Все влюбленные клянутся исполнить больше, чем могут, и не исполняют даже возможного.

"Троил и Крессида", Уильям Шекспир

Дневники Елены кажутся детскими рассказами по сравнению с записями Катрин Монвуазен. Тетрадь, в содержании которой я пытаюсь разобраться вот уже два часа, больше похожа на гримуар настоящей ведьмы. Рецепты подозрительных отваров, написанные маленькими неразборчивыми буквами, перекликаются с загадочными фразами, похожими на заклинания или даже пророчества. Некоторые страницы исписаны личными мыслями девушки в абсолютно хаотичном порядке. Строки расположены то вдоль, то поперек листа, создавая впечатление, что их писал какой-то сумасшедший. Возможно, так и было.

Дэниэль с нескрываемым интересом изучает вторую тетрадь, то хмурясь, то улыбаясь, а иногда покачивая головой. Как бы мне не хотелось прерывать его, некоторые слова, которые употребляет Катрин в дневниках, кажутся мне незнакомыми, устаревшими.

– Господин Де Лабом? – Я смотрю на него в ожидании реакции, но не получив желаемого, снова окликаю его. – Дэниэль!

Его брови медленно ползут вверх, и он с заметной неохотой отрывает взгляд от тетради.

– Слушаю вас, госпожа Прайс. – Он делает акцент на своем обращении ко мне, давая понять, что услышал меня ещё в первый раз.

– Почему вы сразу мне не ответили? – спрашиваю я, сузив глаза.

– Надеялся, что вы не станете стараться прервать меня дважды, если дам понять, что весьма занят в данный момент. Но вежливость явно не ваша сильная сторона, – на этих словах уголок его рта ползет вверх в усмешке. – Чем могу быть полезен?

– Что означает вот эта фраза? – Я встаю с дивана и подхожу к Дэниэлю с дневником.

Он внимательно вчитывается в слова, а затем зыкрывает глаза, видимо, ища ответ в своей памяти.

– Так необычно… – произносит он тихим, задумчивым голосом, а затем снова переводит своё внимание на записи. – Это старофранцузский, смесь нескольких диалектов, однако он вышел из употребления еще в XIV веке. Фраза, она… очень красивая, но я боюсь, что не смогу перевести её столь же поэтично.

Он отрывается от тетради и смотрит прямо мне в глаза. В его взгляде в этот момент отражается дикая смесь эмоций, как будто он наконец вспомнил что-то давно забытое, что-то важное, и очень хочется с кем-то поделиться.

– Если дословно… – его голос отдаёт хрипотцой. – "Расскажи мне о своей тьме, я продолжу смотреть на тебя, как на солнце". Это как… как признание в любви. Здесь нет контекста, но я думаю, что речь о принятии…

– Это я понимаю, – поспешно прерываю его я, – я умею различать метафоры. Красивая фраза…

Я протягиваю руку, чтобы забрать тетрадь у Дэниэля, но он перехватывает мою ладонь и легким поцелуем накрывает запястье, только после этого возвратив дневник.

Я с недоумением смотрю на него.

– Это еще за-чем? – я запинаюсь, сбитая с толку его действиями.

Поцелуй был приятным, наверное, даже слишком. Руку до сих пор покалывает в том самом месте, где несколько секунд назад были его губы. Сердце предательски сбивается с ритма, но разум бьет тревогу, сигналя, что происходит что-то странное, неуместное, опасное.

– Не придавайте этому значения, – он трясёт головой, как будто хочет сбросить с себя наваждение, и вновь возвращается к чтению, подняв дневник на уровень лица, тем самым создавая между нами барьер.

Я не могу прочитать его эмоции, и потому решаю тоже вернуться к изучению записей.

– Хотел бы я, чтобы кто-то мог полюбить мою тьму… – раздаются слова Дэниэля, тихо, почти шёпотом, но я слышу их, стараясь сохранять спокойствие.

