Тяжко вздохнув, я затормозила у родительского дома, испытывая огромное желание скорее отсюда уехать. Место жительства мама с папой не поменяли, поэтому дом детства вместе с двором и прилегающими территориями навевали неприятные воспоминания. Волевым усилием заставила себя выйти из машины, кивнуть с улыбкой сидевшим на лавочке и разом умолкнувшим старушкам. Соседки вообще могли бы стать темой для научных дискуссий: для меня лично оставалось загадкой, как они умудрялись сидеть на своём посту день и ночь, и в снегопад и в буран. Может, их нарочно к лавочке прикрепили?! При этом, словно в старой песенке, «известно хорошо» бабушкам-старушкам было абсолютно все, даже то, что некоторые сами о себе не знали. Я, например, по их общему мнению, вела разгульный образ жизни «где-то в столицах». Мифы и легенды я предпочитала не развенчивать – себе дороже, в отличие от мамы, которая как могла, защищала дочь.

Родители мои были людьми хлебосольными, гостеприимными и встречали редко заезжающую в гости единственную дочь очень радушно. Стол ломился от угощения – здесь было всё, что я так любила: и селёдка под шубой, и маринованные помидорчики, и запечённая в фольге курица. Тут же присутствовало и любимое мамино «красненькое винцо», и запотевшая, исходящая паром бутылка водки – для папы. Мне предлагался выбор – лимонад или минералка, по общему заблуждению, алкоголя я до сих пор не употребляла.

Усевшись, я принялась безостановочно трещать, рассказывая как хорошо живу: и в работе-то у меня всё чудесно, и зарплату повысили, и личная жизнь потихоньку налаживается. Чувствовалось, что переигрываю, но довольная мама заглатывала наживку легко, не видя перед собой ничего, кроме весёлой, удачно устроившейся дочери. Папа же был странно молчалив и задумчив.

Истинно говорят: родители думают, что знают о своих детях всё, но на самом деле не знают о них ничего. Они знают о своих детях лишь то, что те сами позволяют о себе знать. Я нервы родителей берегла и ничего лишнего о себе не сообщала, полагая, что помочь они всё равно не смогут, а волновать их попусту ни к чему – возраст не тот.

– А что там с личной жизнью у тебя, я не понял, – спросил папа, наполняя рюмку, – жених что ль появился? – мама посмотрела испытующе.

– Как сказать жених… Не буду пока ничего рассказывать, боюсь удачу спугнуть, – ловко выкрутилась я.

– Как хоть его зовут, Иринка?! – от нетерпения мама даже запрыгала на своём стуле. – Мы уже заждались жениха-то! Внуков хочется, замуж тебя отдать. Стареем ведь. А то у всех друзей уже по второму внучку народилось, а ты у нас всё в старых девах сидишь. Нельзя так, Ир. Прошлое уйти должно…

– Всё-всё, мам, – прервала я, мучительно вспоминая: где-то я подобные слова уже слышала. – Давайте лучше про командировку. – И я принялась одаривать всех привезёнными из Турции сувенирами с морской тематикой, вызвав тем самым новый шквал вопросов.

Разошлись далеко за полночь, наметив на завтрашний день поездку на кладбище – бывая в родном городе, я всегда стремилась появиться у бабушки на могилке, постоять в тишине, положить цветы. Зная об этом, папа и мама собрались со мной.

Утром встали рано – кладбище находилось довольно далеко от дома. Купив любимых бабушкиных цветов – ярко-белых лилий, и усадив маму с папой на заднее сиденье «Хонды», я двинулась к выезду из города. Ощущение что за мной наблюдают появилось почти сразу, стоило только покинуть двор, но, как я не старалась обнаружить своих провожатых так и не смогла – то ли они сменили машину, то ли были отозваны за ненадобностью.

– А ты нервничаешь, дочка, – заметил папа спокойно, – нельзя за рулём.

– Просто дорога не знакомая. Не обращай внимания.

