Живот мерно двигался от дыхания, туда-сюда, туда-сюда – он крепко спал. Испытывая нездоровое желание погрузить руку в густую курчавую шерсть на груди, я уставилась на неё и, когда подняла взгляд, встретилась с умными, всё понимающими тёмными глазами. Казалось, они читали мысли.

Рассвет уже наступил и хмурый, пасмурный день уныло заглянул в комнату. Было необычно тихо, так, что можно было слушать тишину. Мама не шебуршала на кухне, не бормотал телевизор, папа, по обыкновению, не бряцал ложкой о стакан, не лилась вода, не шумела стиральная машинка. Словом, все те привычные утренние звуки, которые часто наполняют выходной в семьях и которые, оказались удивительно милы моему сердцу, давая ощущение защищенности, домашности, скрадывая одиночество – куда-то делись, исчезли. Стало ясно, что мы в квартире совершенно одни.

Соседу моему, однако, это ясно не было – ещё бы, ведь он не знал, как в моей семье должно начинаться утро. Он поднялся, обвязался простынёй на манер посетителя общественных бань, и методично обошёл всю квартиру – метр за метром, пока не убедился что мы на самом деле остались одни. После этого, прихватив ворох одежды, скрылся в ванной.

Лелея в душе эту мысль, я поднялась и прошлёпала, как была – босиком и в пижаме – на кухню, где принялась варить кофе. Сосед, по всему видно, никуда не спешил – не торопясь заканчивал водные процедуры и из ванны появился к тому моменту, когда я уже успела выпить свой не слишком удавшийся кофе, одеться и позавтракать. Его неторопливость, а также беззаботная улыбка очень меня разозлили, даже больше, чем я могла себе представить:

– У тебя что, критические дни?! – злобно бросила я в его сторону. – Если ты собираешься сопровождать меня, то шевелиться надо намного быстрее!

– Если хочешь, чтоб женщина молчала днём, сделай так, чтобы она кричала ночью, – отреагировал он спокойно, сделал шаг вперед, зажав меня между столом и подоконником и замер в молчаливом созерцании. Я занервничала. Мы были так близко друг к другу, что я слышала его дыхание, и близость эта парализовывала.

– Извини, – стушевашись, начала я, ощущая как щеки заливает румянец и не понимая, за что, собственно, извиняюсь. В конце концов, мы провели ночь в одной постели и совершенно ни к чему сейчас прятать глаза, и краснеть, немея от одного его взгляда! В конце концов, мне 27 лет, и до этого момента я успешно отбивалась от сотни таких красноречивых мужских взглядов!

– Расслабься, – проговорил он почти спокойно и шумно втянул грудью воздух.

Я, так и не поняв к кому он обращался – к себе или ко мне, позорно сбежала в ванную чистить зубы.

Минут через двадцать мы, хмурые и недовольные другом, уже сидели в машине. Я молчала, плохо понимая причину его плохого настроения и призывая себя подумать о деле, ради которого пришлось задержаться в родном городе.

– Давай свой список, – неожиданно заговорил Лёнька, – и растолкуй поконкретнее что тут к чему.

Я протянула отпечатанный на принтере листок со сделанными от руки пометками. В углу листа было нарисовано пробитое стрелкой сердечко. Лёнька внимательно изучил все пятнадцать фамилий – свою я тоже включила в перечень – и ткнул пальцем в приписанный от руки напротив моей фамилии вопрос: «почему не убил?».

– Сама додумалась? – я кивнула, присваивая себе чужую догадливость, а он поинтересовался: – Большая садовая – это же частный сектор? – я снова кивнула, удивившись мимолётом – откуда знает? – и, словно заправский штурман, принялась указывать дорогу.

