Человек умирает тогда, когда умирает последнее воспоминание о нём.

"Гарри Поттер и Орден Феникса", Джоан Роулинг

Первое, что сразу же привлекает мое внимание, когда я начинаю приходить в себя – это неприятный, раздражающий писк прямо возле уха. Но я не могу разлепить веки, чтобы определить источник звука. Они будто налиты свинцом. Затем появляются голоса. Некоторые из них знакомые. Я узнаю высокий голос Матильды и более тихий мамы. Мне пока не удаётся разобрать, о чем именно они говорят, но интонации взволнованные. Как мне дать им знать, что я тоже здесь? Я очнулась. Если бы я только могла открыть глаза.

– Ну же, Лилиан, вы не можете винить меня в случившимся больше, чем я сама себя виню…

– Матильда, ты должна была рассказать нам все о том мужчине. Мы было подумали, что она встречается с Дэвидом, а тут такое несчастье…

О чем, черт возьми, они говорят? Прилагаю еще одно усилие, и веки наконец открываются, но яркий белый свет люминесцентных ламп режет глаза, и мне требуется время, чтобы к нему привыкнуть.

– Никто не мог предположить, что их роман так… – голос Матильды обрывается, когда наши взгляды встречаются. – Очнулась!

Обе женщины торопливо подходят ко мне, обступая с двух сторон. Я оглядываюсь, стараясь определить, где именно нахожусь. Светлую и просторную палату заливает солнечный свет. На столике у дальней стены стоят несколько букетов цветов. Сама я лежу на больничной койке, утыканная проводами, а рядом пищит аппарат, считывающий мои жизненные показатели. На глазах мамы проступают слёзы.

– Цветочек, мы так волновались! – ее голос дрожит. – Папа отошел за кофе, но скоро будет здесь. Ты была без сознания двое суток. Хвала Господу, что все обошлось!

Я вглядываюсь в её обеспокоенное лицо, пытаясь понять, как именно здесь оказалась, но мозг никак не может восстановить последние события. Я обращаю свой взгляд к Матильде, и на её и без того тревожном лице проскальзывает странное выражение.

– Ка-ак… – я закашливаюсь от усилий. Голос меня не слушается. – Как я здесь оказалась?

Матильда берет меня за руку.

– Разве ты не помнишь? – Её голос звучит слишком ласково, слишком осторожно. – Ты была в галерее, работала над проектом допоздна, и видимо была не очень осторожна со свечами. Произошел небольшой пожар. Никто не пострадал, но ты надышалась дымом. Слава Богу, тебя нашел Дэвид.

Пожар. Я действительно помню пожар… Дым, пламя. Только вот… В моей голове будто щелкает выключатель. Я резко поднимаюсь на кровати, задев пару проводков, от чего прибор начинает издавать абсолютно неадекватные звуки, сигнализируя о том, что что-то идёт не так. Но мне уже не важно, что происходит в данный момент, ведь я вспомнила. Я знаю, что случилось. Дэниэль. Я сожгла Дэниэля.

В комнату вбегает медсестра и старается уложить меня обратно в кровать.

– Мисс, вам нельзя вставать. Мисс, пожалуйста, ложитесь обратно!

Но я не слушаю её.

– Картина! Матильда, что с картиной? – Мои глаза наполняются слезами, когда я улавливаю сочувствие во взгляде тети.

Она отходит почти что к двери, покачивая головой, в то время как, мама прижимает меня к себе, стараясь тем самым помочь медсестре вернуть на место все приборы.

– Стейси, – её голос надрывается, – мне так жаль. Так жаль, я не знаю, как сказать… но портрет, он. Он пострадал при пожаре. Его больше нет.

"Его больше нет. Его больше нет. Его больше нет". Слова эхом разносятся в моем сознании. Его больше нет. Дэниэля больше нет. Я перестаю сопротивляться, потому что силы вновь покидают меня.

– Девочка моя, Матильда рассказала нам, что у тебя был молодой человек в Руане, но у вас ничего не получилось. А ты так сильно загрузила себя работой в последние дни, что в итоге уснула прямо в кабинете и сбила свечу на пол… Но не вини себя в том, что произошло. Пострадало не так много, господин Ришар нисколько не сердится на тебя. Ведь так?

Вряд ли мама обращается ко мне в этот момент, поэтому я не должна отвечать. Медсестра заканчивает свои манипуляции, а затем шепотом спрашивает у мамы.