Машина такси, на которую я раньше не обратила внимания, выискивая в плотном автомобильном потоке знакомый чёрный «Вольво», вскоре свернула и скрылась за поворотом.

На кладбище было многолюдно – все спешили навестить могилки умерших родственников. Денёк стоял не по-осеннему солнечный, тёплый и даже обычная кладбищенская сырость не забиралась под тонкий плащ, не брала оторопь – может быть, потому что кладбище сегодня напоминало проходной двор. На каждом квадратном метре стояла небольшая тола народу, люди ели, пили, курили, в отдалении слышался смех. Бывать здесь в такие дни я не любила – суетно, грязно, никакого тебе почтения и уважения к памяти.

У бабушки пробыли недолго, а выходя к машине папа потихоньку отвёл меня от мамы в сторонку:

– Рассказывай, Ирина. Что у тебя там случилось?

– Папуль, да всё в порядке, – я обняла его, впервые за много лет почувствовав с отцом настоящую близость. Всегдашняя обида на родителей обернулась вдруг искренней привязанностью, злость ушла, оставив вместо себя нежность, щемящую доброту и отчего-то – жалость. Они такие, какие есть, других – лучше, хуже – уже не будет. Повзрослела я что ли? Вернулась мама, я обняла и её, в припадке щедрости заявив. – Какой у нас следующий праздник, мам?

– Вообще или семейный?

– Семейный. Ваш с папой.

– Тридцать лет совместной жизни будет. Зимой. Под Новый год.

– Ну и отлично. Я хочу сделать вам подарок. Мне на работе премию выписали, я хочу чтоб вы отдохнули. На море. Или в санатории каком-нибудь. Выбирайте себе путёвки, готовьте паспорта и – вперёд.

– Ты что, дочка? Серьёзно? – испугалась мама, а отец задумчиво протянул:

– Та-а-ак.

– Если разбогатела, – снова вступила мама, – сама отдохни. Чего мы там на морях этих не видели? Да и холодно в ноябре…

– Вот. Балуешь их раз за всю жизнь, – проворчала я, – а они ещё и брыкаются. Какой холод, мам? В Египте всегда тепло. В общем так, готовьте документы и направление выбирайте. Или – не обессудьте, сама путёвки куплю. Придётся вам тогда лететь в Гондурас, на голых негров смотреть!

– Нет! Не надо в Гондурас! – испугалась мама и тут же спросила заинтересованно. – А что там и впрямь голые негры?

– Не знаю! – рассмеялась я.

– А ей бы всё голые! И желательно негры! – возмутился папа. – На стриптиз ещё сходи, бесстыдница!

– Это кто здесь на стриптиз собирается? – вмешалась проходившая мимо женщина в чёрном, как вороново крыло, парике. – Уж не Алевтина-ли Алексеевна? Аля, здравствуй.

– Здравствуйте, Марина Егоровна, – смущённо заулыбалась мама, а мне при звуках этого голоса сразу же захотелось провалиться под землю. Марина Егоровна была моей классной руководительницей в школе и нежных чувств я к ней не испытывала.

– А это что за красавица? Уж не Ирочка-ли Степанова? – вопросительно вскинула руки дама, прекрасно знавшая, что стоит перед ней именно Ирочка Степанова – никто иной. Большой театр потерял в её лице прекрасную актрису, определённо, с выбором профессии дама поторопилась, мимика у неё была такая, что Саре Бернар, будь она жива, оставалось бы горько плакать в сторонке. По слухам, в молодости Марина Егоровна даже играла в самодеятельности и добилась на этой ниве неплохих успехов. – Как я рада, деточка, что ты приехала, а то девчонки всё время жалуются, что игнорируешь их приглашения.

– Какие приглашения? – насторожилась я, чуя недоброе.

– Ну как же? – вскинула насурьмлённые брови дама. – Ты разве не на встречу приехала?

– Какую встречу?

– Встречу выпускников! Ты что же, правда не знаешь?! Десять лет выпуску! Неужели девочки из оргкомитета тебе не передали?! Они всех оповещали по Интернету и через родителей!

