Лёнька, не став со мной спорить, двинулся в сторону дома Краснобаевой, я же затихла и призадумалась. Чернов считал, что вздорная тётка просто так разговаривать со мной не станет, и, скорее всего, был прав. Дело осложнялось тем, что за последние пятнадцать лет я не слишком изменилась. Повзрослела, конечно, но узнать во мне двенадцатилетнюю девочку, над которой когда-то надругался маньяк, было можно. Эта мысль заставила размышлять в ином направлении и уже через пару минут я радостно завопила:

– Тормози!

Он тут же нажал педаль, машина недовольно взвизгнула и замерла.

Сосед повернулся испуганно:

– Что такое?!

– Да вот, рынок заметила, – пояснила я, кивнув на яркие торговые палатки стихийной ярмарки, расположившиеся прямо на улице. – Мне как раз вещички прикупить надо.

Глаза Чернова заметали молнии, он сдержался, но на лице его можно было без труда прочитать, что он думает обо всех женщинах вообще и обо мне в частности, причём в эту секунду думал он про нас в самых нецензурных выражениях.

– Я быстренько, – пискнула я, выскакивая из машины.

Идея, посетившая меня, была проста и гениальна одновременно – я собиралась изменить внешность. Если госпожа Краснобаева пошлет куда подальше Ирину Степанову, то уж с какой-нибудь Машей Ивановой наверняка не откажется немного посплетничать. Дело оставалось за малым – следовало в эту Машу Иванову перевоплотиться. Внешность я собиралась менять с помощью простых, доступных всем женщинам средств – косметика, очки, парик, яркая кричащая одежда, отвлекающая внимание от лица. И, хоть ярмарка на рекламных плакатах обозначалась как «сельскохозяйственная», барахло присутствовало у коробейников в изобилии – даже парик нашёлся, правда, для этого пришлось разоблачить манекен. Перевоплотившись за полчаса из симпатичной, стильно одетой девушки в неопределённого возраста даму с кирпичным румянцем на щеках, кислотно-розовой помадой, обвешанную пластмассовой бижутерией и обряженную в салатного цвета брюки и фиолетовую, едва скрывающую грудь, кофточку я осталась довольна – теперь меня и мать родная в толпе не найдёт. Реквизит я покупала самый дешёвый, решив что ни к чему сильно тратиться на один раз. Одежда, сшитая в захламлённом подвале трудолюбивыми китайцами совершила чудо перевоплощения – она напрочь изменила фигуру, которой я втайне гордилась. Брюки легли некрасивыми складками на попе, придав ей пяток лишних килограммов, кофта собралась на боках, усиливая это впечатление, и когда я покинула импровизированную примерочную за натянутой в палатке шторкой, суетливая продавщица сказала честно:

– А знаете, девушка, раньше было лучше. Может, что-то другое попробуете?

– Спасибо, – от души поблагодарила я, пугая женщину чересчур широкой улыбкой – сама того не зная, торговка сделала мне комплимент.

Купив по дороге внушительную коробку конфет, я заспешила к Лёнькиной машине – он расслабленно курил, приоткрыв окно и я слегка замедлила шаг, надеясь, что мой новый образ произведёт неизгладимое впечатление.

Тут у него зазвонил телефон, он не торопясь взял трубку и вдруг переменился: стремительно выскочил из машины, отбросил в сторону сигарету, что-то проорал в трубку, перемешивая мат с обвинениями, на лице – паника. Я, ничего не понимая, подошла ближе. Бесполезно. Он невидяще скользнул взглядом, даже не обратив внимание на моё присутствие, куда там до «образа».

«Что-то страшное случилось, – в волнении подумала я, топчась в рядом, – Умер кто-то!» В таком состоянии своего соседа я никогда не видела. К нему со всех сторон подбежали мужчины, в одном из которых я с удивлением узнала знакомого паренька из «Вольво». «Они здесь, – промелькнула мысль, – странно, я не заметила никакой охраны». Во всеобщую суету я не лезла, рассудив, что в творящемся вокруг хаосе стану скорее помехой, чем подмогой.

Паника тем временем увеличивалась. Лёнька звонил куда-то одновременно слушая охранника, орущего ему в свободное от телефона ухо:

– Ментов подключать?! Подключать ментов?!