– Мы можем увеличить дозу успокоительного? Видимо, у неё все еще шок от пережитых событий. Так бывает, когда пациент сталкивается с чем-то травмирующим. Обычно, отдых помогает.

– Пожалуйста, – отвечает та.

Я ощущаю, как мое тело начинает медленно расслабляться, когда лекарство поступает в кровь. А затем я отключаюсь.

***

В следующее мое пробуждение в палате находятся только родители. Мне удается их напугать, потому что первое, что я делаю, открыв глаза, начинаю рыдать навзрыд. Я плачу до потери дыхания, я скулю, вою и кричу. До тех пор, пока меня снова не накачивают успокоительным, и я снова не отправляюсь в небытие.

Так происходит несколько раз, прежде чем мне удается взять эмоции под контроль. Точнее, мне хотелось бы верить, что я беру их под контроль. На самом же деле это сказывается действие успокоительных лекарств. Я больше не плачу, не кричу и не буйствую. Я практически перестаю реагировать на то, что происходит вокруг. Смотрю в одну точку, не отвечаю на вопросы, не поддерживаю беседу, лишь живу в своих мыслях. В мыслях о нем, и о том, как я его потеряла. Дни и ночи смешиваются в одно, время перестает иметь хоть какое-то значение. Меня навещает Дэвид. Ко мне приходит Матильда. Родители по очереди дежурят в палате, но я игнорирую всех.

Это было жестоким наказанием с его стороны – спасти меня, когда я готова была уйти вместе с ним. Он сделал этот выбор за меня, как когда-то его сделали за него. Интересно, где он сейчас? Обрел ли долгожданный покой? Как же несправедливо. Несправедливо было отправить меня назад. Ведь я теперь не знаю, как жить дальше без него. Я не знаю, кто я теперь, после него. И есть ли я вообще после.

Первые свои слова я говорю в день выписки, когда за мной приезжает Дэвид. Физически я полностью восстановилась, но у врачей остались опасения по поводу моего эмоционального состояния. Они считают, что я пережила нервный срыв, и потому рекомендовали не оставаться одной в ближайшее время. Родители решили, что мне будет лучше пожить какое-то время у них. В доме моего детства. Прежде чем я полностью не оправлюсь. Знали бы они хоть что-то о моих душевных ранах. Но я никогда не расскажу им правду. Просто не смогу. Она умерла там, в поместье, вместе с картиной и с человеком, которого я любила.

Дэвид ждёт меня у выхода из палаты, держа в руках мои сумки. Как всегда рядом. Как всегда готов мне помочь. Я была несправедлива к нему эти дни. И не только к нему. К родителям, Матильде, медицинскому персоналу. Они не заслужили моего молчания, того, как я игнорировала их присутствие, просьбы и вопросы. Но у меня не было слов. Мне казалось, что если я раскрою рот, то сразу начну говорить о нём и выдам те тайны, которые поклялась похоронить. И без того слишком большое количество людей знает правду. Правду обо мне и о призраках, которые будут преследовать меня всю оставшуюся жизнь.

В прошедшие дни моего молчаливого протеста, я охраняла мою боль, мои страдания и воспоминания. Я не хотела ни с кем делиться даже крупицами чувств, отравляющими меня день ото дня. Я ревновала свои мысли к тем, кто знал о Дэниэле, потому что… потому что это только моя трагедия. Сейчас я понимаю, как это было эгоистично. Но не тогда. Тогда мне хотелось, чтобы моя тайна оставалось только моей тайной, а наше проклятие принадлежало только нам. Но это никогда не было правдой. Это проклятие принадлежало Катрине, связало Дэниэля и Елену, а я была лишь той, кто разрушила его, отдав взамен слишком большую и значимую часть себя. Ту, что любила эту жизнь. Ту, что горела своими мечтами и идеями. Ту, что умела радоваться.

Я встаю с кровати и проходя мимо Дэвида, наконец, произношу первые за несколько дней слова.

– Я ценю нашу дружбу.

Дэвид лишь с грустной улыбкой кивает мне в ответ, а затем мы молча продолжаем свой путь. Но молчание никогда не было нашей проблемой.

***

– Лилиан, Марселье никогда не откажется от ребенка, ты же знаешь его. Он будет бороться до конца, и скорее всего, суд встанет на него сторону.