Он молча повиновался. Объезжать решили все адреса по списку, начиная с самого первого. Город мой совсем маленький, но Большая Садовая располагается на самой окраине, собственно, она даже не является частью города, скорее входит в его район, являясь на самом деле бывшим коллективным садовым товариществом, постепенно слившимся с населённым пунктом, поэтому ехали мы довольно долго – полчаса, не меньше. Через пять минут молчание спутника стало меня утомлять и я принялась приставать с вопросами, но моя болтовня его заметно раздражала и, не найдя отклика, я обиженно примолкла.

Посёлок поражал чисто русским сочетанием бедности и богатства, роскоши, не знающей удержа, и нищеты. Предприимчивые землевладельцы провели сюда электричество, газ и организовали плотную коттеджную застройку, поэтому покосившиеся избушки-развалюхи мирно соседствовали с богатейшими усадьбами в разных стилях – от швейцарского шале до русского княжеского подворья. Классовое расслоение бросалось в глаза, обеспеченные бизнесмены и мелкие чиновники, которым в одночасье захотелось природы и воздуха сломя голову ломанулись сюда – чувствовалось, что скоро простенький поселок с немудрёными дачками, да доживающими здесь с незапамятных времён двумя с половиной старушками падёт, не выдержав их грозного натиска, и деревенька превратиться в очередную неприступную крепость с собаками по периметру и охраной на въезде, имя которой – коттеджный посёлок для богатых людей. Местный транспорт целиком отражал эту картину – с одной стороны «Мерсы» и «Бэхи» в компании с которыми Лёнькин хищный автомобиль смотрелся вполне органично, с другой – рабочие лошадки – трактора, да старенькие «Жигули», доставшиеся в наследство от дедушек.

Гадая, с кем же придётся общаться – с представителем здешних нуворишей или шатающимся мужичком, отягощенным тремя детьми и крестьянским хозяйством, я неожиданно наткнулась на нужный дом и все сомнения разрешились. Это была избушка на курьих ножках – по другому и не скажешь: старая шиферная крыша, покрытая то ли мхом, то ли многолетней грязью, бревна, чёрные от времени, так же как и забор с воротами возведёнными здесь, наверное, ещё до революции, окошки, почти лежащие на земле. Со всем этим абсолютно не вязался весёленький палисадничек с разношёрстным буйным осенним цветом, слегка прихваченным лёгким ночным морозцем.

– Сейчас выйдет Баба Яга, – предположил Лёнька, но ошибся – калитку открыла вполне приятная, миловидная женщина, чуть заморенная, одетая грязно, по-деревенски – в вытянутые мужские трико, галоши и выцветшую, с чужого плеча, рубаху, по случаю похолодания – фланелевую.

– Здравствуйте, – крикнула я, – Ковалёвы здесь живут, не подскажете?

– Я – Ковалёва, – ответила она, смотря испуганно, с недоумением. – А вам кого? Дом не продаётся – и не уговаривайте! Ваши уже приезжали.

– Да мы не из-за дома, – сказала я, выходя из машины, – мы просто поговорить.

– О чём? – насторожилась она. – Витька что-то разбил, да? – ужас в глазах нарастал с геометрической прогрессией.

– Нет-нет, – с Витькой всё в порядке, – поспешила успокоить я, – наверное. Если честно, я с ним вообще не знакома. Витька – это кто?

– Шалопай местный! Его все знают, – рассмеялась женщина.

– И по совместительству ваш сын? – уточнил Лёнька.

– Сын. Точно. Горе, а не ребёнок. То окошко в богатом доме разобьёт, то куст какого-то китайского чертополоха сломает. И нет бы, нашу российскую яблоньку повредить – она дешевле. Тянет его на чужой чертополох, он, говорит, для удочки – самое то! И так уже всем должны. А этот бес, ещё больше от него страдаем!

– Не волнуйтесь, активность ребенка свидетельствует о нормальном развитии, – выдала я. – Значит, здоровый растёт!

– Здоровый!? – по-своему поняла женщина. – В чём только душа держится! На наших-то разносолах! Ой, что это я вас во дворе держу. Идёмте в дом, не на улице же разговаривать, – спохватилась она, приглашая нас в избушку.

