Рванула с места в карьер, пару раз проскочив на красный, и только тут обратила внимание на необычное поведение чёрного «Вольво», пристроившегося у меня на хвосте. Машина явно ехала за мной, причём раньше я её не замечала – либо её вовсе не было, либо она старалась на глаза не показываться. Вполне возможно, «Вольво» сопровождал меня давно, просто увидела я его только сейчас, когда водитель, заметив мою бесшабашную езду, решил не рисковать и подъехал ближе. Открытие это меня потрясло, но верить в него не хотелось. Совершив три-четыре глупых, абсолютно не поддающихся никакой логике манёвра и вернувшись, в итоге, на исходную, я убедилась – «Вольво» здесь по мою душу. Водитель его следовал за мной, как привязанный, даже не пытаясь спрятаться, главной его целью стало не упустить из виду безголовую барышню на красной «Хонде», бестолково мечущуюся из ряда в ряд. Поняв, что за рулём той машины человек опытный и мои дилетантские попытки уйти от слежки его попросту веселят, я решила следовать по своим делам. С Рафаилом встретиться очень хотелось, а вот менять свои планы из-за чьего-то настойчивого интереса к моей персоне, напротив, особого желания не возникало, поэтому, положив поближе мобильный, чтобы в случае чего успеть позвонить в полицию, я направилась к выезду из города.

То и дело косясь на «Вольво» я проехала километров семьдесят, после чего почувствовала настоятельную потребность посетить туалет, да и заправиться было необходимо – цифры, указывающие наличие бензина в бензобаке, давно уже были на минимуме. Притормозив на заправке, я посмотрела в зеркало – ребята на «Вольво», (а к этому моменту я уже успела разглядеть, что водитель там не один), покорно остановились и подождали неподалёку. «Что ж, потерпите, мальчики, – посоветовала я, разглядывая парней в зеркало, – Или человеческие потребности вам чужды?» Не знаю как на счёт потребностей, но беспокойства ребятки не проявляли и в целом жизнью были довольны – опустили стекло, о чём-то живо спорили, курили, один из них, встретившись со мной взглядом, даже подмигнул. Рассердившись на чужую наглость, я решила: будь что будет, двум смертям не бывать, и, покинув машину, храбро двинула в сторону «Вольво» – сказалась многолюдность заправки, близость поста ГАИ, да оживлённая трасса рядом.

Но желания побеседовать со мной ни водитель, ни пассажиры не проявили. Автомобиль чуть сдал назад, показывая, что если я собираюсь гоняться за ним по дороге – пожалуйста, ребята не против повеселиться. Один из парней – пассажиров было двое – тот самый, который подмигнул, достал телефон и принялся куда-то звонить, улыбаясь вполне по-дружески. «Совещается!» – подумала я и, не солоно хлебавши, залезла в свой автомобиль. Парни на убийц и злодеев совсем не походили, а более всего напоминали простых провожатых. То, что они не идут на контакт и успокаивало и настораживало одновременно. Выходит, они только присмотреть приставлены и ничего плохого не сделают, тем более, что самые безлюдные места мы уже успели проехать, а из машины за волосы меня до сих пор не выволокли и тому подобные гнусности не совершили, значит… Ничего это не значит! Это значит лишь то, что заинтересовала я человека серьёзного, а не шушеру какую-то, потому что отправить машину сопровождения, да ещё и оплатить услуги троих дюжих молодчиков, способен, по моим представлениям, только очень серьёзный человек. С серьёзными людьми я до сей поры никаких дел не имела и вступать в контакт не стремилась, справедливо полагая, что и проблемы у них не чета моим – тоже серьёзные, хотя в данный момент на излишне спокойную жизнь я пожаловаться не могла.

Весь оставшийся путь я усиленно думала, без особого, впрочем, толку, кому бы это я могла навредить, чтоб так мной заниматься. Было ясно, что на маньяка пенять не стоит – он давно уже в могиле, точнее, в болоте, а приключения мои, похоже, только начинаются. Жила я до сей поры тихо и скромно, никакими талантами и способностями не отличалась, богатствами запредельными, вопреки подружкиным намёкам, не владела, и кого могла заинтересовать, представления не имела. Впору было и впрямь задуматься о наличии американской бабушки, но бабушки, ни американской, ни какой-либо другой, у меня не было.

