Любовь не пятнают дружбой. Конец есть конец.

"Три товарища", Эрих Мария Ремарк

– Дэниэль, – вновь зову я, умом понимая, что вряд ли услышу ответ, но в душе не оставляя надежды на лучшее.

Коридор оказывается пустым, от него веет неестественным холодом, который тут же пробирает меня до дрожи. Во рту ощущается привкус горечи при виде темных пятен крови, оставленных на паркете. Они простираются до самой лестницы и сопровождаются алыми отпечатками пальцев на светло-зеленых обоях, создавая впечатление, что здесь поработал какой-нибудь художник абстракционист.

Мысли об искусстве помогают мне немного отвлечься от ужаса происходящего и взять себя в руки. Именно этого требует ситуация – спокойного ума, способного быстро принимать решения. И всё же пальцы предательски дрожат, когда я медленно иду по коридору, спускаюсь на первый этаж и обнаруживаю, что дверь в комнату для приёма гостей распахнута. Делаю глубокий вдох и в нос ударяет металлический запах крови. Мне кажется, я нашла Дэниэля.

Комната погружена в полутьму, и лишь одиноко догорающая свеча на журнальном столике из последних сил борется за жизнь, тем самым обрекая себя на смерть. Еще секунда и она потухает, оставляя всё вокруг во мраке ночи. Мне не остается ничего, кроме как включить фонарик на телефоне.

Я не сразу замечаю тело Дэниэля. Продвигаясь вглубь гостиной, спотыкаюсь обо что-то твёрдое, едва успев удержать равновесие, и когда перевожу взгляд под ноги, то вижу перед собой черные сапоги для верховой езды. Сердце пропускает удар, а в горле замирает крик. Господин Де Лабом лежит на спине – одна его нога согнута, правая рука покоится на животе, прикрывая огромное кровавое пятно на белой рубашке, в то время как левая вытянута вдоль тела. Его глаза закрыты, кожа мертвенно бледна, а голова повернута набок, отчего некоторые вьющиеся пряди падают на лицо.

Я бросаюсь на колени, сильно ударившись ими об пол, но стараюсь не обращать внимания на ноющую боль. Прислоняю голову к груди Дэниэля в попытке расслышать сердцебиение, но не обнаруживаю его. "Он говорил, что не может умереть", – сознание ухватывается за эту мысль, помогая не поддаться окончательой панике, а мозг судорожно вспоминает последовательность действий во время остановки сердца.

– Так, запрокинуть голову назад, подложив под шею… – начинаю метаться в поисках чего-то похожего на полотенце, и в итоге срываю скатерть с небольшого обеденного стола, сворачивая ее в форме узкого цилиндра, после чего подкладываю под голову.

– Найти мечевидный отросток, – я разрываю рубашку на Дэниэле и замечаю причину кровотечения. В нижней части живота у него находится рана, нанесенная острым предметом, скорее всего ножом. Этим тоже нужно будет заняться, но только если я смогу восстановить сердцебиение, в чём, конечно, нет никакой уверенности. – Отсчитываем пару сантиметров вниз, сцепляем руки в замок… чёрт возьми, была не была… тридцать нажатий на два вдоха…

Я начинаю делать непрямой массаж сердца.

– …двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять, тридцать, – одной рукой придерживаю подбородок Дэниэля, а второй зажимаю ему нос, прежде чем набираю полную грудь воздуха. Мои губы касаются холодных и безжизненных губ господина Де Лабома, и я выдыхаю весь свой запас кислорода. – Один, два, три, четыре…

Я повторяю несколько циклов, чувствуя, что спина начинает затекать, а силы уже на исходе.

– Ну же, давай, – из глаз начинают капать слезы, пока я мысленно отсчитываю новый цикл нажатий. – …двадцать девять, тридцать.

В очередной раз ничего не происходит, и я утыкаюсь головой в грудь Дэниэля, уже не сдерживая рыдания. Воздуха не хватает от приложенных усилий, дыхание сбивается, но я отчаянно стараюсь прийти в себя.

– Да очнись ты, упертый баран! – Собираю пальцы правой руки в кулак и изо всех оставшихся сил бью ребром ладони прямо по центру груди.

Пару секунд ничего не происходит, но вдруг тело Дэниэля дергается, и он делает резкий глубокий вдох, после чего тяжело закашливается. Он открывает глаза и в панике осматривает комнату, стараясь приподняться, но у него не выходит. Рана на животе даёт о себе знать, и он морщится от боли, откидываясь назад, и прикрывает веки. Я тут же приподнимаю его голову и кладу себе на колени.