Лёнька заходил с опаской, как будто боялся, что под его весом домишко развалится; чтоб пролезть в дверной проём, ему пришлось согнуться чуть не в два раза, но ничего, дом выдержал, даже не заскрипел.

Избушка состояла из двух комнат, разделённых печкой. Одна выполняла роль кухни-гостиной-столовой, другая – спальни-детской, прихожей в помещении не было. Несмотря на кричащую со всех сторон бедность вокруг было удивительно чисто, как будто женщина в ожидании дорогих гостей полдня вылизывала все поверхности языком. Белёная известкой печка и потолок, обои – разные на разных стенах, домотканые половики, крахмальная скатёрка на круглом столе, занимающем большую часть комнаты. Вялые попытки украсить обстановку – букетик в вазе, вышивка в рамке, детская картинка на стене, самодельный абажур на лампе. И удивительная душевная теплота, домашность, сквозившая из всех щелей. Женщина мне сразу понравилась. Заметно было, что она много и трудно работала – как могла, чтоб прокормить себя и ребёнка. Интересно, есть ли муж? Смутив её, я об этом спросила.

– Есть. Он хороший, не пьёт. На работе сейчас. Вы к нему, да?

– К вам. Разговор будет длинный. Чайком не напоите? Вы же Валентина Степановна Ковалёва, всё правильно?

– Я. Только чай… – она кинулась заглядывать в шкафчик и, достав оттуда пустую жестяную банку, окончательно смутилась, – чая нет. Закончился, а муж только в пятницу зарплату получит… Вы не думайте, мы не бедствуем. Но вот… кредит…

– Что вы, что вы, это никакая не проблема, – принялась успокаивать я. – Мой супруг, – я выразительно посмотрела на Лёньку, – как раз в магазин собирался.

– Да, – на лету схватил он, – и к чаю заодно что-нибудь прихвачу.

Он снова сложился в три погибели и покинул помещение. Валентина Степановна вдруг встрепенулась:

– А вы мяту любите? У меня на огороде полно мяты – разрослась как сорняк! До сих пор не помёрзла. Мужики не пьют её совсем, а себе одной заварить я ленюсь.

– Люблю, – улыбнулась я, – особенно если со смородиновым листом.

– Я сейчас! – обрадовалась она – и через несколько минут комнату уже наполнял замечательный аромат свежезаваренной мяты.

– Валентина Степановна, – начала я, прихлёбывая обжигающий запашистый напиток.

– Ой, что вы! Просто Валентина.

– Валентина, я к вам по одному давнему, очень неприятному делу. Когда-то у вас была дочь. Алла. – Лицо женщины сразу сморщилось и постарело, под глазами залегли глубокие тени. – Её изнасиловали и убили. Митинский маньяк. Вы помните? – повысила я голос, чтобы вывести её из вполне объяснимого оцепенения.

– Такое не забывается.

– Я понимаю. Я имела в виду подробности этого дела. Про этого человека. Всё, что сможете рассказать. Мне очень важно. Пожалуйста.

– Тоже книжку пишешь? – оскорблённо сказала она. – На чужом горе зарабатываешь? Эти, как их… рейтинги!

– Рейтинги?! Нет! Я… Валентина Степановна, вы поймите, – быстро заговорила я, чувствуя как собеседница стремительно отдаляется, обрастая ледяным панцирем, – и вовсе не книжку…

В конце-концов, я умолкла, поняв, что взяла неверный тон и жалобно посмотрела на женщину. Она разглядывала меня, наклонив голову и слегка прищурившись. На лице отражались все признаки мучительной работы мозга – женщина вспоминала.

– Ирочка!? – осенило её. – Это ты? Пятнадцатая?!