Решив, что ломать голову в отсутствие информации бесполезно, я включила музыку погромче. Вывод был только один – беды мои начались с переданной Ольгой анонимки, а значит надо найти того, кто анонимку эту мог отправить. Я почти не сомневалась, что он и убийца маньяка – одно лицо, а найти убийцу очень хотелось. Хотелось потому, что я отчаянно трусила и именно страх заставлял меня сейчас, не снижая скорости, заезжать в родной город. Сегодня, глядя на своё поведение трезвым, относительно спокойным взглядом, я постепенно понимала какого сваляла дурака и теперь, в случае, если мои предположения на счёт таинственного недоброжелателя подтвердятся, лучшей моей защитой от ополчившихся властей станет, несомненно, реальный убийца с ворохом доказательств, подтверждающих его вину. Я понимала, что собрать такие доказательства будет ох как непросто – убийца, в отличие от меня, ошибок не допускал, я же наделала их слишком много. «Это с непривычки, – горько усмехнулась я, – в следующий раз буду умнее». И тут же опасливо перекрестилась, суеверно поплевав через левое плечо. В машине всё ещё стоял лёгкий рыбный душок, хотя отчистили её в самом деле неплохо.

Это единственное, что напоминало мне о том, что ещё вчера любимый автомобиль выполнял роль катафалка – ни угрызения совести, ни вещие сны, ни привидения меня не мучили. Возможно, инстинкт самосохранения сработал – на повестке дня стояли вопросы посерьёзнее морализаторских бредней, я рисковала своей свободой и даже жизнью (чёрный «Вольво» все ещё неотступно следовал рядом), а может быть, всё от чёрствости душевной происходило – не знаю. Знаю только одно: к убитому педофилу, я, как к человеку, не относилась, и даже из-за задавленного по дороге щенка переживала бы больше.

За размышлениями я не заметила как подъехала к нужному дому – родной город я знала достаточно хорошо и этот дом был в нём довольно известен – ещё бы, единственная в городе шестнадцатиэтажка. Рафаил жил на двенадцатом, и, поднимаясь на лифте, я вдруг вспомнила, как когда-то, пятнадцать лет назад, так же ехала на двенадцатый этаж, имея в душе совсем другие намерения. Что ж, час пробил. Наступил момент постоять за себя. Теперь я уже не несмышлёный ребёнок, да и цель иная – я еду бороться за жизнь, а не готовлюсь к смерти.

Покинув лифт, затаила дыхание – лестничная клетка была грязной, вонючей, стены украшены разнообразными надписями от тривиального «Вася – лох», до замысловатого и весьма талантливого признания в любви. Несколько квартир объединялись за общей решётчатой дверью, за которой виднелись кучно наставленные санки, велосипеды, коляски, прочий домашний скарб. Я решительно позвонила в звонок с табличкой 121 – хозяин отреагировал тут же.

Рафаил оказался невысоким, довольно упитанным молодым человеком, с жидкой рыжеватой бородёнкой, которая удивительно ему не шла, одетым в вытянутые тренировочные штаны и не слишком чистую белую футболку. Он прошёл ко мне, запинаясь по пути за все подряд и неизвестно перед кем извиняясь, открыл, поздоровался весьма учтиво, поправив старомодные очки с толстенными линзами, пригласил пройти.

Квартира была под стать хозяину – такая же старомодная и неряшливая; тёмная, пыльная, неухоженная, с древней, 80-х годов мебелью, она прямо-таки кричала об одиночестве и неустроенности своего жильца.

Проводив меня на захламлённую кухню, где единственной современной вещью был новенький, сверкающий глянцевыми боками ноутбук, выглядевший здесь как нечто инопланетное, Рафаил попытался побыть радушным хозяином. Судя по всему, эта роль была для него в новинку и я не стала слишком его мучить – покорно приняла щербатую кружку с невразумительным напитком внутри, присела на засаленный стул и принялась задавать вопросы:

– Рафаил Игнатьевич, расскажите, пожалуйста, подробнее – что за книгу вы пишите? И откуда вам известны некоторые… э… пикантные подробности? Вы были знакомы с преступником?

– Лично – нет, видел издалека, – ответил он важно, раскуривая старую деревянную трубку. – Впрочем, надеюсь ещё познакомиться – до того как книгу выпустят в свет. Его интервью было бы бомбой! – Я неслышно вздохнула. – Я вам сейчас все по порядку объясню, Ирина Николаевна, но давайте договоримся на берегу – откровенность за откровенность. Мне, как автору, будет очень важно узнать детали… Дело в том, что в моём случае можно вообще почитать за счастье знакомство с вами – вы же никак не шли на контакт, поэтому придётся вам потерпеть, теперь уж я вцеплюсь в вас намертво. Обещаю за этими самыми пикантными подробностями в душу не лезть, поверьте, интимную сторону дела я уже разглядел со всех ракурсов. Так, что тошно стало, разглядел. Личность. Личность преступника – вот что меня интересует!