– Девочки из оргкомитета прекрасно знают, что на подобные мероприятия я не хожу! Я приехала, чтобы навестить родителей.

– О-хо-хо, как здорово всё совпало! Нам просто повезло, что ты в городе! Ну сейчас ты точно придёшь! Алевтина Алексеевна будет не против? А? Отпустите, Алечка? – мама промычала что-то невразумительное, и она продолжала. – Мы уже и ресторан сняли! Сначала торжественная часть в актовом зале, потом ресторан. Здорово всё выходит, ребята так долго тебя не видели…

– И столько же не увидят, – пообещала я. – Извините, Марина Егоровна, нам пора.

– Как это пора? – воскликнула она, хватаясь за сердце. – А я? А как же я? – обиженно вопросила она и я уже ожидала что она, как Карлсон добавит: «Ведь я же лучше, лучше собаки!», но ничего, обошлось. – Разве вы не подвезёте меня? Хотя бы до остановки?

– Подвезём, – вздохнула я, мирясь с неизбежным, – но только если вы всю дорогу будете молчать.

– А ты, я вижу, не изменилась, дорогуша, – всё такая же дерзкая.

– Вы тоже не изменились, Марина Егоровна, – ответила я с садистским азартом подростка, за которым всегда должно оставаться последнее слово, – всё такая же навязчивая.

– Ирина, – громко вставила мама, приходя в себя. – Что ты себе позволяешь!? Немедленно извинись!

– О-хо-хо, не обращайте внимания, Алевтина Алексеевна. Я давно уже привыкла не реагировать на детские шалости. Профессиональная деформация, знаете ли.

– Нет, нужно извиниться, – настояла мама и я послушно извинилась – когда она говорила таким тоном, с ней лучше было не спорить.

В машине Марина Егоровна продолжала на все лады убеждать меня посетить встречу выпускников. Применены были все методы – и нытьё, и слёзы (впрочем, слишком картинные, такие, что даже доверчивая мама не повелась), и угрозы, и логические доводы. На свою сторону Марина Егоровна – дама жесткая, властная, умеющая настоять на своём, – быстро и без проблем перетянула маму, папа же остался безучастным к баталиям, проронив лишь одну фразу:

– Я, как Швеция, в нейтралитете.

Я оставалась непреклонной не из упрямства – идти на самом деле не хотелось. Бывшие одноклассники запомнились мне плохо – смазанные, часто жалостливые лица, сливающиеся в памяти в калейдоскоп.

Жалость я терпеть не могла – она унижала, а детям, учившимся со мной в одной школе с малолетства внушали: она бедненькая, несчастненькая, ей надо посочувствовать, помочь, поберечь. Вот и делились они на тех, кто издевался (с молчаливого попустительства родителей), за спиной присваивая обидные, часто жестокие прозвища, и тех, кто жалел. И те и другие одинаково раздражали. Последние даже больше, ведь задирам и отомстить было не грех – обозвать в ответ или в лоб дать. А с жалеющих что возьмёшь? В общем, дружбы с бывшими одноклассниками я не водила и с призраками прошлого встречаться не собиралась.

Кое-как отговорившись необходимостью сегодня же покинуть город я посильнее нажала на газ – впереди был мост, именуемый в народе «Горбатым» – крутой подъем и дальше резкий, не менее крутой спуск. Взлетели на мост быстро, дорога была пустынной, кладбище мы покинули одними из первых. А вот дальше произошла заминка – на приличной скорости съезжая с моста я слегка надавила тормоз – ничего, машина продолжила набирать скорость. Сначала я даже не поняла что случилось – давила и давила на него, всё без толку, скорость стала совсем сумасшедшей, когда я сообразила что педаль проваливается, уходит в никуда, а машина, гружёная четырьмя пассажирами по инерции разгоняется, летит, летит, не контролируемая, и сейчас улетит с моста…

Поняв, что ничего в данной ситуации не могу сделать, я бешено заорала. Сзади всё стихло – весёлая перебранка мамы и учительницы прекратилась, они, не понимая в чём дело, умолкли, захлебнувшись смехом.