– Да, – тихо согласилась я, – он тоже меня… Я тоже пострадала. Сейчас я хочу узнать…

– Зачем тебе сейчас? – возбуждённо перебила она. – Живи, радуйся, что жива осталась! Зачем прошлое ворошить? Себе и другим больно делаешь. Муж – вон какой хороший, любит тебя, я же вижу. Деньги, достаток в доме, на иномарках ездишь! Вот и живи – назло ему, уроду. За всех их, девчонок, поживи… Не буди лиха, пока спит тихо, Иришка, мой тебе совет! Прошлое, оно такое…

– Я не прошлое! – настал мой черед повышать голос. – Его же выпустили, маньяка этого! Пятнадцать лет прошло, его на пятнадцать и посадили…

– Я помню, – кивнула она устало, – по году за каждую. И что? Ты мстить решила? Брось. Негоже это. Нельзя.

– Валентина Степановна, да какая месть? Я боюсь смертельно! Он рядом, он угрожает, прячется!

– Уезжай. Вон муж – большая шишка, защитить не может?

– Я уже уехала, город сменила. Вы мне не поможете?

Хлопнула дверь, вернулся Лёнька за руку с худющим, оборванным пацанёнком лет десяти. Пацан был чумазый, клочкастый, весь в репье и какой-то налипшей грязи – чудо, что за ребёнок! Мамино счастье!

– Витька! Ты откуда?! – налетела мать, а сын в ответ победоносно рассмеялся:

– С рыбалки! Карасей наловил – не пережаришь!

– Иди на улицу, чисть их сам! – велела мать и тут же простонала, глянув на переполненный, отчаянно воняющий рыбой мешок. – Опять мне всю ночь возиться! Горе горькое – не ребёнок! То грибов две корзины притащит, то вот рыбу! Куда девать её теперь, чучело?! Как отмываться будешь? Воды в бане нет! – за всеми сетованиями сквозила ничем не замутнённая святая материнская гордость.

– Не пойду, – показало язык «чучело», сверкая глазами. – Дяденька мне подарки обещал! С Администрации прислали, за хорошее поведение!

– Поведение?! – обмерла мать. – Ты своё поведение видел, чудик?

Но её уже никто не слушал – все кинулись распаковывать покупки. Ассортимент поселкового магазина был представлен в полном объёме. Складывалось впечатление, что Лёнька, особо не заморачиваясь, от широты души или просто от лени, велел продавщице запаковать всё, что есть, в двух экземплярах.

– Очуметь! Вот это подгон!

– Ты как разговариваешь! Ну-ка брысь! – пацаненок тут же скрылся за дверью. – Вы его извините, он вообще-то хороший, добрый, – принялась оправдываться женщина.