"Так оно и было, Дэниэль. Только твоя тьма не смогла полюбить в ответ", – хочется ответить мне, но я снова сосредотачиваюсь на записях. Эти слова не помогут ни ему, ни мне. Но чем дальше я погружаюсь в чтение, тем яснее понимаю, что не помогут и эти дневники, являющиеся лишь гримуарами, или бреднями сумасшедшей, но никак не ключом к снятию проклятия.

***

– Что же, пожалуй, пора нам подвести какие-то итоги! – спустя еще час произносит Дэниэль и бросает тетрадь на журнальный столик. Та падает на него с громким хлопком, и я вздрагиваю.

Последние полчаса я тупо перелистывала страницы в надежде найти хоть что-то. Мне так сильно хотелось верить в эти дневники, поэтому разочарование от того, что я не получаю желаемого, бьет обухом по голове. Неужели мать-настоятельница была права? Мне действительно кажется, что она что-то скрывает, но что, если я ошибаюсь?

– Нашли что-нибудь примечательное? – Дэниэль протягивает мне стакан виски, и я с благодарностью принимаю его, делая долгий глоток. Янтарная жидкость тут же обжигает горло, но я благодарна этой боли. Она помогает мне ненадолго отвлечься от тревожного предчувствия.

Господин Де Лабом садится за письменный стол и достаёт перо и бумагу. По его поведению я не могу понять, какие чувства его сейчас одолевают. Он не выглядит разочарованным, но и откровенно веселым тоже не кажется. Скорее слегка отстраненным, витающим где-то в своих мыслях, и это недобрый знак. Он окунает перо в чернила и начинает что-то быстро писать на бумаге. Его взгляд сосредоточен, он слегка прикусывает нижнюю губу, и этот невинный жест заставляет меня вспомнить, каково это, чувствовать его поцелуи на мне.

– Что вы пишите? – вкрадчиво спрашиваю я.

– Да так, – Дэниэль не отрывает взгляда от бумаги, – пока не забыл, рецепт одного зелья.

Я с удивлением приоткрываю рот.

– Вы шутите? – с недоверием уточняю я.

– Ни в коем разе… – тянет он с ответом, заканчивая запись и откладывая письмо. – Это рецепт приворотного зелья. Цветы бархатцев, побеги майорана и тимьяна, полынь горькая – всё это отварить, приправить корицей и медом, готовую смесь подавать остывшей, разбавленной коньяком в равном количестве. Монвуазен уверяет, что после этого объект вашей глубокой привязанности не сможет думать больше ни о ком другом, кроме вас.

– Похоже, вы мне его уже давали… – бормочу я в ответ.

– Что? – в недоумении спрашивает Дэниэль.

– Что? – поспешно переспрашиваю я, осознавая, какую глупость сморозила. Я нервно постукиваю пальцем по стакану с виски, и оглядываю комнату в поисках спасения. – Ну как же что… Я вот целыми днями только и думаю, что о вас! Как бы спасти вашу бренную душу из заточения. Так что давайте лучше, чем дурачиться, сосредоточимся на том, не обнаружили ли вы в дневниках что-нибудь более полезное.

Он откидывается на спинку кресла и соединяет руки в замок на груди, поднимая взгляд к потолку.

– Ну-у… если многочисленные варианты отваров от запоров и прочих недугов вперемежку со страданиями юной девушки и описаниями страстных свиданий могут быть полезны для моего спасения, то этот дневник – просто кладезь ценной информации. – Затем он берёт свой листок бумаги и разглядывает только что сделанные записи, как будто в первый раз видит их. – И вовсе это не…как вы сказали? Ах да, дурачество. Весьма полезно иметь запасной вариант на случай, если вы…

– Если я, что? – Выражение моего лица с настороженного меняется на понимающее. – О… "пока грехи ее не будут очищены праведным огнём любящего сердца". Вы что, правда решили, что заколдуете меня с помощью любовного зелья, если у меня нет к вам чувств? Чтобы снять заклятие? Вы в своем уме?