– Сожалею, но по этому вопросу вряд ли чем-то смогу помочь. Он передо мной, Слава Богу, не исповедовался.

– Да, к сожалению, не исповедовался. Но всё таки… Вы понимаете, ведь моя книга именно об этом – мотивы, побудившие человека превратиться в извращенца, отребье человеческое. Где грань, за которой человек превращается в зверя? Ну и так далее, вы понимаете. А заинтересовала меня эта тема ещё тогда, в начале 90-х. Я в то время как раз заканчивал институт – юридический факультет. Между прочим, не наш филиал, столичный. Но практику, как водится, проходил дома, по месту прописки. Вот загнали нас троих пацанов безусых в прокуратуру (со мной ещё двое друзей было), а там до нас никому никакого дела – город весь на ушах, гудит как растревоженный улей. Помните, наверно… А, ну да. Извините. Общественности, конечно, старались не сообщать, но городок-то маленький, в одном конце чихнёшь, в другом «Будь здоров!» говорят. Люди всё равно узнавали. Оно и понятно – у каждого следака, опера, судмедэксперта есть жена, у жены – подруга, у подруги – дочка подходящего возраста, и понеслось. Спецслужбы сбились с ног, патрулировались все крупные улицы, из Москвы подкрепление прислали, даже нас, студентов, для дежурств привлекли. Мы, к слову, были только рады. В обезьянниках парились десятки мужиков хоть чем-то похожих по приметам. Да и примет этих, по сути, не было… Вы же знаете, Митинский маньяк свидетелей не оставлял. Вот и брались за основу досужие сплетни дворовых старушек: по бумагам выходило, что педофил то рыжий, веснушчатый молодой парень, то пожилой брюнет кавказской национальности, то вообще негр. Серьёзно! – Воскликнул он, в ответ на мой смешок, и тут же понизил голос, – короче, всё по Булгакову. Маньяк действовал быстро, нагло, всегда по-новому, преступления совершал в разных районах. Девчонок лет девяти-двенадцати встречали из школы, – только тут я вспомнила, что бабушка в аккурат перед нападением действительно стала меня встречать, – но и это не помогало, одну прямо из-под носа матери увели. Неужели не слышали? – Снова поразился он, а я вполне искренне пожала плечами. Я действительно ничего не слышала, хоть Рафаил и говорит, что весь город шумел, но, похоже, свои детские проблемы: куклы, платья, банты интересовали тогда меня намного больше. – И вот, – продолжал он с интересом на меня поглядывая, – мы, молодые, неоперившиеся юнцы задались тогда целью поймать урода. Смешно, конечно. Кого мы могли поймать, три начитавшихся приключенческих романов придурка? Тайком, под покровом ночи, пробирались в кабинет следователя – я дубликат ключа умудрился сделать. Изучали дело, читали документы, догадки строили. Иногда и днём там посиживали – мы были свои, на нас никто внимания не обращал. В общем, нам достаточно было только попросить материалы – нам бы так дали, но ночью было конечно же интереснее. В общем-то, почти вся информация из дела – а в нём было не много – немало двенадцать томов! – постепенно ко мне перекочевала. Что-то переписал, что-то скопировал, что-то друзья сфотографировать умудрились. У одного из нас тогда «мыльница» появилась, у Славки что ли? Не помню. Не важно, точно не у меня. А вот плёнку тогда мне отдали и сейчас у меня есть парочка бесценных снимков для рукописи. Естественно, толку от наших ночных сборищ было мало, но именно тогда я Митинским педофилом и заболел. Потом ещё много чего было в жизни – писал статьи научные, даже кандидатскую защитил, но маньяк не отпускал. И вот тогда я решил написать книгу. В общем, все. Вся информация, известная мне и указанная в рукописи – это материалы дела плюс мои размышления. Ещё кое с кем из потерпевших встретился, поговорил, но это не существенно, так, слёзы – сопли для эмоциональной окраски. Ой, извините.

– Да-да, – покивала я, заранее решив что свои слёзы-сопли ему ни за что не буду показывать. – Рукопись почитать дадите?

– Дам. Она ещё не опубликована, но с издательством договорился. Авторские права и всё такое… Сами понимаете. Впрочем, я вам доверяю. На почту всю информацию скину… Ирина Николаевна, почему он вас не убил тогда? – спросил он, помявшись. Я поперхнулась приторной бурдой, стукнув зубами о кружку, а он поспешил объясниться. – Понимаете, вы последняя, пятнадцатая жертва, единственная остались целы. Более того, преступник – человек осторожный, с чутьём зверя вдруг совершает глупость – отправляет изнасилованного ребёнка домой. Почему?