– Ну как ты можешь так говорить? Орели всю жизнь положила на воспитание сына, а этот мерзавец собирается отобрать его лишь потому, что у него есть связи? Это бесчестно, Фабио, бесчестно! – Мама размахивает ложкой с остатками соуса так яростно, что несколько капель попадают мне на футболку. – Ох, цветочек, прости, пожалуйста! Я просто в такой ярости, зла не хватает…

Я встаю из-за стола, как всегда ломящегося от еды. Однако у меня совсем нет аппетита, хотя я заставляю себя есть каждый день. И слушать разговоры родителей о работе, политике, общих знакомых. Каждый день я сижу с ними во время трапез, практически давясь едой. Но я уже принесла слишком много волнения в их размеренную жизнь, и не хотела, чтобы мой отказ от приема пищи стал очередным пунктом на повестке дня.

– Ничего, мам, я быстренько переоденусь и спущусь. – Я целую её в макушку и поднимаюсь в свою спальню.

Комната, в которой я выросла, осталась нетронутой с того момента, как у меня появилось собственное жилье. Всё те же голубые стены с бело-розовыми облаками, пушистый кремовый ковер, огромная кровать с радужным покрывалом у дальней стены и моё маленькое убежище, выстланные подушками на подоконнике. Из мебели лаконичный комплект – шкаф, комод и письменный стол, над которым висит доска желаний. Я подхожу к ней и в очередной раз окидываю взглядом картинки, закрепленные цветными булавками. Жизнь моей мечты.

Маленький белый домик с деревянными узорчатыми ставнями, окруженный палисадником. В моих грезах он находится в некотором отдалении от деревни. Рядом есть речка, лес и бесконечные лавандовые поля. Небольшая мастерская рядом с домом, обвитая лозами винограда. В ней я могла бы рисовать, лепить из глины, а потом ездила бы на ярмарку и продавала свои работы. Бежевая Vespa с корзинкой спереди, из которой торчат тюльпаны и пару багетов белого хлеба. Собака – мраморная австралийская овчарка. Я часто представляла, как мы с ней рано утром бродим по округе. Я собираю маленькие букеты цветов, а она резвится рядом, охотится на бабочек, наслаждается теплыми лучами солнца. Мой взгляд цепляется за ещё одну картинку. На ней мужчина и женщина, изображенные со спины, гуляют по пляжу и держатся за руки. На женщине красивый сарафан с пышной юбкой, а мужчина…я тяжело сглатываю. Мужчина чем-то напоминает Дэниэля. Высокий, широкоплечий, с темными вьющимися волосами. Чем дольше я смотрю на эту фотографию, тем отчетливее вижу на ней нас с ним. Где-то в параллельной вселенной. Горечь подступает ко рту от этих несбыточных грез.

Я срываю карточку с доски и бросаю её в мусорку. А затем недолго думая проделываю это со всеми картинками. На стене остаются десятки булавок с оставшимися кое-где клочьями бумаги. А все мои мечты и желания, тщательно взращиваемые годами, оказываются погребенными в мусорной корзине. Там им и место. Я без сожаления разворачиваюсь к шкафу и надеваю на себя первую попавшуюся футболку. Забота о внешнем виде сейчас находится где-то в самом конце списка моих приоритетов. Впрочем, как почти любая другая вещь, не имеющая никакого смысла без него.

Когда я захожу на кухню, папа отрывается от тарелки и как бы невзначай интересуется.

– Ну что, завтра первый рабочий день после командировки. Не волнуешься?

Я присаживаюсь за свое место, тщательно обдумывая ответ. Завтра я действительно отправлюсь в офис. Но не для того, чтобы снова приступить к работе. Я собираюсь уволиться из фирмы. Деньги, которые я получила за эти два месяца смогут обеспечить мне нормальное существование до тех пор, пока я не решу, чем хочу заниматься по жизни. Сейчас я не хочу ничего, но это другая проблема. Я буду двигаться шаг за шагом.

– Да, – после небольшой заминки отвечаю я. – Всегда немного волнительно возвращаться туда, где ты давно не был.

"Туда, куда ты возвращаться не хочешь", – возникают слова в моем сознании, но они так и остаются невысказанными.

