопрос, – перебила я деловым тоном, посчитав процесс торговли законченным и снова переходя на «вы», – некоторые из родственников погибших девочек считают, что преступник, осуждённый на пятнадцать лет, на самом деле не является убийцей их дочерей. Вы с этим согласны?

Она протяжно хмыкнула, затем поскребла пальцем с облупившимся красным лаком свой монументальный начес и, прищурившись, спросила:

– Ты, девонька, из журналюг что ли? Мне так-то по барабану, будь ты хоть американским президентом, только если ты собираешься написать в газетке, что этот п…дор «невинно осужденный», то лучше сразу канай отсюдова вместе со своей деньгой!

– Я Ирина Степанова, – сообщила я, проникаясь к женщине чувством, смутно напоминающем уважение – при такой степени меркантильности отказ от обещанного вознаграждения можно, не стесняясь, считать за подвиг. Заметив, что моё имя ей ни о чём не сказало, я негромко добавила, – пятнадцатая жертва педофила.

Она вгляделась в моё лицо внимательнее, затем достала из-под прилавка кривовато написанную табличку «Обед» и кивком пригласила меня в подсобку.

В тесном, заставленном коробками помещении, куда с трудом вмещался колченогий стул да ученическая парта, выполнявшая роль обеденного стола, я притулилась в уголок и, не теряя времени, завела:

– Хочу найти его, потому что…

– Мне по-барабану почему, – перебила она, – давай покороче.

– Я уже спросила, – с облегчением от того, что необходимость в сочинительстве правдоподобной истории на этот раз отпала, проговорила я, – верите ли вы, что педофил и убийца – одно лицо?

– А что, не ясно? – безэмоционально вопросила она, снова мерно задвигав челюстями. – Он это, он. Ты-то точно знаешь. Видала.

– Откуда у вас такая уверенность, ведь были среди родственников и те, кто считал иначе?

– Валька толстая что ль?

– Да, например, Краснобаева, – согласилась я.

– Болтала она чё-то там типа «он не мог», но всё это чушь собачья. Мог, ещё как мог – и сделал, козёл.

– А вы с кем-то ещё из родственников, кроме Краснобаевой, были знакомы?

– Была. Со всеми понемногу.

– Кто, кроме неё, считал, что педофил – не убийца. Были такие?

– Не припомню. Если и были, то мозгов хватало молчать – их бы тут же на куски порвали.

– А Краснобаеву почему не тронули?

– Так пожалели идиотку. Думали, помешалась с горя.

Она меланхолично вытащила из-за щеки сероватую жвачку, зачем-то рассмотрела её со всех сторон, затем привычным движением прилепила её к столешнице, к скопищу таких-же сероватых застывших комков, порылась в кармане обтянувшего монументальную грудь фартука, вытащила оттуда горсть семечек и выдрав листок из валявшегося тут же журнала, принялась их методично перещелкивать, складывая на листок скорлупки и без выражения меня разглядывая. Мне вдруг стало жаль её – до боли, до зубовного скрежета, но, чувствуя, что она, как и я, жалость чужую не примет – оскорбится, закроется, я торопливо затараторила, стремясь скорее подавить в себе это поднявшееся из глубины чувство:

– Валентина Краснобаева припоминала одного влиятельного человека из родственников – отца убитой девочки, который, как и вы, был убежден в виновности педофила. В виновности в убийствах, – уточнила я, но она слушала, никак не реагируя и я, вздохнув, добавила: – Человек этот из бывших партийных, он угрожал убить маньяка и погибшая дочь его была со сложным, необычным именем…

– А-а-а, Аделина.

– Аделина! – обрадованно повторила я, разозлившись на себя за то, что не потрудилась повнимательнее почитать список жертв. Имя было действительно необычным, и за него должен был зацепиться взгляд. – Аделина Куваева? – на всякий случай удостоверилась я, запоздало проглядев свои бумажки.

– Угу, – согласилась собеседница и выковыряла из кармана следующую горсть перемешанных с мусором семечек. Кое-как освободив их от обрывков бумажек и мелких монет, она сунула одну из семечек в рот и неторопливо продолжила, – отца звать Куваев Савелий Евгеньевич, большая шишка в области. Не слыхала?

Голова моя была забита совсем другими проблемами, поэтому, отрицательно мотнув ей, я продолжила:

– И что этот Куваев?

– Да как обычно, – дернула она плечами, – орал, что зашибёт гада собственными руками, если того на зоне не задавят. Даже и не знаю, задавили его? – задала она риторический вопрос и в глазах её на миг промелькнула искорка интереса.

– Как вы думаете, насколько серьёзна была угроза? – очень тихо спросила я, почувствовав, что от напряжения вспотели ладошки.

– Серьёзно ли он хотел зашибить гада? – с усмешкой переспросила она, поглядев на меня с высоты своего опыта. – Да, видно, детей у тебя нет, раз спрашиваешь. Когда такое касается, всё серьезным становится. И жизнь, и смерть тоже. Иной раз думаешь, уж лучше б тебя… а, ладно. Все там его убить хотели. Точно, все. Может, кроме Вальки этой придурочной.