– Дэниэль, – но он не реагирует. – Дэниэль!

Мне приходится повысить голос, и это заставляет его снова распахнуть глаза. Его взгляд в конце концов фокусируется на моём лице, и уголок рта приподнимается в попытке улыбнуться. Я издаю звук, напоминающий нечто среднее между всхлипом и смехом. "У меня получилось".

– Приятное пробуждение, – хрипит он, снова закашлявшись. Его пресс напрягается, и из раны хлещет кровь.

– Черт, нужно срочно чем-то перевязать! Зажмите рану рукой! – Я поднимаю с пола телефон и бегу на кухню, освещая путь фонарем. Хватаю пару кухонных полотенец, осознавая, что этого недостаточно, и быстро возвращаюсь в гостиную.

Дэниэль сдавливает рану, как я и велела. Его глаза прикрыты, но он хотя бы в сознании.

– Теперь нам нужно снять с вас рубашку.

– Слишком непристойное предложение от дамы, – его низкий голос звучит слабо и хрипло. – Боюсь, я не готов к так…

– Сейчас не время шутить! – Я помогаю ему немного приподняться, поочередно стягивая рукава, а затем разрезаю ткань, обнаруженным неподалеку канцелярским ножом, очевидно, именно тем, которым нанёс себе рану Дэниэль.

С помощью господина Де Лабома прикладываю к ране полотенце, а поверх утягиваю его талию отрезком рубашки, крепко завязав узел. Последние эмоциональные и физические силы уходят на эти действия, поэтому закончив, я прислоняюсь спиной к стене сбоку от Дэниэля и закрываю глаза, прислушиваясь к его ровному дыханию. Никто из нас не произносит ни слова, и пока что этого достаточно.

***

Не знаю, сколько проходит времени, но в гостиной становится прохладно. Я слежу за слабыми движениями грудной клетки мужчины, мирно лежащего рядом со мной. Взгляд его устремлен в потолок, на лбу проступает испарина, но несмотря на нездоровую бледность, он все равно невероятно красив. У меня есть возможность бесстыже разглядывать его лицо с идеально-точеными лицами, подобными древнегреческой статуе Аполлона. Шрам над верхней губой, нисколько не портящий его безупречную красоту, лишь придает его образу больше таинственности, и мне едва удается удержаться от того, чтобы провести по нему кончиками пальцев. Я перевожу взгляд ниже – на его торс, высеченный словно из камня. Осознание, что он лежит передо мной без рубашки, одновременно смущает и интригует. Оправившись от первого потрясения, я замечаю на его смуглой коже груди небольшие белесые шрамы – свидетельство того, что передо мной не просто изнеженный аристократ, но солдат со своей невероятной историей. Его натренированное тело состоит из сплошных мышц, очевидно являющихся результатом изнурительных тренировок. Сколько всего мне о нём неизвестно. Странное чувство разъедает меня изнутри – этот человек является живым воплощением истории, свидетелем тех событий, который современные ученые анализируют и интерпретируют, как хотят. Он же видел всё это своими глазами – великие сражения, загадочные праздные балы, политические распри правящей элиты – это было его реальностью.

Неожиданно тело Даниэля пробирает мелкая дрожь. Один раз, затем другой. Я подскакиваю с пола, коря себя за то, что раньше не догадалась накрыть его чем-то. Но в гостиной нет ничего подходящего, нужно бежать за одеялом наверх и снова наблюдать картину, достойную фильма ужасов.

Взгляд устремляется к камину справа от меня. Была не была.

– Я разожгу огонь, – на полке над ним замечаю что-то похожее на спички, а в самом камине дрова.

– У меня уходит где-то десять минут, чтобы огонь наконец начал разгораться, и я мысленно хвалю себя за то, что справилась. В комнате сразу становится теплее, и я возвращаюсь к Даниэлю.

Все это время он молча наблюдает за мной задумчивым взглядом. Мне хочется наконец задать вопрос, который мучает меня весь вечер, хочется узнать, что здесь произошло, но он меня опережает.

– Не нужно было меня спасать, – его голос звучит не так слабо, как раньше. Он говорит медленно и вкрадчиво. – Я уже говорил, что не могу умереть…

– Тогда, что?.. Что произошло? – осторожно интересуюсь я, опускаясь рядом с ним на колени. – Зачем вы это сделали?