Сосед ответил что-то в высшей степени неприличное, так и не давшее переполошённому парню чёткий ответ на вопрос: «Надо ли подключать ментов?», а, скорее характеризующее чужие мыслительные способности и негативное его – Лёнькино – к этим способностям отношение. Фразы, которыми изъяснялся Чернов, можно было записывать, а затем продавать за большие деньги собирателям нетривиального мата и ценителям русской словесности – по крайней мере, я таких выражений раньше не встречала и в этот раз, признаться, заслушалась.

Откуда-то сбоку к нему подошёл знакомый мне в лицо паренёк из «Вольво» и похлопав его по плечу ободряюще изрек:

– Найдём, Лёнь, я уже Волкову позвонил… – мой сосед лишь брезгливо повёл плечом, отстраняясь.

«Потерял что-то – про себя посочувствовала я. – Или украли? Может, машину?»

Но чёрный джип, сверкая полированными боками, стоял на месте. В нём – слышно было в приоткрытое окно – исходил трелями забытый мной телефон. «Мама, наверное, волнуется» – испугалась я и, решив, что на меня всё равно никто не обращает внимания, у парней, судя по всему дела поважнее, уселась в автомобиль и взяла мобильник.

– Кто-то в машину сел, – завопил Лёнькин собеседник, кинувшись ко мне. Тот, не обращая на него внимания, кричал в телефон:

– Алло! Алло! Ты меня слышишь?! – его громкий голос колоколом отдавался у меня в ухе.

Парень, между тем, открыл дверь и заглянув в салон, заржал как сумасшедший, согнувшись в приступе смеха пополам и мимоходом ударившись лбом о капот. Лёнька, в конце-концов обративший на нас своё внимание, заглянул тоже, замерев на месте с идиотским выражением лица. Парень, отсмеявшись, лукаво поглядел сначала на Чернова, затем на меня, и обронив на ходу в мою сторону:

– Ну, держись! – тоже стал куда-то звонить, крича в сотовый: – Всё, отбой, нашлась потеря! Да! Да… Мы идиоты!

Похоже, в этой компании спокойно разговаривать не умели. Ничего не понимая, я посмотрела на экран своего телефона – незнакомый номер, потом на Лёньку – странное выражение на перекошенной физиономии, и начала потихоньку осознавать происходящее.

– Ты меня что ли потерял? А я думала, машину угнали…– виновато пропищала я, – это ж маскарад, для легенды. Не узнать, правда?

Он молчал и я постепенно примолкла, чувствуя что ему надо сжиться с мыслью что он и его команда – кучка придурков. Его охранник, кстати, только что это озвучил.

Усевшись в машину, он куда-то поехал, я благоразумно молчала, остерегаясь приставать с расспросами, но на лице, видимо, всё было написано, потому что он в итоге не выдержал:

– Злорадствуешь?

– Да, ладно, бывает, – не слишком уверенно улыбнулась я и добавила примирительно, – не щетинься!

Щетиниться он и не собирался и к тому моменту, когда мы подъезжали к нужному адресу мир был уже восстановлен. Я получила похвалу за перевоплощение, а охрана нелестную характеристику: «остолопы тупорылые». Свою роль в этой истории он благоразумно замолчал, но случая подколоть его я не упустила – всю дорогу до дома Краснобаевой не стесняясь трещала, рассуждая на тему: «Какой хозяин, такая у него и охрана», он живо отбивался, подтрунивая над моим шикарным видом и смеясь над собой, поэтому, когда я вдруг заключила: «Видать, сильно тебе этот человек нужен», – слегка растерялся:

– Какой человек?

– Ну, тот, кого ты ищешь.

– Кого ищу?

– Тот, кто тебе навредил, – пустилась я в объяснения, сильно усомнившись в его умственных способностях, – кто тебе задолжал и кого ты сейчас достать пытаешься…

– А… Да, нужен, – сообразив, перебил он и торопливо перевёл тему.

Райончик, куда мы попали, был, несомненно, худшим в городе – в тёмное время суток, в одиночестве здесь лучше было не появляться. Лёнькина крутая машина была такой же диковинкой для этих мест, как зажигалка для папуасов, и даже сейчас, зная, что нахожусь под надёжной охраной его «тупорылых остолопов», выходя из машины, я невольно поёжилась. Мусор здесь не вывозился неделями, под ногами похрустывало битое стекло и в целом, обстановочка была такая, что я тут же оглянулась, ища поддержки.