– Хотите сказать, что ещё кто-то из родителей подобным образом угрожал?

– Послушай меня, девочка, тебе повезло, что тебя там не было… то есть, повезло, что в судах родители без тебя парились. Видела бы ты что там творилось – слёзы, горе, и эта ухмыляющаяся рожа за решёткой. У всех мужиков руки чесались, даже у посторонних, не то что у отцов. Но среди них были такие, кто просто болтал, типа Петьки моего, что по жизни просто так петушатся, а были… ну вот типа отца твоего. Или этого Куваева, что слова на ветер не привыкли бросать. К тому же Куваев этот больше всех пережил – немудрено, и жену и дочь в одночасье потерять…

– А с женой что? – заинтересовалась я.

– Повесилась она, – пожала плечами продавщица-Томка, мерно засовывая в рот семечки, – Лариска ж из интеллигентов была, – произнесла она это слово как ругательство, – не чета нам. Я её видела пару раз, тогда продавцом у нас в гастрономе стояла, но, уж конечно, лично знакома не была, через прилавок она ничего не покупала, всё тогда через кабинет директора делалось. Болтали, что и горничные у них были, и няньки единственной дочурке, может, и не врали – сама она красивенькая такая, приодетая, волосы крашеные, белые-белые, и дочка, тоже, как и все, беленькая. Он ведь, гад этот, беленьких выбирал, – она замолкла, но я не торопила, боясь сбить с мысли. – Это я свою Таньку по-вечеру отправляла, а Лариска Адку ни за что без провожатых из дому не выпускала, отец, тем более, о маньяке знал. Все большие шишки знали, нам не сообщали только, чтобы «панику не создавать». Лариска сама в тот день дочку со школы встретила, да недоглядела, видать. Как уж гад этот её увёл – не знаю, врать не буду, только на суде болтали, что мать на секунду на светофор отвернулась, хвать – и нет Адки. Заголосила, понятно, отца позвала, но поздно уж было голосить – не вернёшь девку. Не знаю как дальше было, только, похоже Адка до сих пор не хороненная. Ларка, как поняла, что нечего дочку ждать, сразу повесилась, да и муженёк, говорят, покою ей не давал, все изводил бабу, попрекал то есть, что проворонила дочку. Говорят, сожалел потом…

– Что-то ещё можете сказать о родственниках? – продолжала я изменившимся голосом – в голову закралось страшное подозрение.

– Ты бы мне свою бумажку дала, я бы побыстрей вспоминала. – Предложила она, я дрожащей рукой сунула ей листок, она деловито пробежала его глазами. – Нет, всё. Остальные – пустозвоны. Мамаева – сирота, с бабушкой жила. Та, слышала, давно скончалась. Петровы с детьми в Москву переехали. Смирновы где-то в области, точно не скажу. Нет, всё, больше не знаю.

– А ваш муж… – осторожно начала я.

– Груш обожрался, – невежливо перебила она и весомо добавила, кивнув на небольшую толпу жаждущих опохмелки граждан, столпившихся перед входом – давай уж кончай, вишь, народ ломится, неймется ему.

Народу и правда было невтерпеж – кучка неопределенного возраста мужчин с пропитыми лицами шумно пересчитывала наличность, несколько подростков галдели, срывая друг с друга бейсболки…

Вдруг один парень из веселой стайки резко развернулся и бросился в подворотню, за ним на приличной скорости, явно нагоняя, проследовал ещё бегун, в котором я с удивлением узнала Лёньку. Обалдев от неожиданности, я кинулась было за ними, но была тут же остановлена бдительной продавщицей:

– А деньги? – сдвинув брови, спросила она, сцапав меня за рукав.

Сообразив о чём речь, я протянула ей обещанную за труды купюру, которую та тут же ловким движением сунула в необъятный бюстгальтер, и на миг растерявшись в валившийся в павильончик толпе, выскочила наружу, покрутила головой и стала ждать развития событий: чем-то эта погоня всё же должна была закончиться. Несмотря на то, что двигался Лёнька очень резво, уверенности в его успехе у меня было мало – парень в бейсболке явно знал куда бежать, в подворотне за углом располагался знаменитый на весь город сквозной подъезд, выходящий прямо на оживлённый проспект. Подъезд этот периодически закрывался бдительными гражданами на всевозможные запоры, но местная шпана регулярно их распечатывала, используя удобный проход для отступления во время своих разборок да стычек с ментами. Поэтому, выходило, что успех Лёнькиного предприятия напрямую зависит от того в какой стадии сейчас находится тяжба жильцов многострадального дома и мэрии, проявлявшей к ситуации завидный пофигизм – или чиновники вняли стенаниям граждан и лишнюю дверь всё-таки заложили, или остались глухи – и проход сохранился, а, значит, сохранилась и возможность сбежать.

Через пару минут Лёнька появился на горизонте. Он шёл медленно, тяжело дыша, и, приблизившись, встал, опираясь на собственные колени, как заправский спортсмен.