Дэниэль какое-то время молчит, и мне кажется, что я не дождусь ответа и вовсе. Но неожиданно он поворачивает голову так, чтобы смотреть мне прямо в глаза, и мое тело напрягается. В его взгляде открыто читается полное отчаяние.

– Я не могу умереть… но пусть ненадолго мой разум погружается в блаженную пустоту – в ней нет мыслей, нет чувств, нет воспоминаний. В ней я – ничто, – на последних словах его голос звучит совсем глухо.

– А как же сон? – пытаюсь возразить я. – Неужели единственный способ дать отдых уму – убить себя?

– Я не могу спать, Стейси… Вернее, конечно, могу, только у меня не выходит. – Он делает паузу, и тяжело сглатывает. – Боюсь, вы не сможете меня понять, но… я сто пятьдесят лет являюсь заложником собственного разума, скитаюсь в пучинах своего сознания, теряя связь с реальностью. Мои мысли не дают мне покоя. А моя душа, если от неё ещё хоть что-то осталось, является одновременно моим судьей и палачом. Я не был глубоко моральным человеком. Я соблазнял, врал, убивал. Иногда мне кажется, что ад стал бы куда более легким для меня наказанием, чем полуторавековое заточение наедине с самим собой… А тут ещё и вы.

– Что вы хотите этим сказать? – возмущенно спрашиваю я.

– Вы – ещё одна зарубка в числе моих прочих прегрешений.

Мне не удается найтись с ответом, и потому я продолжаю молчать, в надежде, что он закончит свою нелепую мысль.

– Ваше появление абсолютно сбило меня с толку. – Он переводит взгляд с моего лица на потолок, и уголки его губ приподнимаются. – Такая необычная, властная, уверенная в себе… да ещё и в неподобающем виде… абсолютно прекрасная. В моей голове снова стали возникать образы, давно забытые и…

– Я похожа на неё, как две капли воды, – выпаливаю я, не успев подумать над своими словами.

Мне хотелось отложить разговор на потом, оставить до лучших времен, но его признания опять всколыхнули во мне противоречивые чувства. И раз уж он сам заговорил об этом, пришло время расставить все точки над i.

Дэниэль молчит, и тогда я продолжаю.

– Почему вы не сказали, что она могла перемещаться к вам в картину? Почему позволили мне снова и снова копаться в том, что итак уже было вам известно? Я должна была пройти десять кругов ада, прежде чем смогла добраться до истины, но вы и так все знали!

Его дыхание становится тяжелым, и он устало потирает лицо рукой, сжимает переносицу, хмурит лоб, но не произносит ни слова. Я отворачиваюсь к камину, и на мои глаза наворачиваются слёзы. В комнате пахнет костром, поленья потрескивают, и всё это в сочетании с полумраком комнаты создает впечатление, что сейчас Рождество, а не середина лета.

– Я сразу догадался, что вы часть проклятья… и сразу понял, что вы мой второй шанс на долгожданный покой, вот только… – слова даются ему с трудом. – Я не смог рассказать вам обо всем, потому что побоялся… в первые жизни испугался, что все закончится. Это странное ощущение – одновременно желать смерти, и в то же время пытаться оттянуть этот момент. Во мне впервые за долгие годы проснулось любопытство, я снова мог смеяться, шутить, спорить с кем-то кроме самого себя… я почти почувствовал себя живым. А потом снова всё испортил, поддался эмоциям и позволил себе украсть у вас поцелуй.

Я обдумываю его слова.

– Последнее как раз объяснимо, – я горько усмехаюсь. – Я напомнила вам ее, и…

– Стейси, вы ни капли на неё не похожи! – прерывает меня Дэниэль. – Вернее сказать, у вас во многом одинаковые черты лица, если задуматься, только вот вы – другая. Елена была наивным и милым ребенком, в то время как в вас читается жизненная мудрость, зрелость, состоятельность. Смею предположить, что все девушки из вашего времени обладают подобными качествами, но, увы, убедиться в этом мне никогда не удастся.

Последние слова, сказанные им, повисают между нами, поднимая новую волну напряжения. Пока что вся информация, которую мне удалось найти, свидетельствует о том, что Дэниэля нельзя вернуть к жизни. Однако, поездка в монастырь все же дала мне надежду. Я должна самостоятельно прочитать дневники Катрин Монвуазен, чтобы отыскать хоть какие-то зацепки. И судя по словам господина Де Лабома, в нём самом пробудилась крохотная жажда жизни, возможно, даже, надежда.