– А у вас нет ко мне чувств? – с интересом спрашивает он, приподняв одну бровь.

– Это вообще не имеет значения сейчас…

– К сожалению, Стейси, только это и имеет значение, – он разрывает листок на несколько кусков и бросает их в корзину, а когда встречает мой взгляд, поясняет. – Это было лишь предлогом для того, чтобы поднять неудобную тему. Как долго мы будем избегать этого разговора? Я очень благодарен вам за энтузиазм, но одно мы знаем наверняка – выход есть. И этот выход – сжечь картину. Но сделать это может не каждый. Лишь тот, кто искренне влюблён в меня. Вы испытываете ко мне подобные чувства?

Я настолько ошарашена его прямым вопросом, что некоторое время не могу ничего произнести, и только открываю и закрываю рот, как рыба в аквариуме. Существует ли правильный ответ на этот вопрос? Да? Нет? Не знаю?

– Стейси, – Дэниэль поднимается из-за стола и начинает расхаживать по комнате взад-вперед, чем еще больше нервирует меня. – Как не прискорбно признавать, но похоже затея с дневниками дальней родственницы провалилась. Я уверен, что у вас есть еще несколько карт в рукаве, другие идеи моего спасения, и я готов попытаться еще. Я обещал вам. Но… если в конце нам не останется ничего кроме как сжечь картину, вы будете той, кто это сделает?

Я опускаю взгляд на свои руки, нервно перебирающие черную ткань сутаны. Что я должна сказать? Несмотря на то, что такое признание в целом дается сложно, пугает меня больше не это.. За вопросом Дэниэля кроется иной, более важный, более сложный. Он наверняка догадывается о том, что я чувствую, и спрашивает не о любви. Он хочет знать другое. Он хочет убедиться, что если я не найду способа вызволить его, я закончу его страдания. Он ждёт, что я скажу ему – в нужный момент именно я буду той, кто его убьет.

– Сколько вы готовы дать мне времени? – мой голос звучит глухо. Дэниэль сразу понимает, о чем речь.

– Вы в Нормандии по работе. На сколько вы задержитесь?

– Мой контракт истекает чуть меньше чем через месяц, но это лишь официально… я уверена, что господин Ришар…

– Тогда месяц. Время до конца вашего контракта. А после?..

Я делаю глубокий вдох и выдох.

– Но это так мало… месяц! Есть столько возможностей. Я могу получить доступ в любую библиотеку, любые архивы…

– Стейси… – он поджимает губы, и в его глазах я вижу отчаяние. Он не сдастся, он даёт мне месяц.

– Хорошо… – Я закрываю глаза, собираясь с духом. – Через месяц, если…если я ничего не найду, я сожгу картину. Я…обещаю это вам.

Мне все еще тяжело встречаться с ним взглядом, я не смотрю на него, но через мгновение чувствую, что его рука касается моего подбородка и слегка приподнимает голову, так, чтобы видеть мои глаза. Я нехотя подчиняюсь.

– Спасибо, – ласково говорит он.

Я ничего не отвечаю. Мы так и продолжаем смотреть друг на друга. Я знаю, что он всё понимает. Мои слова равносильны признанию в любви, пускай и завуалированы способом подачи. Но мне не хочется узнавать, ответны ли мои чувства. Дэниэль был прав, когда сказал, что только они и имеют значение, ведь в проклятии ничего не сказано о том, должен ли он тоже любить меня.

Он едва ощутимым движением поглаживает мою щёку, а затем отстраняется, и я понимаю, что на сегодня мой визит подходит к концу. Я забираю корзинку и тетради, пообещав на прощание, что навещу его на днях.

– Я буду ждать, – доносятся до меня его слова в тот момент, когда я касаюсь картины на стене. Моё тело вздрагивает, а через секунду я уже возвращаюсь в реальность.