– Сквозной подъезд? – участливо спросила я, он глянул исподлобья и спросил, всё ещё отдуваясь:

– Откуда знаешь?

– Про него все знают, – не стала я прикидываться ясновидящей, – вся шпана через него от ментов бегает…

– Кстати, о шпане, – встрепенулся он и внимательно огляделся. Заметив в отдалении молодежь с пивом, всё ещё срывающую друг у друга кепки, он негромко окликнул, – Эй, пацаны…

«Пацаны» повернулись и стало заметно, что несмотря на высокий рост и пиво это действительно ещё пацаны – лет по семнадцать, не больше. Трое молодых людей затоптались смущенно, не зная куда деть ставшие лишними в руках бутылки, когда Лёнька подошел и спросил сурово, кивнув в сторону, в которую только что носился:

– Этот… товарищ с вами был?

– А чё за дела, дядя? – подал голос самый смелый и тут же умолк под «дядиным» взглядом.

– Не, этот не с нами, – ответил его долговязый собутыльник, и, ущипнув себя за едва начавшую пробиваться бородёнку, неуверенно уточнил, – если вы про того, который от вас в подворотню бегал. Через подъезд ушел, да?

– Похоже, здесь все про подъезд знают, – не стал отпираться Лёнька, а третий парень, замерший с открытым ртом и чужой, добытой в бою кепкой радостно закивал:

– Конечно, сами сто раз через него бегали…

– Так что там с тем пацаном? – не стал вдаваться в чужое прошлое Чернов.

– Да какой он пацан – мужик уже, – вдруг разговорился смелый, называвший моего соседа «дядей», – лет 35.

– А какого хрена он с вами вялился? – грубо, но доходчиво уточнил Чернов и ребята сразу посерьёзнели, выражая готовность ответить на все Лёнькины вопросы.

– Прибился как-то, – пожал плечами смелый, бывший, похоже, лидером в этой компании, – сами не поняли, сказал «пива куплю», ну вот мы и…

– Ну что, купил пива? – усмехнулся сосед.

– Да нет… – вразнобой промычали друзья. – А что он натворил?

– Натворил… – вздохнул Лёнька и ничего не объясняя направился к машине, не забыв прихватить меня под локоток и оставив друзей теряться в догадках.

– Это что, по мою душу? – проблеяла я, оказавшись в машине и начиная осознавать просвистевшую у самого носа опасность. Бегун в бейсболке напомнил мне молодого мужчину, напавшего на меня у подъезда. – Лёнь, так он же… блин, тот же самый! Как ты его узнал?

– Никак, – не стал хвастаться он, – просто почувствовал… Да и наблюдал он за дверью… необычно как-то, напряжённо…

– Думаешь, тот же самый, что у подъезда? – высказала я свои догадки.

– Не уверен, но похож, очень. Осторожничает, гад, к пацанам местным прибился…

– Так он же ко мне подбирается! – возмущенно возвестила я и принялась активно вращать головой, выглядывая поджарого мужчину в бейсболке. – Может, зря ты охрану отпустил?

– Сама говоришь: толку от них – чуть.

– Всё равно спокойнее. Пока они были рядом, даже приблизиться никто не смел…

– Правильно, потому что они всех в округе 20 метров отпугивали. Так проблему не решить.

– Возможно, но работать червяком для рыбки тоже не слишком приятно!

– Придется, дорогая, – сдержано усмехнулся он, – видишь, мальчиков наших не стало и паренёк этот зашевелился.

– Он слишком резво шевелится! Боюсь, как бы я шевелиться не перестала! Слушай, если тебе жалко денег, то я могу заплатить им сама, только верни охрану!

– Натурой? – хохотнул он.

– Что, прости? – не поняла я.

– Платить собираешься чем, натурой?

– Деньгами.

– Значит, есть всё-таки американская бабушка с наследством, – засмеялся он, – иначе вряд ли ты смогла бы позволить себе их услуги.

– А что, это так дорого? – обомлела я.

– Ну что ты, – поднял он брови, – это же частный благотворительный фонд с весёленьким названием: «Защитим Ирину Степанову!»

– Сколько я тебе должна? – приняла я деловой вид.

– Да не много. Возьмешь кредит, ипотеку на 20 лет, до пенсии, глядишь, потихоньку рассчитаешься. Для тебя я сделаю скидку… Предположим, акция, два охранника по цене одного. Что скажешь?

– Мы с Ольгой под таким слоганом втюхивали просрочку.

– Да? Ну и я сэкономлю – пусть один из мужиков будет нормальный, а другой кривой на левый глаз, да ещё и хромой до кучи. А будешь плохо долги отдавать, поставлю тебя на счётчик, начну запугивать, а потом, так и быть, великодушно возьму натурой, – заключил он мечтательно, а я, не выдержав, засмеялась:

– Вот нафига тебе моя натура сдалась? Сам же говорил, нет в ней ничего необычного.

Он вдруг посмотрел на меня в упор и ответил очень серьёзно:

– Сам не знаю.