Лёнька, которому, по моему мнению, не худо было бы меня сопроводить, даже из машины вылезти не потрудился, а когда я чуть отошла, с улыбкой сделал мне ручкой и не торопясь отъехал. Я в недоумении замерла на месте глядя вслед степенно скрывшемуся за поворотом автомобилю – поведение соседа то бестолково мечущегося в поисках меня по оживлённому, наполненному людьми рынку, то бросающего на произвол судьбы в крайне неблагополучном районе не укладывалось в голове. Выйдя из ступора, я с досадой сплюнула себе под ноги и тревожно огляделась – в нескольких шагах от меня маячил весельчак из «Вольво», недавно приложившийся к Черновской машине лбом – это придало уверенности и слегка успокоило. Впрочем, угрозы было ждать неоткуда – кроме нас двоих во дворе также находились облезлая серая кошка, увлечённо облизывавшая хвост да маргинального вида субъект, тихо пристроившийся на лавочке в уголке.

Вздохнув, я шагнула в подъезд, где, судя по покосившейся, изъеденной ржавчиной табличке должна была проживать Валентина Краснобаева. Подъезд по убранству не уступал улице – к заплёванным, забросанным окурками и пустыми бутылками полам добавилась ещё и невыносимая вонь – казалось, не только кошки, но и люди устроили здесь туалет. Пробежав с зажатым носом до нужной мне 9-ой квартиры, я позвонила в звонок, молясь чтоб хозяева проявили милосердие и скорее открыли – невыносимый смрад проникал повсюду, въедался в кожу, волосы, оставался в легких, от него тошнило, щипало глаза, и я всерьёз испугалась потерять сознание. Как назло, открывать не спешили, и когда я уже готова была сбежать, бросив свое расследование на произвол судьбы, услышала из-за двери грузные шаги, а визгливый голос произнёс:

– Кто там?

– Я ищу Валентину Краснобаеву! – крикнула я, чувствуя, что запах подъезда пропитывает меня насквозь.

«Теперь еще неделю буду ходить принюхиваться» – тоскливо подумалось мне. Открыла необъятная неряшливая женщина в бардовом халате, вернее, не открыла, высунула наружу заплывшее лицо с выпученными, бесцветными глазами, спросила с опаской:

– Чё тебе?

– Поговорить надо, – ответила я гундосо, – нос всё ещё был заткнут, что было, по большому счету, действием совершенно бесполезным – от вони это не спасало.

– Славка денег должен? – снова задала она вопрос, не меняя тона.

– Нет! Мне Валентина нужна! Слушайте, запустите меня, здесь же дышать невозможно! – взмолилась я.

– Ишь чё! Пахнет ей! Фифа какая! Понюхай-понюхай, какое у простых людёв жильё, не то что в ваших хоромах! Не пущу я тебя! Не убрано у меня! Да и хто тебя знает, может ты мошенница какая? Или террористка?

– Посмотрите на меня, – упрашивала я, – неужели я похожа на преступницу?

– Если б все воры были на воров похожи, никто б ни в жисть ничего не спёр! – заявила она резонно, и стало ясно, что разговор будет непростым.

– Вы и есть Валентина, правда? Вот что, я вас на улице подожду. Вы спуститесь и побеседуем. Это в ваших же интересах! – строго припечатала я, бочком отходя назад. Стоять в подъезде дольше всё равно возможности не было – больше подавлять рвотный рефлекс я была не в силах.

– А я вот не выйду! – услышала я доносящееся вслед. – Вдруг ты ментовка какая? Делать мне неча попусту с тобой трындеть!

Но я была абсолютно уверена – выйдет, люди её породы просто не способны преодолеть жгучее любопытство, к тому же, по моим наблюдениям, делать мадам Краснобаевой было нечего.       Оказавшись на улице, я задышала полной грудью, почувствовав себя счастливой – воздух был таким чистым, что его можно было пить. Вблизи маялся паренёк из «Вольво», он тоже глубоко дышал и выглядел не лучше – похоже, заходил за мной в подъезд и успел хапнуть местного зловония не меньше моего.

Осторожно приблизившись, я очаровательно (насколько уж позволял свеженамазанный макияж) улыбнулась и, лучась вежливостью, спросила:

– Может, познакомимся? Я Ирина, а тебя как зовут?

– Сергей Сергеич, – отрекомендовался он.