***

Оказавшись в галерее, я не сразу понимаю, за то мне браться в первую очередь. Мысли в голове путаются. У меня есть месяц, чтобы спасти жизнь или же отнять её. Теперь я связана обещанием, которое не могу нарушить, но при одной мысли о котором к горлу подступает тошнота. Месяц. Всё, то у меня осталось. И если я не найду выход, Дэниэль умрёт навсегда. Но я не могу не думать о том, что если у меня получится вызволить его из картины, забрать с собой в реальность, судьба все равно не будет к нему благосклонна.

Если представить, что он попадёт в наше время, что это будет значить для него, для нас? Кем он станет? Будем ли мы вместе? Сможет ли он адаптироваться к новой реальности? Не будет ли эта затея слишком опасна для него и окружающих?.. Вопросов в голове крутится так много, а времени на принятие решений с каждой минутой становится всё меньше.

Я решаю переодеться из монашеской сутаны во что-то более повседневное, поэтому наскоро приняв душ, влезаю в леггинсы и футболку оверсайз. Меня вдруг озаряет, что я даже не знаю, сколько сейчас на часах. Реальность для меня расплывается, я теряю ощущение времени и пространства, находясь рядом с Дэниэлем. Но для дальнейших действий мне необходимо совершить разговор, который я бы хотела отложить, или даже вовсе не начинать. Увидев на экране телефона, что сейчас уже пятнадцать минут десятого, я немного паникую. Но попытка – не пытка, поэтому набрав в легкие побольше воздуха, я выхожу в коридор и направляюсь в кабинет господина Ришара. Из щели под дверью виднеется полоска света, и не дав себе времени передумать, я стучу три раза, ожидая ответа.

– Матильда, кому мне нужно заплатить, чтобы вечерний кофе подавался вовремя? – слегка раздраженным, но без злобным голосом бурчит хозяин дома. – Заходи уже.

Я набираюсь храбрости и открываю дверь. Господин Ришар даже не отрывает взгляда от своей газеты.

– Чего застыла? Тащи уже… – Он все же смотрит в сторону входа и осекается. – Мисс Прайс! Что вам угодно? Я решил было, что это Матильда, но ваш визит, причем столь поздний, весьма меня интригует. Проходите, присаживайтесь.

Я неловко пролезаю в дверь, чувствуя себя не в своей тарелке. Как будто я сотворила что-то неправильное, и теперь меня должны наказать. Чем вызвано это чувство, я не сразу понимаю, но стараюсь отогнать его куда подальше. Поэтому закрыв дверь, я распрямляюсь и стараюсь держаться максимально профессионально.

– Добрый вечер, прошу прощения, что беспокою вас так поздно, но мне необходимо поговорить с вами насчет одного дела, не терпящего отлагательств. – Я говорю это быстрым и ровным голосом, и только потом задумываюсь, как странно формулирую мысли. "Не терпящего отлагательств". Я что, аристократ из девятнадцатого столетия? Господина Ришара же подобные обороты в моей речи нисколько не смущают.

– Итак, прошу, начинайте, – он откидывается на спинку кресла и внимательно изучает мое лицо.

Я присаживаюсь напротив него и сразу приступаю к делу.

– Насколько вы знаете, я сейчас нахожусь в очень… необычной, я бы даже сказала, не поддающейся пониманию ситуации… – Я откашливаюсь, так как в горле пересыхает. – Так или иначе, эта ситуация требует моего вмешательства, но мне не хватает знаний, не хватает данных. И я хотела бы спросить, нет ли в вашей личной библиотеке каких-либо свидетельств, дневников, хоть чего-либо о роде Де Лабом, начиная с семнадцатого века?

Господин Ришар хмурит брови, и отводит взгляд куда-то в сторону.

– Стейси… – тон его голоса мне не нравится. – Мне жаль тебя разочаровывать, но я не владею никакими данными о семье Де Лабом, датированными раньше девятнадцатого века. Скажи мне, что ты хочешь там найти?