– Я прощаю вас за поцелуй, – вдруг выпаливаю я, и подвигаюсь чуть ближе к Даниэлю, желая находится лицом к лицу во время этого разговора. – И все же, считаю, что мы должны в дальнейшем сохранять дружеские отношения. Только дружеские. Я обещала помочь вам выбраться отсюда, и по-прежнему думаю, что это возможно, но мне необходимо время. И ваша помощь.

– Ух ты, – он выдыхает. – Впервые сталкиваюсь с отказом, это… больно.

Я издаю нервный смешок.

– Не думаю, что настолько же больно, как зарезать себя. И кстати, почему вы просто не перерезали себе горло? Было бы быстрее и наверняка… – Из его раны продолжает сочиться кровь, и я напрягаюсь.

– Хороший вопрос, Стейси. Дело в том, что я убивал себя уже много раз, так что перерезанное горло – это, как бы получше выразиться… банальность. Пытаюсь не повторять один и тот же способ уйти из жизни больше двух раз, – он усмехается. – В этот раз решил проткнуть селезенку и посмотреть, как быстро смогу истечь кровью…

– Перестаньте! – выкрикиваю я и зажимаю уши ладонями.

От его слов меня передергивает. Так цинично рассуждать о собственной смерти может только полностью отчаявшийся человек. И все же, готова поклясться, что где-то в глубине его души еще теснится тоненькая крупица надежды, мне лишь нужно понять, как взрастить её.

– Когда… это кончится? Когда вам станет лучше?

– В полночь. Все снова встанет на свои места. А я снова буду здоров и полон сил. Который сейчас час?

– Четверть одиннадцатого. Ещё почти два часа… Вам очень больно? Может быть я покину вас ненадолго и принесу обезболивающего?

– Морфий? – тут же оживляется он.

– Н-нет… в наше время его уже не используют, он слишком сильный, но я могу…

– Не надо, – его голос звучит твердо. – Побудьте со мной ещё немного. Прошу.

Во мне что-то ломается от этой просьбы, которая из уст Дэниэля звучит не жалко, а скорее наоборот, уверенно, мужественно. Я вижу, что разговоры утомили его по тому, как он прикрывает глаза, и решаю поддержать его иначе. Я аккуратно подвигаюсь еще ближе и опускаюсь на пол, положив голову ему на плечо.

– Что вы?.. – от неожиданности он приподнимает голову, и все его тело напрягается.

– Доверьтесь мне, это всего-лишь дружеские объятия, – мне хочется рассмеяться от его реакции. – Вы можете даже приобнять меня за талию, и это не будет считаться чем-то постыдным или неуместным. Друзья так делают.

– В ваше время довольно фривольное представление о том, что такое друзья, – бурчит он, снова укладываясь, и все же слегка приобнимает меня.

Его тело снова расслабляется. Я ощущаю, как его сердцебиение успокаивается и становится ровным. Дыхание остается тяжелым, что не удивительно, если учесть сколько крови он потерял, но при этом грудная клетка вздымается и опускается размеренно, а это хороший знак. Я кладу левую руку ему на грудь, отчего он вздрагивает, но ничего не говорит. Очевидно, что такой вид близости ему в новинку, и он плохо представляет, как вести себя со мной теперь. Признаться, я сама не очень понимаю, что делаю, но твердо решила, что больше не буду выходить за рамки, которые сама же возвела. И все же через некоторое время ловлю себя на мысли, что моё тело постепенно обмякает. Рука Дэниэля покоится на моей талии ровно на том же месте, куда он её положил изначально. И от него так приятно пахнет смесью цитрусовых и древесных ноток, а тепло его тела согревает меня – отчего в голове появляется преступная мысль, что эти объятия нравятся мне немного больше, чем положено. И все же усталость после такого насыщенного дня начинает овладевать мной, и прежде, чем заснуть, я слышу напряженный шепот прямо у виска: "С вами мне будет очень трудно быть друзьями…" и сразу засыпаю.

Этой ночью мне не снятся сны. Я сплю так крепко, что даже не замечаю, какие изменения происходят вокруг. Есть такие особые моменты сразу после пробуждения, когда ты ещё не понимаешь, кто ты и где, не помнишь о своих проблемах, не сталкиваешься с суровой реальностью. Сначала ко мне возвращаются ощущения. Я чувствую, как у меня затекла рука, да и вся правая часть тела от долгого лежания в одной позе на твердом полу, но при этом моя голова покоится на чем-то теплом и мягком. Более того, я понимаю, что моя левая нога зажата так, что я не могу ей пошевелить, а сверху на моей талии покоится чья-то рука.