– Валентина Семёновна, – мягко остановила я, – я хотела узнать…

– Да, конечно, – не дав мне договорить, она начала рассказ. – В тот день всё было как обычно. Мы жили здесь же, с первым мужем, Аллочкиным отцом. Дом достался мне от родителей. Знаете, здесь раньше всё было по-другому. Я имею в виду в «Садах». Нормальный посёлок, кто-то победнее, кто-то побогаче, постоянных жителей мало, в основном дачники, клуб работал, конезавод недалеко. Сейчас всё развалилось. А тогда… Как-то лучше, добрее люди были… Помогали друг другу, не так как сейчас, сейчас все закрылись за своими заборами и сидят… Много новых людей в посёлке, я не говорю уж про этих богатеньких… Ой! – она с опаской взглянула на Лёньку, но видя, что тот никак не отреагировал, продолжила. – Раньше, бывало, выйдешь в магазин, да только через два часа домой и придёшь – пока со всеми словечком перекинешься, на каждом углу знакомые, со всеми здороваешься, всех в лицо узнаешь. Детей на улицу не боялись отпускать. Школа всегда была по-соседству, в Покровке, здесь близко, по прямой километра четыре будет. В хорошую погоду ребятня сама бегала, соберутся стайкой – и вперёд. В мороз их на машине дядя Макар, покойничек, возил. На грузовике – набьёт, как телят, в кузов, и вперёд. Или на автобусе рейсовом отправляли. В общем, обходились. И в тот день так же – Аллочка в школу пошла, вечером я жду-пожду, а её всё нет. Я уж собралась Ваську отправлять, мужа. А он попивал тогда, вот и в тот день – пьяный. А я беременная, с пузом, восьмой месяц – куда? Уж темняться начало – я и заволновалась. Сначала-то ничего, думала она с подружками загулялась, вечер длинный – она могла. Осень стояла тёплая, как сейчас. Я по соседям побежала – никто не видел, ничего не знают. Васька растормошили, мужиков подняли, те дорогу, лесок рядышком прочесали – ничего, все подружки на месте, Аллы нет, ребёнок пропал, что делать!? – Она тихонько заплакала, я, не зная что сказать, молча подала ей платок. Лёнька стоял за моей спиной истуканом. – К ночи обратились в милицию. Про маньяка тогда и не слыхивали, думали, может, заблудилась, или приманил кто? Рядом с посёлком табор тогда стоял, цыганский… Искали долго, до зимы. Я ребёночка-то мертвенького родила, от расстройства. Васёк совсем запил. Дядя Гриша-участковый говорил: по весне «подснежником» найдём, совсем не жалел, гад, смеялся. Его жизнь наказала, сынок от наркотиков сгинул. Моей Алке ровесник был, с одного года. – Увидев, что я дёрнулась, она примолкла и продолжила после паузы. – Нельзя так говорить, конечно, но… Просто злой человек Григорий Иваныч был, жестокий… Ладно. Дело прошлое. Что ещё? Нашли Алку правда по весне, когда снег сошёл, в таком состоянии… Опознавали по серёжкам и по зубам, даже одежды не было. Урод этот потом назвал в милиции фамилии девчонок, а они всё гудят – доказать не смогли… Как не смогли, когда фамилии назвал!? А уж как на суде себя вёл, ты бы видела! Впрочем, хорошо что не видела, он всё тебя требовал, гад. Хоть этого ему не дали…

– Меня требовал?!

– Ну да, а ты не знаешь? В общем, увидеть хотел, даже условия бабам ставил – что места, где трупы бросил, покажет. Уж как матеря просили его, умоляли, чтоб похоронить дочек могли, чтоб было где коленки преклонить, поплакать, он – нет, ни в какую, приведите, говорит, последнюю, тогда скажу. И ведь гад, бабам на суде шипит через решётку, а со следователем – ни-ни, молчит, ухмыляется, чтобы, значит, прижучить его не могли… Я с ним не разговаривала. Больно много чести с таким… Его под расстрел только, а ему пятнадцать лет… Правосудие… Двоих девочек так и не схоронили, остальных-то потихоньку нашли – кого в подвале, кого охотник с собакой, кого как, в общем. Так что мне ещё повезло, не так как твоей матери, конечно, но хоть могилка есть. Правильно Гришка говорил – «подснежник».

– Валентина Степановна, – перебила я, не давая женщине утонуть в своём горе, – про других родственников рассказать можете? Из тех, что на суде были?

– О-о-о, много народу было. Некоторые подходили, знакомились, другие всё бочком, бочком как-то. Не до разговоров им, вишь… Кто-то как палка стоял – ни единой слезы, кто-то выл белугой. Разные люди. По-всякому беду переживают.

– Были ли среди них те, кто мне мог зла желать? К примеру, из зависти, что их дочь не на моём месте?

– Да, правда, была одна баба, – посмотрев с недоумением, кивнула женщина, – всё кричала-вопила, но не от зависти, а просто потому что дурища. Жутко противная, злющая, прямо говном до ушей наполненная. Чисто скунс, аж воняло вокруг. Я всё удивлялась – разве можно так ядом брызгать, всё отойти от неё норовила, чтоб не замазаться. Точно не вспомню сейчас что она болтала, но смысл такой: чем так девчонка маньяка привлекла, что он ещё раз решил с ней встретиться? Уж не особыми ли умениями?