Судя по улыбке, чувствовалось, что «Сереичем» он отродясь не был и станет ещё очень не скоро. Парень был симпатичный, чуть бесшабашный, чуть нагловатый, но в целом приятный и впечатление производил смешанное – с одной стороны шпана, сбежавшая из 90-х, спортивного костюма с кепкой-восьмиклинкой не хватает, с другой – знающий своё дело профессионал, цепким взглядом окидывающий пространство вокруг.

– Классно ты конспирируешься, – отвлекая меня от размышлений, похвалил он, – ребята чуть со страху не окочурились. Думали всё, потеряли.

– Какие заботливые!

– Работа такая, – усмехнулся он, позвякивая ключами. – Конспирация конспирацией, но только вот всё равно ты за местную не канаешь. Не хватает чего-то… Может, беременности или фингала под глазом для антуражу? Я знаю что говорю, в подобном райончике всё детство рос. Все девки сплошняком или битые или беременные… или и то и другое разом. Хочешь, организую? – неожиданно предложил он.

– Фингал или беременность?! – округлила глаза я, и мы дружно расхохотались. – За фингал тебе Лёнька голову оторвет, – проверяя свои догадки, негромко сказала я.

– А за беременность типа нет! – возмутился он и снова захохотал. – Мне даже болтать с тобой не велено, – доверительно сообщил он, чуть успокоившись.

– Я погляжу, ты слушаешься… Просто верный хозяйский пёс, – поддела я.

– Типа того, – нисколько не обиделся он. – Кто платит, красота, тот музыку и заказывает. Товарно-денежные отношения, мать их.

– Да не только товарно-денежные, – подхалимски проговорила я. – Ты, похоже, Лёнькина правая рука.

– Он сам себе и правая рука, и левая, – не согласился «цербер», – но, да, пригождаюсь. По мере сил.

– Дружили в детстве? Или вместе бандитничали? – догадалась я.

– Скажешь тоже! Бандитничали… Мало ли какие грехи по молодости.... Между прочим, сейчас все – честные бизнесмены.

– И ты бизнесмен? – подивилась я.

– А как же?

В это время Лёнькин джип вернулся на свое место и возмущенно посигналил.

– Ну всё, пойду люлей огребу, – усмехнулся Сергей Сергеич и вразвалочку зашагал к машине, – вон, кстати, бабка твоя идёт.

Чем так долго занималась «моя бабка» в своей квартире так и осталось загадкой, потому что одета она была по-прежнему в вытянутый линялый халат в бордовых разводах, волосы на голове было такими же сальными, а выпуклые глаза лучились злобой и недоверием.

– Ты меня спрашивала? – поинтересовалась женщина, хотя и без слов было ясно, что я. За то время пока мы с Серёгой болтали, во дворе ровным счетом ничего не изменилось, если не считать замершего на пятачке между качелью и мусорным баком автомобиля. Алкоголик также храпел на лавке, кошка по-прежнему вылизывала хвост. – Надо чё?

– Поговорить. Давайте присядем.

Она кивнула и, согнав с лавки перепуганного алкаша, опустила на неё свой зад, отчего скамейка протяжно скрипнула, но устояла. Мне места на ней уже не нашлось – пришлось разговаривать стоя.

– Я секретарь Голубева Рафаила Игнатьевича, печатаю его роман о педофиле и попутно дособирываю по нему кое-какую информацию, – бодро выдала я. – Вы с ним уже разговаривали, я знаю, но кое-что осталось невыясненным. Чтобы после издания книги не получилось расхождения по фактам, хотелось бы с вами поговорить. Извините за беспокойство…

– Дак это из-за дочечки моей! – тоном сельской плакальщицы перебила Краснобаева и завела. – Ой, горе, ой, горе горькое со мной приключилося… А это что за франт?! – тут же спросила она нормальным, чуть настороженным голосом, кивнув на иномарку, в которую сел Серёга.

– Не знаю, привязался какой-то, – слукавила я. – Поехали, говорит, кататься…

– А ты не ведись! – серьёзно предостерегла бабища, похлопала себя по необъятным бокам и извлекла очки. Несколько секунд пристально порассматривала через их стёкла машину и с сожалением резюмировала: – Не нашенские! Разъездились здесь, ишь чё. Вечно они наших девок снимают, обрюхатят их и в кусты. Да я и сама… Ох, что там говорить. Сами девки дуры, неча давать, коль нет кольца на пальце. А они – дуры сначала одно лето с ними резвыми да смелыми погуляют, а потом всю жисть сопли на кулак наматывают… Ментов что ли кликнуть? – неожиданно заключила она, забыв о том, что недавно недвусмысленно дала понять о своем нежелании с представителями власти общаться.