Я резко распахиваю глаза и натыкаюсь взглядом на мужскую грудную клетку, чуть опустив голову, замечаю, что моя нога зажата между ногами Дэниэля, а его рука удерживает меня за талию. Моя голова покоится на его левой руке, и я резко приподнимаюсь.

Господин Де Лабом уже не спит и с интересом разглядывает меня.

– Доброе утро, Стейси. Хорошо спалось?

– Чудно, – я как можно аккуратнее выбираюсь из объятий Дэниэля, сгорая от неловкости, и отряхиваю одежду. – А вам?

– Как никогда раньше, – он грациозно приподнимается с пола, и берет с дивана свежую белую рубашку, которой вчера там точно не было. Тогда я решаю оглядеться и наконец замечаю изменения в обстановке.

Никаких кровавых пятен, грязных обрывков ткани или иных признаков вчерашнего безумия в гостиной обнаружить не получается. В камине даже не осталось углей, дрова аккуратной стопкой сложены рядом на полу рядом с ним. Скатерть снова безукоризненно ровно расстелена на столе, а не свернута в тубус. За то время, пока я разглядываю комнату, Дэниэль успевает надеть рубашку, и теперь наблюдает за мной с некоторым весельем.

Вид у него свежий и здоровый, кожа отдает бронзовым загаром, никаких теней под глазами или других признаков усталости я не замечаю.

– Просто невероятно, – завороженно произношу я. – Как в сказке…

– Это точно, – он все еще не отводит от меня взгляд, а потом как будто вспоминает где и с кем находится, и спрашивает. – Не желаете ли выпить кофе?

– Кофе, – тупо повторяю я. – Не знаю… мне надо вернуться и привести себя в порядок, у меня много работы.

– Всего одна чашечка. Друзья же могут выпить вместе кофе? – В его глазах в этот момент отражается столько жизни, столько искренности и надежды, что я не могу отказать.

– Да, конечно, но только одну.

Он галантно приоткрывает для меня дверь в кухню и пропускает вперед. Я устраиваюсь за большим обеденным столом, который предназначен для приготовления и потребления пищи прислугой, и стараюсь отвлечь себя от вновь возникших тревожных мыслей. "С вами мне будет очень трудно быть друзьями…" Как же я вас понимаю, господин Де Лабом.

***

Заваривание утреннего кофе становится целым цирковым представлением, ведь у Дэниэля не так много опыта в этом, несмотря на то, что в прошлый раз он сумел запечь целую утку. Турка же оказывается для него целым испытанием, так как пока он за ней следит, она никак не хочет закипать, но стоит ему отвернуться, как она взрывается гейзером. В итоге вся кухня оказывается заляпана кофейными пятнами, и только после того, как с горем пополам мы выпиваем по чашечке очень крепкого эспрессо, я замечаю на одной из полок френч-пресс. Моя белая футболка и белая рубашка Дэниэля также оказываются испачканы, и мы много смеемся и шутим по этому поводу. Мне даже начинает казаться, будто моё условие оставаться друзьями всё же возымело должный эффект и немного растопило лёд между нами. Конечно, это не могло полностью убрать напряжение или предчувствие того, что в любой момент это изменится, но мне впервые за долгое время было спокойно и комфортно. Я предлагаю Дэниэлу помочь убраться на кухне, но он говорит, что единственным плюсом его положения является отсутствие необходимости делать уборку, поэтому мы немного скомкано прощаемся, и я возвращаюсь в реальность, осознавая, что мне предстоит много работы.

Я спускаюсь на кухню около десяти часов, не сомневаясь, что именно там обнаружу тётю. Мне удалось наскоро принять душ и переодеться в симпатичный белый сарафан, который явно бы пришелся по вкусу господину Де Лабому. Тут же отбрасываю непрошенные мысли и стараюсь сосредоточиться на предстоящей беседе с Матильдой.

– Доброе утро, девочка! Я искала тебя со вчерашнего вечера, – она оборачивается, как только замечает меня в дверях, и перестает помешивать ароматный соус на плите, обращая всё внимание на мою скромную персону. – Ты была с… Дэниэлем?

Ее тон явно выдает обеспокоенность, и мне непроизвольно хочется солгать о том, где я была и что делала, будто провинившейся школьнице, прогулявшей уроки. И всё же я беру себя в руки, ясно осознавая, что скрывать мне нечего, но и оправдываться я тоже не собираюсь.