– Папа отвезет тебя в офис, а по дороге на работу заедет к тебе на квартиру, завезет сумки. – Она берет меня за руку. – Ты уверена, что хочешь вернуться к себе? Прошла всего неделя. Ты можешь оставаться у нас сколько хочешь, ты же знаешь это, верно?

Всего неделя. Неделя бессонных ночей и бессмысленных дум. Неделя тихого плача в подушку и сожалений о прошлом.

– Да, мам, я уверена. Спасибо вам за всё, но со мной всё будет в порядке. Обещаю.

– Милая, – папа встревает в разговор. – Мы же видим, что не все в порядке. Просто мы хотим быть уверены, что ты это знаешь. Мы рядом. И всегда готовы поговорить о том, что случилось. О том парне, с которым ты встречалась…

– Пап! – укоризненно восклицаю я.

Мама лишь крепче сжимает мою руку.

– Цветочек, я же вижу, что ты расстроена так сильно не из-за пожара. Тут замешаны дела сердечные. Но почему ты даже не рассказала нам о нём?

– Это… слишком болезненно, я пока не готова, – удается мне выдавить скупой ответ.

– Ты его так сильно любила?

Мои челюсти сжимаются. Я не хочу отвечать на этот вопрос и всё же тихонько киваю головой.

– А он любил тебя? – вкрадчиво спрашивает мама.

– А как это можно понять? – с едва заметной усмешкой отвечаю я.

– Поверь мне, это можно понять. По мелочам. Таким как взгляды урывками, осторожные, порой незначимые прикосновения, на первый взгляд такие обыденные… но когда любишь, тебе хочется сохранять контакт с этим человеком, как можно больше. Это можно понять по поступкам, по ежедневной заботе, по вопросам, которые он задаёт, выдающим его беспокойство… – Она переводит ласковый взгляд на папу. – Или по большим вещам, таким, как жертвенность. Когда твое счастье ставят превыше своего собственного. Когда ты ни на долю секунды не сомневаешься, что этот человек готов отдать за тебя жизнь. Пусть ты никогда бы и не допустил подобного.

В комнате повисает молчание. А затем раздается мой голос, тихий, глухой, как будто бы принадлежащий не мне.

– Он… да, он любил. – Слеза скатывается по щеке и разбивается о край стола. – Даниэль любил меня.

***

Утром следующего дня я впервые за долгое время привожу себя в порядок. В моей новой реальности это означает, что я мою голову и надеваю что-то помимо тренировочных штанов и растянутых футболок. Вчерашний разговор о Дэниэле закончился так же быстро, как и начался. Я не могла говорить и нем, и родители быстро это смекнули. Поэтому они оставили меня в покое и вернулись к обсуждению деталей развода Марселье и Орели.

Когда мы с папой едем в офис, радио становится отличным способом скрасить неловкость молчания, повисшего между нами. Раньше такого не случалось. Я всегда активно участвовала в любых беседах родителей, поддерживала любую, даже самую банальную тему, активно спорила и выражала свои мысли. Но после случившегося между нами образовалась стена. Стена из недоговоренностей, тайн и боли, о которой они никогда не узнают. А оттого они не смогут помочь мне справиться со всем этим. Мне просто необходимо остаться наконец одной. Принять произошедшее и понять, как именно двигаться дальше. И самое главное куда.

Я думала, что потеря Дэниэля сломает меня. И в какой-то степени так оно и есть. Я лишилась важной части себя, но в то же время появилось нечто другое. Пожар, что я разожгла, будто бы очистил мой разум и многое прояснил. Взять хотя бы тот факт, что я решила закончить карьеру, так тщательно выстраиваемую годами.

Когда мы подъезжаем к трехэтажному кирпичному зданию, в котором расположен мой офис, отец заглушает музыку и берет меня за руку.

– Стейси, я вижу, что сейчас ты абсолютно потеряна. Потеряна почти так же, как двадцать лет назад, когда ты только стала членом нашей семьи… – Слова явно даются ему с трудом, но он продолжает. – Мы с мамой не хотим давить на тебя, ведь ты уже взрослый человек, и сама способна принимать решения. Просто не забывай, что именно помогло тебе вновь обрести себя в тот раз. Отказаться от всего, что ты любишь, от вещей, в которые веришь и от людей, которые тобой дорожат, – не лучший способ вновь обрести свой путь. Однако, я понимаю, что тебе нужно пространство. Пространство для размышлений и некоторых скитаний… просто знай, что там, на том конце пути тебя любят и ждут.