– Валентина Ивановна, да я и не собиралась никуда ехать с ним… – испугалась я неожиданного поворота событий.

– Вот и не едь, – выдохнула она. – Ладно, давай покороче, говори что твоему Голубю понадобилось? Я ведь всё ему про дочечку свою, кровиночку, рассказала…– полное лицо её вновь собралось некрасивыми складками – приготовилась плакать.

– Давайте всё заново, – робея от свей наглости решилась я, но Краснобаева никак не отреагировала, лишь снова вздохнула тяжело:

– Неча так-то рассказывать. Вечером со школы Ленка домой не пришла. Ждали её, ждали. Подружек оббежали с маманей, в школу зашли, участковому брякнули. Всё бестолку. Через неделю нашли её, горемычную, на старой стройке. Сколько себя помню эту стройку всю жисть «старой» кличут, заброшенная она, и не разбирают ведь. Бомжи всякие там толкутся, уголовники разные. Уж сколько народу там загубили… Не счесть. И в этот раз бомж какой-то нашёл. Была бы взрослая может бы, стороной обошёл, а то – ребёнок. Заявил в ментовку, чуть на него не повесили, да отступились, не первая она была, по городу слухи ползали… А я как знала прям, чуяло материнское сердце, ох чуяло…

Понимая, что сейчас она снова сорвётся в бесполезное кликушество, я перебила:

– Слухи, говорите, ползали. А вы после школы её не встречали?

– Дак как же мне её встречать, коль я на работе? Мамане наказала, конечно, но она у меня того… пьющая была. С неё какой спрос?

– А отец?

– Папаня-то? – удивилась она. – Дак погиб он, сразу, как на мамане моей женился, так и погиб. Подрезали его во дворе по пьяному делу, ровнёхонько на этом вот месте, – сарделеподобный палец указал на то место, где я стояла.

– Да не ваш, ребенка отец! – воскликнула я, стараясь не заострять внимание на её словах. Но вопреки моему желанию внимание всё-таки заострилось: надо же, и ведь живут так, целыми поколениями, сами не понимая в чём живут, зачем, почему… Живут и всё. Пьют, потому что все пьют, дерутся, потому что так принято, случайно «по пьяному делу» умирают, так же случайно рожают детей.

– Не было у Ленки отца, – мрачно ответствовала мне Краснобаева и брезгливо сплюнула. Был вот такой же, – небрежный кивок в сторону Серёги, – на мотоцикле. Да сплыл по-быстрому, когда про пузо моё услыхал.

– Значит, вы её одна воспитывали, – уточнила я.

– Ну не одна, с маманей. Хотя с мамани какой спрос? Пила сильно она, говорю. Так от водки проклятущей и сгинула.

– Вы наверняка знаете о последней, пятнадцатой жертве маньяка – Степановой Ирине, – как можно спокойней проговорила я, старательно отводя глаза. Как вы думаете, почему она осталась жива?

– Ой, я не могу, жертва, скажешь тоже! – не заметив моего смущения, хлопнула себя Краснобаева по плотным ляжкам. – Я так на суде и заявила: «Ирка-дырка!»

«Вот оно откуда пошло, поганое прозвище, – подумала я, взирая на неё с каменным выражением лица.– Ладно. Успокойся. Ты была готова». Но готова я, конечно же, не была, поэтому, сцепив зубы, выслушивала грязные бабьи сплетни. А та от возможности высказаться даже помолодела – на щеках румянец заиграл, глаза заблестели, руки суетливо перебирали не слишком чистый подол.

– Ты садись, садись, – засуетилась она, сдвигая зад, – в ногах, говорят, правды нет. Я вот что про девку ту слыхала… – начала она, зачем-то потрясая перед моим носом своим толстым мясистым пальцем и тут же встрепенулась, – а может чаю? У меня и варенье есть, смородиновое!

– Нет, спасибо, – испуганно отказалась я, боясь, что вторично подъездную экзекуцию просто не вынесу.

– Вот и славно, – порадовалась моему отказу Краснобаева, – слушай тогда. Сама-то я не знаю, но про девку ту, Ирку люди говорили, что уж больно она умелая для своих лет. То ли не 12 ей на самом деле было, а поболее, то ли опыт был. И маньяк наш, на что уж зверь ушлый, но тоже мужик, от сладенького не убежит. Говорят люди-то, что и насильничать её не пришлось, она сама ему дала без проблем. Он удивился, конечно, а делать-то чё, не знает – больно уж девка сноровистой оказалась, и так, и эдак, в то время про такие дела и не слыхивали…

– А она, значит, слышала в свои 12 лет? – спросила я глухо.