– Вы меня спрашиваете, Рафаил Игнатьевич? Думаете, он со мной откровенничал? Откуда мне знать почему – у самого надо было спросить!

– Я пытался. Даже свидание организовал в колонии, но он от него отказался. Консультировался с психиатром, он сказал, что могут быть два варианта – либо он, как многие маньяки, втайне хотел быть пойманным, чтобы иметь возможность похвастать своими подвигами. Знаете, такое неосознанное желание почти любого преступника с маниакальными наклонностями. Либо… желал к вам, извините, вернуться. Этот момент меня очень интересует. Может быть он говорил что-то или делал… Любая деталь, вскользь брошенная фаза…

– Не знаю, не помню, – твердила я, пытаясь в самом деле абстрагироваться от воспоминаний. – Рафаил Игнатьевич, я была тогда почти что в беспамятстве – какие фразы? Только случайность уберегла меня от суицида.

– Какая? – тут же уцепился он.

Пришлось рассказать ему про встречу с участковым и подробно живописать последующие следственные действия, он слушал очень внимательно, а в конце спросил:

– Насколько я понял, все эти годы возвращаться к этому вы не хотели. Что заставило изменить решение?

– Случай. И желание обсудить его с умными людьми, – подхалимски заявила я, чем очень Рафаила порадовала. – Скажите, вам известно число, когда педофил должен был выйти на свободу?

– Ах вот в чем дело! – по-бабьи воскликнул он и принялся ковыряться в компьютере, – Вот ведь, – озадаченно произнёс писатель, открыв какой-то документ, – как время летит. Представляете, на прошлой неделе вышел! А я и забыл! Хотел у ворот его подкараулить, сфотографировать, хоть пару слов спросить. Надо же! – Огорченно закончил он и добавил, – Ну ничего, успеется. Увидимся ещё, – сказал Рафаил сам себе, а я снова вздохнула. – Не волнуйтесь, Ирина Николаевна, – поспешил успокоить он, восприняв мой вздох на другой счёт, – вряд ли педофил поспешит к вам наведаться. Хоть горбатого, как говориться, только могила исправит, вы его уже вряд ли интересуете – вы ведь уже не девочка, извините. А его пристрастия сами знаете – только девочки, и тех выбирал придирчиво – маленьких, хрупких, светловолосых…

– Хватит! – вспылила я и тут же раскаялась, – простите. До сих пор не могу к этому спокойно относиться.

– Ничего, я сам виноват. Обещал же – и вот. В общем-то, вам повезло, Ирина Николаевна, если это вообще можно назвать везением. Других своих жертв он сильно уродовал. Вернее, уже не жертв даже – их трупы, с целью запутать следствие, затруднить опознание. А у вас на теле не было найдено ни одной царапины, кроме… простите, тех, которые непосредственно от насилия остались. Это мне и не даёт покоя. Как будто совсем другой человек… А причины, создавшие предпосылки для отклонений в психике известны. Как всегда, растут корнями из детства, – поспешил переменить тему Рафаил, заметив моё изменившееся лицо, – я их с тем же психиатром обсуждал. Он ещё мальчиком потерял родителей. Те спивались потихоньку и однажды спились – прикупив денатурата, отправились на тот свет, оставив шестилетнего сына в одиночестве, в запертой квартире, в компании своих трупов. Жара в то лето стояла – не приведи Господи, 38 в тени, процесс разложения, естественно. Что объяснять? Сами понимаете. Вой ребёнка услышали соседи, что жили на два этажа ниже – как на грех, пора отпусков, все остальные были на дачах, в близлежащих квартирах – никого. Мальчонку сразу в детдом определили, врачи с ним поработали, конечно, но отклонений в психике не нашли. Не знаю уж или медицина ошиблась или потом дефект проявился, только сами видите что выросло. Плюс неудачи с девочками в подростковом возрасте – а дети жесточайшие существа, особенно дети детдомовские. Воспитатели, работавшие с ним, говорили, что он был тихий, беспроблемный, но, возможно, излишне скромный и слегка помешан на ангелах…

– Может быть, вы хотите, чтоб я его пожалела? – фыркнула я, чувствуя как внутри, против воли, зашевелилась жалость.

– Не хочу. Просто объясняю, как обещал.

– Ладно, я снова погорячилась, – выдохнула я примирительно. – У меня к вам ещё вопрос, а потом уж давайте своё интервью, – после этих слов собеседник заметно приободрился, вскочил оживлённо, поставил чайник, налил в кружку кипяток, да так и оставил, позабыв о заварке. – Скажите, а вы могли бы дать мне список всех жертв педофила?