– Да, я была в картине. Ему понадобилась моя помощь, вот я и задержалась, – уклончиво отвечаю я. – Кстати, как раз хотела поговорить с тобой об этом. Мне нужный дневники Катрин Монвуазен. Как я могу их получить?

– А зачем они тебе? – тут же оживляется тётя. – Мать-настоятельница поведала тебе всю историю, насколько я знаю.

– Да-а… но в ней есть некоторые несостыковки и недомолвки, – я пожимаю плечами. – Я бы хотела самостоятельно разобраться во всем, и найти способ помочь Дэниэлю.

Тётя некоторое время молчит.

– Стейси, такой способ есть, и тебе известно о нём… – начинает она, но я перебиваю её.

– Это не выход! – слова кажутся слишком эмоциональными, и одергиваю себя. – Есть что-то еще, что все старательно упускают из виду. Почему вы так упорно боретесь за его смерть? Почему не хотите даже попытаться найти другой выход? Вдруг он есть?

Глаза Матильды наполняются слезами, но она поспешно смаргивает их и делает глубокий вдох, стараясь взять себя в руки.

– Стейси, я знаю, что ты уже взрослая, и вряд ли послушаешь меня, но мне бы не хотелось, чтобы ты так много времени проводила с Дэниэлем. Я переживаю за тебя. – Она кладет теплую сухую ладонь мне на руку и горько улыбается. – Что касается твоего вопроса, я не думаю, что мать-настоятельница согласится отдать тебе дневники.

Я аккуратно высвобождаю свою руку, и небрежно приглаживаю невидимые складки на сарафане.

– Но разве они не должны принадлежать мне, как потомку? Какое это отношение имеет к ней? – Я немного злюсь, оттого, что добраться до дневников будет не такой уж простой задачей.

– Боюсь, что здесь все сложнее… нет никакого распоряжения о том, кому они должны быть переданы. Не факт, что попытка оспорить право владения приведет к нужному результату, не говоря уже о том, сколько времени и средств это отнимет.

Я знаю, что она права, и мне придется придумать другой план. И я обязательно займусь этим завтра, но сначала нужно выполнить свою работу, за которую мне вроде как платят. Иногда мне кажется, что это всего лишь фарс, и я не понимаю, зачем продолжаю заниматься оценкой других антикварных предметов, если мой работодатель в курсе о Дэниэле. Но потом я вспоминаю, что изначально господин Ришар собирался нанимать кого-то другого, и это Матильда убедила его пригласить на эту должность меня. Я прощаюсь с тётей, которая провожает меня печальным взглядом, и сразу же иду в галерею, даже не позавтракав.

Мне приходится засидеться за компьютером до позднего вечера, составляя каталог, ведь я пропустила целый рабочий день из-за отъезда. Попытки полностью сосредоточиться на работе с треском проваливаются, особенно когда мой взгляд падает на портрет господина Де Лабома. Интересно, чем он сейчас занимается? Может быть завтра взять ноутбук с собой в картину, чтобы ему не было скучно? Я устало потираю лицо, опасаясь, что начинаю сходить с ума, раз меня посещают подобные мысли. Перед уходом из галереи решаю завесить портрет белой простыней, тем самым возводя границы между мной и им. Мне и впрямь нужно поменьше о нём думать.

Уже спускаясь по лестнице к себе в спальню, я вдруг улавливаю тихие голоса, доносящиеся из кабинета господина Ришара и невольно прислушиваюсь.

– …и что ты хочешь этим сказать? – спрашивает хозяин дома.

– Я допустила ошибку, – второй голос принадлежит Матильде, – попросив тебя пригласить её. Всё это было огромной ошибкой. Я так виновата, Клод, перед ней и перед Линдой. Она даже не осознаёт, насколько глубоко увязает в эфемерном мире, теряя грань с реальностью. Но рано или поздно, она ее настигнет и тогда… это сломает её.

Я не дослушиваю беседу, и практически бегом добираюсь до своей комнаты. Закрыв дверь, прислоняюсь к ней с внутренней стороны, чтобы успокоить дыхание. Желудок скручивает в приступе подступающей тревоги, и я мысленно считаю до десяти. Я смогу со всем справиться и не утону в собственных иллюзиях. Но что, если Матильда окажется права? Что, если я уже настолько глубоко в картине и грань между реальностью и фикцией для меня потеряна? Что, если я не найду способ спасти Дэниэля? Проклятье Катрин Монвуазен – это не только проклятье господина Де Лабома. Вся загвоздка в том, что для того, чтобы оно сбылось и развеялось, нужно две составляющих. И второй являюсь я.