– Вот и я говорю, обучил кто-то поди. Из Китая приехал и обучил. У них там, у китайцев со старых времен срам этот в книжках рисуют. Я и сама видела!

– «Кама-сутру» видели? – уточнила я, удивляясь каше в её голове.

– Не знаю уж «с утру» или «с вечеру», видела и всё! – пошутила женщина.

– Китайцы здесь не причем, – провела я просветительскую работу, – «Кама-сутра» – индийский трактат о любви.

– Какая разница?! Срам один и разврат! – не стала она вдаваться в подробности. – Маньяк, я слыхала, ещё разок решил встретиться с Иркой-то, ну чтоб повторить. Девка-то и не против была, она и сама согласная…

– Не пойму тогда как его посадили, если всё у них так хорошо сладилось? – съязвила я, против воли заговорив её же словами. – Ну и бегала бы она к нему ещё десять лет, пока не состарилась; я имею в виду не состарилась для педофила, так никто об этом и не узнал бы.

– Ты погоди, и я о том же, – не стала спорить Краснобаева, – не перебивай, дай доскажу. Так и болтают, что она к нему бегала, на матрасике они в подвале каком-то там миловались…

– Валентина Ивановна!

– А что – Валентина Ивановна?! Я тут при чём, раз сама спрашиваешь?! Ишь, фря какая! Изморщилась она! А чё морщишься-то, чё морщишься?! Это мне морщиться надо – мою же дочку убили! А что у меня за дочка была – ну чисто ангел. Вся беленькая, чистенькая, послушненькая. В школу как фартучек беленький ей на праздник наглажу, так всю неделю в нём и ходила, и нигде не замарается даже! Худу-у-ушая, как тростиночка, бледная, волосы светлые, «спасибо-пожалуйста», – как будто и не моя вроде. Я даже иной раз думала – а ну как в роддоме подменили? Но нет, вроде моя. В отца, видно, пошла. Тот тоже чистоплюй был тот ещё.

«Цветок на навозе» – подумала я устало.

– И видела бы ты как тот урод ангела моего изуродовал, – подобралась наконец к интересующей меня теме тётка, – искромсал всю, ни в жисть не узнаешь. Я как на маньяка того, который Ирку… будто бы насильничал поглядела и думаю – не мог он. Нормальный мужик, не похож на зверя. Ирку-то он может и трахнул, но вот чтоб девочку мою так искромсать… Я так на суде и заявила – не верю я, чтоб он Ленку. Думаю, был ещё один, а этого под горячую руку загребли.

– А почему вы так думаете? Вы говорили с ним? Очная ставка следователем проводилась?

– Проводилась, без толку только. Маньяк тот сидел, лыбился, ни словечка не выдавил. Я вот думаю что: за малолетку он виноват, я согласная, кто-то про их свиданки в подвале с Иркой вызнал, да ментам стуканул, а вот за девок наших ему зря припаяли…

– Он за них и не сидел, – напомнила я, – его причастность не доказали.

– Ну и правильно, – пожала плечами баба, – а то ведь менты такой народ, им только волю дай. Вон Павлику моему и тому дело шьют, а он и так под условкой ходит, хоть и не виноват почти. А мне опять передачки на зону таскай?

Не вдаваясь в подробности кто же такой упомянутый Павлик и торопясь скорее закончить неприятный разговор, я спросила:

– Кто ещё, кроме вас сочувствовал маньяку и ненавидел Ирину?

– Все ненавидели! Да и как её полюбишь, когда дочечка-ангел в могиле, а эта дрянь – живет?!

– Но не она же девочек убивала! – напомнила я о справедливости.

– Всё равно, – не согласилась Краснобаева. – Лучше б её, а не Ленку.

С этим трудно было спорить и я задала последний вопрос:

– Но ведь были там и такие, кто считал, что именно этот маньяк убил 14 девочек, правда? Или все считали что в смерти девочек обвиняемый не виновен?

– Ой, полно народу его виноватым считали! Был там один бандит, который его даже придушить обещал.

– Что за бандит? – ухватилась я.

– А я почем знаю? Из бывших партийных, харя такая лощёная. Собственными руками обещал задавить. Отец это одной из девок.