– Любые упоминания о ведьме Ля Вуазен, о ее близких, друзьях, свидетелях ее жизни. Хоть что-то. Это она наложила проклятье, не позволяющее господину Де Лабому покинуть картину. Но, мне хочется понять ее, понять то время, понять, что могло оказать влияние на ее мировоззрение, понять, что могло содержаться в продолжении записки…

– Матильда была права… – грустно качает головой господин Ришар.

– О чем вы? – Я натягиваюсь, как струна.

– Ты уже вступила в свою погоню за призраками и не остановишься, пока не настигнешь их… или же пока это не сломает тебя окончательно.

– Матильде следовало бы подумать об этом раньше. До того, как она уговорила вас взять меня на работу, являющуюся лишь прикрытием для мистической загадки, которую я должна разгадать, – я усмехаюсь. – Все так отчаянно хотели моего прибытия, скрывали от меня правду, ждали, что я разберусь со всем сама, а когда именно так и получилось, сказали притормозить. Матильда, мать-настоятельница, а теперь и вы.

– Я ничего от тебя не скрываю, Стейси. Если бы в моем распоряжении были бы данные, о которых ты говоришь, я бы поделился ими, не задумываясь. Но их просто нет. Очень жаль, что информация, которую ты ищешь, утеряна. Специально или по воле случая – уже не имеет значения. Как бы это прискорбно не звучало, тебе нужно принять реальность такой, какая она есть. И чем скорее ты это сделаешь, тем лучше будет для тебя.

– А как скоро вы отпустили своих призраков? – с вызовом спрашиваю я.

– Они до сих пор со мной. Именно поэтому я знаю, о чем говорю.

Дверь в комнату открывается, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Матильда заходит с подносом в руках, не сразу замечая меня.

– Ох, Клод, знал бы ты, что натворил этот негодяй Эклер, я просто… – она осекается, заметив меня. – Стейси, а ты?.. Вы? Я, наверное, помешала.

– Нет. – Я резко встаю со стула. – Я получила всё, что хотела. Спокойной ночи, господин Ришар. Спокойной ночи, тётя.

Не дожидаясь ответа выбегаю из кабинета, как можно быстрее спускаюсь по лестнице и залетаю в свою комнату, с силой хлопнув дверью. Да что же это такое? Я не буду сдаваться. Просто не могу. Почему все вокруг думают, что знают, как лучше для меня, при этом даже не пытаясь понять мои мысли, чувства и доводы? Мне раздают советы люди, живущие затворниками долгое время. Так разве мы не вольны сами выбирать, от чего сходить с ума?

Я беру ноутбук с прикроватной тумбочки, усаживаясь поудобнее на кровати, и открываю стартовую страницу браузера. Ночь будет долгой, но я прошершчу весь интернет, открою каждую вкладку, и найду то, что мне нужно.

***

От компьютера меня отрывает лишь жалобное пение птиц за окном. На часах уже почти семь утра, а значит я просидела всю ночь, так и не обнаружив ничего стоящего. Факты противоречат друг другу, любая зацепка утопает в паутине противоположных, ведущих одна к другой, и в то же время в никуда. Я даже успела пообщаться с чатом GPT, задавая ему вопросы о том, как снять проклятье, и запрашивая продолжение того, что написано Катрин. Но ни один из вариантов меня не удовлетворил.

Я откладываю ноутбук в сторону и разминаю затекшие ноги и спину. Мне нужен кофе и как можно больше, чтобы продолжить поиски. Поэтому я спускаюсь вниз и включаю кофеварку, потирая уставшие от долгого сидения за компьютером глаза. В тот момент, когда я стараюсь подавить зевок, на кухню заходит Матильда. Увидев меня, она затихает и буравит оценивающим взглядом.

– Доброе утро, плохо спала? – в конце концов интересуется тетя.

– Доброе, вообще не ложилась, – снова зевая отвечаю я. – Сегодня поеду в библиотеку в Руан на весь день, так что на меня можешь не готовить.