«Хоть с родителями успела повидаться, – промелькнуло в голове. – Сейчас вся жизнь должна пролететь перед глазами». Какое там – жизнь, даже вчерашний день так и остался в прошлом, время неслось вперёд со скоростью взбесившейся красной «Хонды». Секунда, мгновение – и папа, сидевший рядом, уже вцепился в руль, губы его шевелятся, но смысл слов не доходит до меня – мозг как будто отказал, перестал повиноваться, смирился с неизбежным. Что там он такое сделал – то ли выдернул ручник, то ли нажал куда-то, но машину резко занесло, развернуло со страшным свистом и она, звучно крякнув, встала, не причинив сидящим в ней пассажирам ровным счётом никакого вреда.

Я продолжала сидеть в немом отупении, всё ещё не вполне понимая – жива ли, женщины сзади зашевелились, только сейчас начиная осознавать что секунду назад могло произойти непоправимое, а отец, отцепив мня от руля, почти насильно выволок из машины.

– Что такое у тебя там происходит, Ир? – проорал он, дыша со свистом. – Какого лешего…

Закончить воспитательный процесс папа не успел. Рядом, взвизгнув тормозами, остановился «Вольво», из которого выскочил испуганный парень, показавшийся мне смутно знакомым, подбежал, без лишних слов ощупал меня с головы до ног, развернулся к отцу и спросил приглушённо-взволнованно:

– Живы? Помощь нужна?

– Живы, – согласился отец, и попросил помощи, – сигарету дай.

Парень тут же протянул ему пачку и ещё раз посмотрев мне в лицо, посоветовал:

– Тачку с дороги убери. С моста не видно, – и, звякнув ключами, спешно уселся в свой автомобиль, избегая вступать в диалог.

– Это что же? Мы могли погибнуть? – впервые за много лет искренне удивилась Марина Егоровна и схватилась за сердце.

Выдав такую фразу, от которой мама в другое время непременно упала бы в обморок, я, отыскав ручку, торопливо начеркала на ладони номер «Вольво».

– Знак есть? Аварийный треугольник? – обратился ко мне папа, не обращая внимания на причитающую маму и не выпуская сигарету из зубов. – Надо машину с дороги откатить.

Я, успокоившись, осмотрела ситуацию – с моста мы успели съехать и теперь стояли развёрнутые боком посреди дороги под самой горкой. Парень из «Вольво» был абсолютно прав – положение было опасным. Съезжающий за нами водитель мог просто не успеть затормозить.

Дальше произошло действие, напрочь меня поразившее – из «Вольво» вышли два плечистых амбала и спешно направились к нам. Я сжалась, папа ощутимо напрягся. Парни, не вступая в переговоры, дружно приналегли на машину и без видимого усилия откатили её на обочину, потом так же дружно обозрели результат своих трудов и, как ни в чём не бывало, вернулись обратно – одинаковые, как двое из ларца.

– Что это было? – сдавленно прошептал папа.

– Ой, спасибо, добрые люди, помогли, – вслед им крикнула мама.

Амбалы, которых можно было назвать как угодно, только не «добрыми» продолжали молча взирать на нас из машины. Между тем, «добрых людей» вокруг собралось немало. Откуда-то появились добровольные помощники, по случаю поминального дня, не слишком трезвые, принялись оказывать очухавшейся и органично вжившейся в роль жертвы автокатастрофы Марине Егоровне помощь – главным образом, психологическую. Накапали ей поочерёдно корвалола из аптечки и пустырника, удачно завалявшегося у кого-то из мужичков за пазухой, успокоили не закрывающую рот маму. Папа, хлебнув попахивающую сивухой жидкость, принялся куда-то названивать, вызывая одновременно такси и эвакуатор, переполошенных до крайности женщин отвёл в сторонку и вообще выглядел как петух, охраняющий своих наседок. Мама на глазах помолодела, приметив какой у неё сильный и заботливый муж, а Марина Егоровна не упустила момента и завела свою шарманку:

– Деточка, думаю, после того как ты всех нас чуть не угробила, о дальнейшем продолжении пути сегодня не может быть и речи.