Мне еле удается сдержать слёзы от этих его слов. Ведь нет ничего лучше ощущения того, что где-то на свете есть место, в котором тебе всегда рады. Я обнимаю папу и какое-то время позволяю себе просто насладиться его теплыми объятиями. Когда мы прощаемся, я понимаю, что мне стало легче. Немного, но легче. И это придало мне смелости.

Когда я захожу в кабинет господина Жеванни, он встречает меня распростертыми объятьями.

– Девочка моя, как же я тебе рад! – Он слегка приобнимает меня за плечи, но спешно отстраняется. – Присаживайся. Вот. Скорее-скорее. Я хочу знать все. Клод Ришар! О-хо-хо! Поверить не могу, что ты справилась так блестяще. Клиент предоставил тебе просто замечательные рекомендации. Ни то, чтобы я сомневался в тебе, но сама знаешь, первое серьезное задание и ты справилась потрясающе… Я жажду подробности! Воды?.. Нет? Ох, я в полном восторге. Считай все наши договоренности в силе. Предоставлю тебе команду. Пока парочку стажеров, но надо же с чего-то начинать, верно? И…

– Господин Жеванни? – я стараюсь прервать поток его мысли, прежде чем он зайдет слишком далеко, но мне не удается.

– …моя помощница уже в курсе, документы готовы, а средства уже должны были быть перечислены тебе на счет. Но это конечно все формальности, ведь…

– Господин Жеванни! – громко повторяю я, и он наконец обращает на меня внимание.

– Ох, да, я снова заболтался, а нам бы приступить к делу…

– Господин Жеванни, я увольняюсь.

Шеф откидывается в кресле с выражением некоторого недоумения на лице.

– Как увольняешься? Мы же говорили о повышении.

– Да, но обстоятельства моей жизни немного изменились. Понимаю, что это очень неожиданно с учетом моих предыдущих планов, но…я больше не могу работать у вас. Или где-либо ещё. Поэтому я хотела бы попросить у вас пойти мне навстречу, и оформить все как можно быстрее. Знаю, это большая просьба, но я больше не смогу быть вам полезной. Мне очень жаль, ведь я так благодарна вам. За всё.

Господин Жеванни некоторое время молчит. На его обычно добродушном слегка полноватом лице залегли морщины. Он нервно постукивает пальцем по столу, обдумывая мои слова.

– Ты уверена в своем решении? – наконец спрашивает он.

– Как никогда раньше…

– Что ж, Стейси, мне жаль такое слышать от тебя. Ты была ценным сотрудником, и мне не хочется терять тебя, но и насильно я не могу тебе я удержать. – Он кивает сам себе, а затем продолжает. – Я удовлетворю твою просьбу, если ты удовлетворишь мое любопытство. Расскажи мне побольше об этом необычном человеке, на которого ты работала два месяца. Клоде Ришаре. Он легенда, и мне всегда хотелось узнать его лучше. Идет?

Я тяжело сглатываю. Я не хочу говорить о Клоде Ришаре. О поместье. Об искусстве. Я не готова. Но я так же не хочу оставаться здесь дольше, чем это необходимо. Поэтому я набираю в грудь побольше воздуха и начинаю свой рассказ. Сухой, профессиональный рассказ, лишенный подробностей, умалчивающий большинство фактов, но все же удовлетворяющий любопытство моего босса. Я говорю о событиях последних двух месяцев, как будто бы являлась лишь сторонним наблюдателем. Как будто они не перевернули мою жизнь. Господин Жеванни кивает и изредка задает вопросы, а через пару часов подписывает бумаги о моем уходе. Я тепло прощаюсь с коллегами, и покидаю офис с еще более легкой душой. Теперь я свободна. Что дальше?

***

А дальше я впадаю в забытье, отвлекая себя домашними делами. Вернувшись в свою небольшую, но уютную квартиру, я решаю отдраить её до блеска. Уборка всегда хорошо прочитала мою голову. Я пересылаю все, вплоть до окон с внешней стороны. Я перестирываю все текстильные изделия, которые нахожу. Заказываю продукты, чтобы пополнить пустой холодильник. Оплачиваю счета, создаю таблицу с расходами на следующие месяцы, и в третьем часу ночи наконец сажусь с бокалом вина перед телевизором. И включаю первое, что приходит на ум. "Кейт и Лео". После первой бутылки вина идёт вторая, и я сопровождаю ее еще одной мелодрамой. На этот раз моим спутником является Киану Ривз в "Доме у озера". В начале третьего фильма, я наконец отключаюсь и просыпаюсь лишь в обед следующего дня.