Я вспыхнула, поняв что она только что сказала. Краем сознания – будто не со мной, будто с кем-то издалека – почувствовала как железные Лёнькины пальцы впились в плечи. Это привело в себя, я спросила почти спокойно:

– Я правильно вас поняла?

– Да. Извините, – потупила она взор.

– А фамилию женщины не помните? – вступил Лёнька.

– Фамилию – нет, только имя – Валентина. Тёзка моя, потому в голове осталось. А фамилия… Что-то с красным… Краснова? Красавина? Нет, не вспомню.

Он достал мой список и, быстро пробежав его глазами, спросил:

– Может быть, Краснобаева?

– Да, точно, – обрадовалась женщина. – Краснобаева! Она ещё всё в красных кофтах ходила, корова разряженная. Люди в чёрных платках, а она как на демонстрацию… Да что там говорить, тьфу, срам один. Только зря всё это. Не будет она с тобой говорить Иришка, ей-ей не будет, вот попомнишь мои слова.

– Будет, – уверенно ответил Лёнька и, заметив мою бледность, добавил, – иди в машину. – Я не пошевелилась. – Валентина Степановна, – не обратив на меня внимания, произнёс он, – а вам самой не показалось странным, что маньяк, убивавший своих жертв с особой жестокостью, последнюю девочку всё-таки отпустил?

Я вздрогнула, не понимая куда он клонит, а он наградил меня взглядом, в котором ясно читалось: «Я же сказал: уйди!», я промолчала, но дрожать стала ещё больше.

– Да как вам сказать, – несмело ответила женщина и ненадолго умолкла, – обсуждалась эта тема, муссировалась, но мне казалось даже думать об этом стыдно.

– Я хотел бы, чтоб вы отвлеклись от мысли о каких-то там невероятных сексуальных умениях двенадцатилетнего ребёнка и ответили на вопрос: не показалось ли вам, что человек, который изнасиловал Ирину, и человек, который изнасиловал и убил предыдущие четырнадцать девочек, в том числе вашу дочь – вовсе не одно лицо?

– В каком смысле?

– В прямом. Не показалось ли вам, что это разные люди, Валентина Степановна?

– Дак ведь все говорили…

– Мне не важно что говорили все. Что вы сами сейчас скажете – вот что меня волнует.

– Ну, дак… разное тогда болтали. Говорили, что и не он… Да как может быть не он, когда он сам говорил, что места захоронения девчонок укажет!

– И указал?

– Что?

– Указал места захоронения?

– Нет. Но он же их знал, значит…

– Вы уверены, Валентина Степановна?

– Что уверена?

– Что знал, – произнёс он голосом хитрого старого лиса. – Может он блефовал?

– Ну, я не знаю, – выдохнула она, а я нашла в себе силы включиться:

– Ты что же хочешь сказать, что…

– Да. Почему нет? – Ответил он, уверено посмотрев мне в глаза, – нормальная версия, не лучше и не хуже других. Предположим, существовал какой-то маньяк-убийца. Живёт он себе спокойненько, убивает девочек, – Валентина Степановна посерела, он не обратил на неё никакого внимания. – В это же самое время, в этом же самом городе, живет педофил, который вовсе никого убивать не собирается, он насилует Ирину и отпускает её, рассчитывая, что преступление сойдёт ему с рук, более того, что он сможет его повторить. Но его ловят, и в пылу охоты на ведьм, приписывают ему чужие заслуги. Он, естественно, отпирается – мы помним, что в итоге убийства доказать не смогли и сидел он только за Ирину. А ведь это не сложно – доказать убийства. И изнасилования в конце-то концов! Ведь не восемнадцатый век, существуют экспертизы, анализы и всё такое! Но ничего не помогает – значит, эти экспертизы не принесли результата, вернее, принесли, но не тот, какой бы всем хотелось. Уверен, они подтвердили, что биологические данные насильника №1 и насильника №2 не совпадают. Вот и всё. Вас, родственников, пустили на тот процесс просто чтоб успокоить город – пугачёвские бунты властям были ни к чему, и так народ чуть ли не с батогами в суд ввалился, чтоб ублюдка покарать. Все это лирика, главное вот что: настоящий убийца, то есть тот, что не дрогнув, замочил четырнадцать девочек, так называемый Митинский маньяк, узнаёт, что педофила поймали. Он, понимая, что конец близок – то есть рано или поздно в таком маленьком городке его всё равно вычислят, затихает, в расчёте, что его убийства повесят на козла отпущения, или просто перебазируется в другой город, покрупнее. К примеру, по меркам этого городка четырнадцать трупов – это, конечно, нонсенс, а по меркам всей страны – каждый день такое происходит; я имею в виду, каждый день пропадают дети, – смягчил свои страшные слова он, – а если ещё и их останки хорошо прятать, да ещё и промышлять в разных областях, то никто и не разберётся, что девчонки – очередная серия. А если он стал гастролировать? Одно убийство там, одно – здесь, Россия большая, кто разберётся?