– Безусловно, – согласилась мама. – Машина неисправна, папа сейчас загонит её к дяде Олегу в сервис, тот посмотрит, скажет в чём дело… Ирину завтра на автобусе отправим.

– Какой автобус, мам?!

– Рейсовый! Посмотри что с машиной! Мы же могли разбиться! И не спорь! Сколько машине лет?! Восемь?! Давно её специалисты смотрели?

– Да всё нормально было! Продавец говорил…

– Мало ли что он говорил, твой продавец! У него работа такая – свой товар хвалить! Всё, не спорь, Ира, нервов уже никаких нет! Пойдешь вон сегодня с Мариной Егоровной, на встречу, все лучше, чем…

– Мама!

– Степанова! Не ори на мать! Или вы, Алечка, не можете на дочь повлиять?! – беспощадно присовокупила дама, давя на мамину больную мозоль – сомневаться в её педагогических способностях было себе дороже. – Или у тебя, Степанова, семеро по лавкам сидят, отвлечься некогда? А у нас, между прочим, концерт! И женихи будут!

Мама, услышав волшебное слово «женихи», заявила уверено:

– Она придёт.

– Куда приду? Мне надеть нечего!

– О, вот это я понимаю, конструктивный разговор! – обрадовалась хитрая Марина Егоровна. – Вы, Алечка, решайте пока как Иринку нарядите, а я в школу – нам ещё зал украшать! Аля, вы не переехали? Вот и славно, тогда я часиков в пять кого-нибудь из мальчишек на машине отправлю. Иринка ведь у нас теперь безлошадная. И ходить никуда не надо. Степанова, будь готова, и не вздумай сбежать! – и с этими словами моя бывшая учительница унеслась догонять проезжающий мимо троллейбус.

– А что? Сходишь, развеешься, – тихо пискнула мама в ответ на мой гневный взгляд.

И я пошла развеиваться. Мама была счастлива – отец укатил к приятелю ремонтировать тормоза и дома развернулось женское царство. Плойки, бигуди, лаки, косметика, краска, утюжок для волос – всё, что только можно было найти на антресолях, всё было развалено по гостиной. Мама старела – раньше её никогда не волновали мои наряды, главное, чтобы было «чистенько и скромненько», а то «люди, чего плохое подумают», сейчас же встала насущная проблема – выдать дочь замуж, а там, по рассказам Марины Егоровны, были «женихи».

Веселясь от души, я перемерила ворох всякого старья, отрыв среди него и отличные, по-настоящему винтажные вещи.

– А может выпускное платье? – в порыве вдохновения предложила мама, а я рассмеялась:

– Ни за что! Одноклассники подумают, что я его десять лет с себя не снимала!

– Да ну тебя! Красивое платье, коротенькое… Ножки твои стройные будут видны.

– Ах, ножки? Ну, погоди, я сейчас!

Я сгоняла в свою комнату, где под диваном пылился советский чемодан со старыми тряпками – у бережливой мамы всё рука не поднималась их выбросить. Покопавшись, нашла то, что искала – строгие чёрные брюки без всяких украшений.

– Это совсем скучно, Иринка, – сказала наблюдавшая за моими перемещениями мама. – И ног не видно.

– Будут тебе ноги, – пообещала я. – Главное, сейчас в них залезть. Удивив себя и родительницу в штаны я легко влезла, даже место осталось. – Отлично! – воскликнула я и, схватив ножницы, отчекрыжила большую их часть, оставив от приличных классических брюк короткие, выше колен, шорты.

– Ирка! Ты сдурела!

– Ага, – продолжала куражиться я, – То, что было в моде лет семь назад для этого городка как раз сойдёт.

– Попрошу не выражаться! «Этого городка» – сказанула тоже…

– Каблуки сейчас к ним и рубашку белую. Вот что, мам, тащи папины рубахи.