Похмелье преследует меня до самого вечера, пока я не открываю новую бутылку вина и не включаю сериал "Чужестранка". Я смеюсь и рыдаю вместе с Клэр и Джейми на протяжении всей следующей недели. Днём я убираюсь и готовлю, а в ночи напиваюсь до беспамятства. И это явно не та терапия, на которую я рассчитывала.

Родители звонят каждый день и порываются навестить меня, на что я отвечаю вежливым отказом. Мне слишком хорошо в моем мире боли, слез, фильмов и белого сухого вина. Однако на десятый день моего феерического запоя я решаю сделать что-нибудь другое. Я достаю холст и грифель. И начинаю писать. Я пишу портрет Дэниэля.

Признаться честно, у меня получается намного хуже, чем у Елены. Мне никак не удается с точностью передать черты такого знакомого лица. Я плохо рисую красками, поэтому мне удается сделать лишь скетч, набросок, и тем не менее мне хочется верить, что это позволит переместиться к нему, хотя бы на мгновение. Я касаюсь холста, но ничего не происходит. Моё сердце замирает, а в следующее мгновение я разрываю портрет. И иду за очередной порцией вина.

В конце концов организм не выдерживает выпавшей на его долю невзгоды, и почти три дня я испытываю симптомы самого настоящего отравления. Хорошенько очистившись, я решаю заменить алкоголь на осознанный образ жизни, пробую заниматься йогой, медитациями и различными практиками на отпускание прошлого. Через три дня алкоголь возвращается. Пускай и в меньших количествах. Я в четвертый раз сажусь пересматривать сериал "Чужестранка".

Похожие дни сменяют друг друга, а мое состояние не улучшается. Бутылка вина и пульт от телевизора становятся моими лучшими друзьями. Доставщик суши, вероятно, скоро закроет кредит за колледж, благодаря чаевым, которые я оставляю ему каждый день, а мой тщательно разработанный финансовый план рушится с каждой минутой.

Мне кажется, что уже ничто не сможет выдернуть меня из моего кокона вплоть до неожиданного звонка, вырвавшего меня из винной комы где-то через две недели после того, как я уволилась.

– Алло? – Я поднимаю трубку, не успев прочитать, кто именно звонит, но заметно расслабляюсь, когда узнаю голос Дэвида.

– Стейси, привет…

– Аааа… привет, Дэвид! Который час? Мне кажется, что сейчас середина ночи…

– На самом деле, раннее утро, однако, я… мне нужно тебе кое-что сообщить. Это очень важно. Ты слушаешь?

Я неуклюже поднимаюсь на диване, пытаясь сосредоточиться на словах друга. Если это будет очередное признание в любви, то время он выбрал неподходящее.

– Да, я слушаю, что ты должен мне сообщить?

– Господи Ришар, он… скончался от инфаркта несколько часов назад. – В трубке повисает пауза. – Я… мы с Матильдой в больнице сейчас. Она вне себя от горя и… я понимаю, Стейси, что тебе очень непросто. Ты оставила все произошедшее позади, однако, я решил, что ты должна знать. Ты нужна ей. Она плохо справляется, и у неё… больше нет никого кроме тебя, чтобы поддержать.

Я подтягиваю колени к груди и откидываю голову назад на спинку дивана. Сколько боли может вынести один человек? Это когда-нибудь закончится? Глаза наполняются влагой, и я бросаю взгляд на окно. Каждому человеку нужно знать, что есть такое место, где его ждут. И сейчас меня ждут там. В Руане. В поместье Де Лабом. А значит я буду там.

– Дэвид, я приеду. Сегодня. Я приеду и буду с ней. Только…

– Я знаю, Стейси. Не переживай, потому что я буду с тобой. Напиши, во сколько прибывает поезд и я встречу тебя, идёт?

– Идёт.

Я завершаю вызов и изо всех сил сжимаю телефон в руке. Я буду там, где должна. Вот он, мой шанс на исцеление. Я встречусь со своими страхами лицом к лицу.