– Но он же сознался! – подала голос Валентина Степановна.

– Вовсе нет, – мягко поправил Лёнька, – это вас заставили думать что он сознался, потому что в тот момент так было выгодно. Вы, конечно, посудачили о том, что пятнадцать лет – слишком мало, но притихли, рассчитывая на то, что сокамерники не дадут ему и лишнего дня прожить.

– Точно, – подтвердила Ковалёва, – все мужики говорили, что его в тюрьме убьют, особенно следователь. Тот-то вообще… в подробностях, и не стыдно ему. Описывал что с такими уродами за решёткой делают: сначала, мол, насилуют тоже, издеваются всяко, а потом того… на тот свет отправляют.

– Но он выжил. – Констатировал сосед и внимательно на меня посмотрел. – Естественно, настоящий Митинский маньяк этому не обрадовался, поэтому он хочет, чтобы все живые свидетели тех событий, а именно те, кто может подтвердить его непричастность к тем четырнадцати трупам побыстрее покинули этот мир. Ты стоишь в этом списке под номером два.

– А под номером один? – испуганно прошептала Валентина Степановна.

– Под номером один – сам маньяк, маньяк №1 – бодро ответил Лёнька и снова взглянул мне в глаза, – педофил, который Ирину изнасиловал. Он ведь может пожелать доказать, что он насильник, но не убийца и снова всколыхнуть болото, которое никто не трогал пятнадцать лет.

– Но почему он всё это время молчал?! – возмутилась я.

– А на что ему жаловаться? – пожал Лёнька плечами и, бесцеремонно вынув у меня из рук забытую чашку с чаем, выхлебал напиток сам. – Ничего лишнего ему не припаяли, сидел он только за тебя, но ведь тебя-то он правда изнасиловал, ты-то знаешь. Поэтому сетовать не на что.

– Зачем он матерям тогда врал!? – возмутилась я, как будто виноват в этом был сам Лёнька. – Ведь из-за этого все обвиняли его в том, что…

– Подумаешь, обвиняли. Он мог говорить это по разным причинам – две из них я тебе с ходу могу сочинить. К примеру, самая здравая – педофил сознавал, что скоро ему на зону, а чтобы там сразу не замочили с ментами следовало дружить. Ментам надо было возмущенный городок и начальство успокоить вот они и договорились. Мы, мол, дадим тебе на зоне возможность выжить, а ты дай людям понять, что мы Митинского маньяка поймали, чтоб от нас отстали уже. Или, скажем, договоров менты никаких заключать не стали, а попросту припугнули, что убийства все на него повесят. Начальство на них давило, дело громкое, вот и поднажали. Методы у них… Не приведи Господь. Сознаешься в чем угодно, даже в первородном грехе, не то что в убийствах. Или, скажем, третий вариант, педофил этот, не в пример настоящему Митинскому, совсем больной на голову был, себе чужие достижения приписывал. Так бывает, я где-то читал. Вроде того, что любой маньяк славы жаждет. Короче, вариантов – масса, главное, что все при своих остались – дело потихоньку сдали в архив, преступника посадили, начальство от ментов отстало, предварительно премии выписав. Какая разница что там в экспертных заключениях? Подумаешь, у мужиков разная группа крови или другие показатели?! Справедливость торжествует, преступник, как и положено, сидит в тюрьме.