– Ты уверена? Тебе бы стоило отдохнуть…

Я смотрю на тётю. На то, как искренне она хмурится и прикусывает губу, стараясь скрыть волнение за меня. И моя злость испаряется. Она не желает мне зла, она просто не понимает. Я же с агрессивностью матери-львицы защищаю свое право принимать решения и бороться за чужую жизнь, потому что однажды у меня его уже отняли. Я ничего не могла поделать со смертью родителей, но я могу сейчас.

– Спасибо, – беру чашку с горячим кофе и ласково улыбаюсь тёте. – Всё правда хорошо.

Покидая кухню, я глажу Матильду по плечу, притворяясь, что не замечаю направленного на меня обеспокоенного взгляда, в котором отчетливо читается недоверие. Если тётя пока не считает меня сумасшедшей, то у меня есть дурное предчувствие, что в скором времени это изменится. И в конце концов я оказываюсь права.

***

Следующие две недели проходят как в тумане. Поездки в библиотеку, десятки проштудированных книг по истории, таблиц и списков имен. Я не сплю ночами и днями, мне редко удается подремать несколько часов, но во снах мне снова видятся даты, имена и места. Порой в них является Катрин, усмехающаяся над моими нелепыми попытками снять ее проклятие. Сны выматывают меня хуже реальности, я почти не ем, и от этого мой внешний вид сильно меняется. Лицо становится бледным, под глазами залегают глубокие тени, а одежда повисает мешком. Однако, никто не акцентирует на этом внимание.

Несколько раз я навещаю Дэниэля, но в основном ради того, чтобы найти какие-то свидетельства жизни его предков в поместье "старого образца". Оказывается, что несмотря на всю величественность рода, до наших дней дошло не так много исторических документов или других подтверждений его существования. Вся информация крутится вокруг дневников Елены и Катрин, которые я перечитываю несколько раз, постоянно анализируя написанное, пытаясь уловить тайный смысл в каждой фразе, но так ничего и не нахожу.

Я практически забываю о существовании самого Дэниэля, позволяющего мне бесконтрольно копаться во всем, что находится в поместье. Он не беспокоит меня во время моих поисков, предоставляя личное пространство. И все же пару раз я ловлю на себе его пристальные задумчивые взгляды, но он ничего не говорит, и поэтому я продолжаю делать то, что должна.

Матильда тоже больше не пытается заговорить со мной о моей одержимости, и лишь Дэвид всячески способствует моим исследованиям, находя нужные книги, которые по итогу все равно оказываются бесполезны. Вся информация, содержащаяся в них, оказывается настолько скупой и отдаленной, что я почти отчаиваюсь, но он не даёт упасть мне духом. Он просто находится рядом и подставляет дружеское плечо, когда это необходимо. И благодаря ему я еще держусь на плаву, измотанная голодом и отсутствием сна, но не потерявшая надежду.

Спустя две недели я сижу на кресле в галерее, погруженная в неглубокий, беспокойный сон, когда в кармане раздается звонок телефона, вырвавший меня из забытья. Я автоматически отвечаю на вызов.

– Алё, – голос мой звучит хрипло и устало, и я прочищаю горло. – Да?

– Цветочек, это я! – раздается из трубки голос мамы. – В воскресенье у папы День Рождение, как ты знаешь! Праздник состоится в пять вечера, но ты всегда приезжаешь пораньше. Во сколько тебя ждать?

Я ударяю ладошкой себе по лбу, кляня за то, какой идиоткой оказалась. Я совсем забыла, что у папы будет День Рождения, хотя каждый год с особой тщательностью продумываю подарок.

– Мам, конечно, я приеду раньше. Утренним поездом, и помогу тебе с организацией, идёт?

– Да, малышка, тогда до встречи! Люблю тебя, мы очень будем ждать!

– И я вас люблю. Папе привет.

Я отключаю вызов и бросаю телефон на стол.

"Черт, черт, черт, черт".