– Конечно. Сейчас распечатаю, – улыбнулся он.

– Вы взяли его из того же дела?

– Угу. Но я потом ещё с их родственниками встречался. С некоторыми, кто шёл на контакт. Там адреса есть, по которым я ездил. Далеко не все общаться были готовы – сами понимаете, такое горе в семье. Кто-то, как и вы, предпочёл место жительства сменить, кто-то спился, кто-то повесился. Это не трагедия четырнадцати девочек, это трагедия семей, всех четырнадцати.

– Пятнадцати, – невозмутимо поправила я, – в пятнадцатой семье тоже были похороны. Правда, не ребёнка, а бабушки, у которой не выдержало сердце.

– Сожалею, – смешался он.

– Да, я тоже. А родственники убитых девочек меня заинтересовали вот почему… Рафаил Игнатьевич, как вы думаете, могли ли среди них быть у маньяка враги?

– Шутите?

– Нет. Я имею в виду, враги реальные. Те, которые и убить могут.

– Была пара-тройка человек, которые угрожали… Да там весь город его растерзать хотел, не только потерпевшие! Да если бы его в тот момент толпе отдали, от него бы ничего не осталось, я вас уверяю, а вы говорите – враги…

– Рафаил Игнатьевич, подумайте хорошенько, вспомните! Это не праздный интерес, я за свою жизнь опасаюсь. Дело в том, что за пару месяцев до его освобождения ко мне стали приходить анонимки. Как бы от имени педофила, ничего конкретного, так, предупреждение: я, мол, скоро вернусь.

– А потерпевшие здесь при чём?

– Не думаю, что маньяк сам их прислал, – заученно повторила я, – текст отпечатан на компьютере, конверт без обратного адреса, без марок. Может, кто-то недоброжелателей…

– Не пойму связи, – подёргал себя за бороду Рафаил. – Зачем его недоброжелателям вам анонимки отправлять?

– Вот и я думаю – зачем? – согласилась я, злясь на себя за то, что не потрудилась придумать более-менее убедительной лжи и сочинять приходится на ходу. – Мог кто-то из них обидеться на меня за то, что я выжила, а их дочери – в могиле?

– А-а-а, в этом смысле. Нет, сейчас не вспомню. Думаю, анонимки к делу не относятся…

– Рафаил Игнатьевич, давайте уточним адреса, – перебила я и мы углубились в работу.

Я принялась делать пометки в своём листке, попутно отвечая на его вопросы, большой частью банальные. Интервью продолжалось недолго и не слишком меня утомило, тем более что я постаралась закончить его как можно быстрее, а собираясь восвояси, все ещё продолжала выслушивать его советы:

– Вы, Ирина Николаевна, не там ищите. Изначально задачу себе неверную ставите. Мне кажется, анонимки вам посылает лицо, к маньяку отношения не имеющее, просто человек, узнавший про изнасилование вам подгадить решил…

– Спасибо, Рафаил Игнатьевич, – прервала я, подумав что человек, решивший «подгадить» слежку отправлять не будет. – Если понадоблюсь или информацией разживётесь – звоните, я буду на связи. И ещё – если вас не затруднит, пришлите мне экземпляр своей книги, когда она издастся.

– Конечно-конечно, – заулыбался он, явно польщённый моим интересом к своему творчеству, – с превеликим удовольствием.

Спускаясь вниз, я опасалась встретится со своими провожатыми – кто знает, что придёт им в голову на этот раз, но не обнаружив их в пределах видимости, испугалась ещё больше. Куда они подевались – не ясно, не иначе как премерзкий приказ получили. Пока они были на глазах, жилось мне спокойнее. По дороге к своей машине, вся сжалась, словно в ожидании удара, но ничего не произошло. Никто не прятался на заднем сидении, не подложил бомбу под капот и в лобовое стекло тоже никто не выстрелил. Убеждая себя в том, что большую часть своих страхов я сама себе напридумывала, подсмотрев в криминальных фильмах, я поехала к родителям, затылком чувствуя чей-то взгляд.

«Ты выдумываешь, ты выдумываешь», – вслух повторяла я себе, но это не помогало. Взгляд был, мне не мерещилось, интуиция меня редко подводила. Я даже покружила по городу, рассчитывая засечь слежку, но на этот раз ничего не получилось – Матой Хари я не была, и ни одна из проезжающих мимо машин не показалась мне подозрительной. Казалось, все мирно следовали по своим делам и никому не было до меня никакого дела.