От чужих умозаключений сделалось дурно, слишком гладко и складно всё выходило – я поторопилась выйти на свежий воздух, успев заметить боковым взором, как Чернов достает из кармана и протягивает хозяйке несколько купюр, как та пугается и мотает головой.

Денёк стоял замечательный, вчерашней ночной изморози как не бывало, солнышко припекало по-летнему. За воротами во дворе собралась небольшая толпа мальчишек – Витёк демонстрировал свои подарки. Дети галдели, и я сама не поняла как включилась в игру – через несколько минут уже азартно спорила с конопатым парнем.

– А ты пользуешься успехом у мужской части местного населения, – рассмеялся Лёнька, выходя к нам.

– Ещё каким, – улыбнулась я, – и помоложе тебя жениха нашла.

Выезжали из деревни в отличном настроении – ребятня заразила своим задором.

– А тебе идёт, – проговорил он в глубокой задумчивости.

– Что идёт?

– Возиться с детьми.

Я посмотрела на него как на идиота и перевела тему:

– Почему сразу мне свои догадки не выложил?

– У меня ещё три сотни таких догадок, – пожал он плечами. – Без материалов дела они ничего не стоят. Те, что я озвучил – всего лишь версии, складные, но не менее невероятные, чем твоя. Таких можно сочинить три вагона.

– Боже мой! У меня совсем нет фантазии! – пожаловалась я, потому что кроме своей заботливо лелеемой жалкой идейки придумать ничего не смогла, как не старалась.

– Это точно, – легко согласился он. – В таком случае съездим в архив, покопаемся в старом деле.

– Ты с ума сошел! Двенадцать томов, когда ты все их изучишь?!

– Изучу когда-нибудь, – пожал он плечами.

– Хорошо, езжай, копайся в бумагах, а я навещу Краснобаеву.

– Ту, которая сказала что ты умелая? – тихо уточнил он.

– Да, эту, – с вызовом посмотрела я, – она вполне может что-нибудь рассказать.

– Что она расскажет я тебе так озвучу, не надо никуда ехать, причём самыми мягкими словами в её рассказе будут «шлюха» и «проститутка». Она же тебя узнает. Подумай сама, вздорная баба, которая двенадцатилетнего ребёнка обвинила в том, что он педофила соблазнил. Что ты хочешь от неё услышать?

– И всё-таки я поеду, – не согласилась я, но Лёнькины слова заставили задуматься.

– Есть хочу, – заметила я устало.

– Кто мне это говорит! – воскликнул он с шутливым негодованием. – Ты же позавтракала.

– Нечего было час в ванной сидеть, – беззлобно огрызнулась я.

– Я брился, – по слогам произнёс он, – брился, понимаешь?

– Видимо, ноги брил, – съязвила я, поглядев на его физиономию, далёкую от зеркальной гладкости. Он в ответ только расхохотался. – Что поделаешь, если борода растёт? Полдня не побреешься, ходишь заросший как ваххабит. Вам, женщинам, не понять.

С этим утверждением я могла бы поспорить, но раскрывать все женские секреты не стала – не стоит лишать мужчин их иллюзий.

Лёнька нашёл какое-то совершенно безобразное кафе – уличное, с пластиковыми стульями, дымным мангалом в углу и прилагающимся к нему крикливым кавказцем-шашлычником, выряженным в замусоленный фартук.

– Мы здесь будем есть? – с опаской уточнила я, сомневаясь, что имею дело с известным в городе ресторатором.

– Конечно, – радостно хохотнул он, – разве ты не знала? Чумазые кавказцы готовят лучшие в мире шашлыки.