– Как его звали?

– Да не знаю я!

– А дочку? Дочку его как звали, не помните?!

– Не знала, да ещё и забыла, – усмехнулась она, – имя у девки мудрёное какое-то было. То ли Алина, то ли Мальвина – точно не нашенское. Уж очень тот мужик вопил, всё ногами топал «Не допущу!» – орал. Да поздно уж орать было. Уж допустилось всё.

– Ладно, спасибо, разочарованно сказала я и спросила на всякий случай: – А были ли среди родственников ещё такие, кто грозился убить маньяка?

– Да все там грозились, – вздохнула женщина, явно уставшая от разговора, – папаши-то точно все убивать его собирались. Моя только горемычная без папаши росла…

Выслушивать новый виток её нелегкой судьбы настроения не было, поэтому, наскоро попрощавшись, я поднялась и не заботясь о производимом на женщину впечатлению заспешила к терпеливо ожидающему Лёньке.

Усевшись в автомобиль, я заметила забытые там конфеты, которые предназначались Краснобаевой, но так до неё и не дошли, и принялась остервенело сдирать с них обертку, стремясь заесть противное чувство гадливости, поселившееся во рту после общения с этой женщиной.

Лёнька отчего-то был не в духе.

– Теперь куда? – спросил он тоном таксиста, принуждённого дожидаться чересчур медлительную пассажирку.

Я пожала плечами, продолжая поглощать конфеты:

– Вариантов – масса. – Мне хотелось рассказать ему про результат посещения Краснобаевой, но поглядев на его нахмуренное лицо, я передумала. Тётка, в принципе, подтвердила почти все его предположения – и меня ругала, и про своё неверие в виновность педофила не умолчала, но при этом не добавила по интересующей нас теме ничего нового а, значит, у моего соседа будет полное право заявить с самодовольным выражением на физиономии: «я же тебе говорил!», чего я допускать не собиралась. А потому, вовремя прикусив язык, продолжила: – Тринадцать штук, если быть точной. Я узнала одну интересную деталь… – я прервалась, ожидая града вопросов, но его не последовало, и я загадочно продолжила, – надо поговорить с одним человеком… – он снова промолчал и я, отчаявшись, завершила, – только для этого хорошо бы уточнить его имя. И ещё! – вдруг осенило меня, – я вот что подумала: нужно встретится со следователем, который вёл дело!

– Уже,– подал он голос.

– Что уже?! Встречался? – не поняла я.

– Попытался встретиться.

– И что? Попытка с треском провалилась? – подняла я бровь.

– Да, – он поглядел на меня в упор, – и надеюсь, встреча наша состоится ещё очень не скоро. Умер твой следователь.

– Как умер? – стушевалась я.

– Обыкновенно, как все люди умирают. Своей смертью, во сне, – и, видя, что озвученная им новость поставила меня в тупик, смягчившись, добавил, – никакого криминала, мужик на пенсию со службы ушёл, по старости. После того, как маньяка посадил, ещё лет семь отработал и ушёл, выслуга у него была приличная. А года три назад умер в своей постели. Говорят, из-за сердца. Я, конечно, акт вскрытия не видел, но думаю этим сведениям можно доверять, вряд ли бы мне врать стали…

– Что же теперь делать? – нетерпеливо перебила я, всё ещё пребывая в шоке. Сама того не подозревая, вернее, не отдавая себе отчёта, я очень рассчитывала получить информацию из первых рук. Достоверную информацию – не художественно приукрашенную, как у Рафаила, и не приправленную болью потери, как у несчастных матерей, а бесстрастную, объективную информацию, дающую чёткое представление и о событиях, случившихся пятнадцать лет назад, и о людях, которым в них довелось поучаствовать.

Видимо, эти мысли живо отразились на моём лице, потому что Чернов поспешил успокоить:

– Не боись, прорвёмся. Сам следователь умер, но дело его живёт! И в прямом и в переносном смысле – уголовное дело никуда не исчезло. Лежит себе, тихонечко пылится в архиве. Я хотел взять его, почитать, но господа канцелярские крысы говорят – не положено. Положено-не положено не знаю, но симпатичные хрустящие бумажки творят чудеса – думаю, завтра нам это дело сфотографируют.

– Как сфотографируют?

– На фотоаппарат. Все листы дела, я потом на компьютер скину, прямо на нём и посмотрим. Очень удобно.

– Здорово! – похвалила я. – И когда всё успел?

– Пока ты с Серёгой кокетничала, – прищурился он.

– Я? Кокетничала? – поразилась я и уставилась в зеркало из которого по-прежнему взирала неопределённого возраста тётка с кирпичным румянцем на щеках.

Он тоже немного порассматривал эту тётку, а затем оглушительно расхохотался. По-видимому, он находил меня крайне забавной, потому что смеялся долго, а отсмеявшись, уверенно произнёс:

– В таком случае, если присутствующие не возражают, навестим Светлову Тамару Эдуардовну.

– Какую Светлову? – не поняла я.

– Светлова Тамара Эдуардовна, – голосом, которым впору только медицинский справочник вслух зачитывать, проговорил он, – проживающая по адресу: Комсомольская, 21 «а», кв. 45 имела дочь Светлову Татьяну Петровну, убитую в возрасте 10-ти лет Митинским педофилом.

– А-а-а, это из моего списка, – сообразила я, вспомнив, что ещё утром отдала ему взятую у Рафаила бумажку.

В молчании мы доехали до улицы Комсомольская, остановились у нужного нам дома, после чего сосед, вновь удивляя меня, произнес:

– Шуруй!

– А ты? Разве не пойдешь со мной? – растерялась я.

– Здесь покараулю. У тебя хорошо получается.

– Скажешь, опять занимаюсь ерундой? – вспылила я.

– Почему сразу ерундой? – произнёс он мягко, словно беседуя с маленьким ребенком. – Просто тычешь пальцем в небо. Глупо ходить по этим людям, пока мы не почитали дело. Пятнадцать лет пошло, а человек – существо забывчивое.

– Только не в этом случае. Убили их дочерей! Ты что ли не понимаешь? Такое не забывается!

– Все забывается рано или поздно, – заметил он философски и негромко добавил, – не за пятнадцать лет, но тем не менее… Естественно, сейчас они кое-что еще порассказать могут. Но это кое-что, в основном, эмоции. Боль свою они на тебя выплёскивают, вот и всё, милая. Я в этом участвовать не хочу.

– Не хо-о-чешь? – возмутилась я. – Как будто результат мне одной нужен!

– Результат нужен всем, – не согласился он, – но вряд ли от твоей беготни он будет. Если не считать результатом потраченное зря время и испорченное настроение. Подумай сама, что могут тебе рассказать эти несчастные женщины, потерявшие дочерей? Нет уж, увольте, я не адвокат и не священник, чтобы чужих людей исповедовать.

– Выходит по-твоему, лучше сидеть сложа руки и ждать пока не прихлопнут? – сердито поинтересовалась я.

– Отчего ж? Побегай, – не стал он останавливать, – а я понаблюдаю. Может, твоё шевеление кого и заинтересует.

– Ах, да, я забыла! Идет ловля на живца! – всплеснула я руками.

– А ты не забывай, – спокойно посоветовал он, – глядишь, осторожнее будешь. Охрану я отпустил, ребятам иногда отдыхать надо, – как будто вспомнив, после паузы сообщил он.

– Ну и ладно! – криво усмехнулась я, скрывая страх. – Всё равно от них никакого толка!

На этой «оптимистической» ноте я вылезла из машины и зашла в подъезд, выглядевший как брат-близнец подъезда Краснобаевой, правда не обладавший таким же сильным специфическим запахом, всё-таки от самого неблагополучного в городке района мы успели немного отдалиться. В нужной мне квартире никто ответить не пожелал. Постучав в дверь напротив, и пообщавшись со сморщенной, словно высушенный на солнце урюк, старушкой, я выяснила, что соседка её на работе, и что трудится она продавщицей в ларьке под окнами.

На крылечке, опираясь спиной о железный столб, расположился Лёнька. Во всей его позе – вальяжной, расслабленной было что-то в корне не соответствующее взгляду – глаза Чернова сузились, превратившись в щёлочки, брови напряженно сошлись на переносице…

– Привет! – гаркнула я, подкравшись, он вздрогнул и, чертыхнувшись, выбросил бесполезно дымящуюся в руках сигарету.

– Поговорила уже? – не стал комментировать он мою хулиганскую выходку.

– Не-а, – улыбнулась я. – Теперь сюда, – я кивнула на притулившийся неподалёку от детской площадки киоск. – Идешь со мной?

– Нет, – покачал он головой, обшаривая взглядом окрестности, – но провожу. Не нравится мне…