Сражающемуся с чудовищами следует позаботиться о том, чтобы самому не превратиться в чудовище.

Фридрих Ницше

Я сижу в маленьком холодном помещении, где из мебели находится только простой деревянный стол и стулья. Мать-настоятельница перебирает какие-то тетради, лежащие на столе, а я всё ещё стараюсь прийти в себя от услышанного. "Потомок ведьмы Ля Вуазен". Значит ли это, что я… тоже ведьма? Меня охватывает паника. Ни то, чтобы я совсем не верю в сверхъестественное, ведь после истории с Дэниэлем трудно закрывать глаза на то, что мистическое и необъяснимое может оказаться вполне реальным. Но… ведьмы. Это кажется мне чересчур. У каждого человека есть свой предел. Мой расположен недалеко от слов "ведьмы" и "магия". Тем не менее помимо смятения и страха я чувствую что-то еще. Надежду. Если я обладаю магией, то точно есть способ спасти Дэниэля, подарив ему шанс на жизнь.

– Я прямо слышу, как вертятся шестеренки у тебя в голове, – прерывает меня грубый голос монахини. – Предвкушая твои вопросы, отвечаю – нет, у тебя нет магии, так же, как не было её у Елены. Это нечто другое.

– И что же? – голос мой дрожит в неистовом желании узнать правду.

– Терпение, деточка, мне нужно еще пару минут.

Монахиня погружается в чтение, а у меня трясутся колени. Жаль, что Матильда или Дэвид сейчас не рядом, но мать-настоятельница твердо решила, что беседа пройдет наедине, поэтому они сказали, что пока прогуляются по окрестностям.

– Итак! – Я перевожу всё своё внимание на монахиню. – Род Делоне, к которому принадлежишь и ты, относится к более древней фамилии Монвуазен. История, которую я тебе поведаю, имеет прямое отношение к тем обстоятельствам, в которых ты оказалась. Прошу слушать внимательно и не перебивать, все вопросы потом.

Я киваю.

– Катрин Монвуазен была единственной в своём роде, сильнейшей колдуньей и целительницей. Она рано овдовела и осталась одна с маленькой дочерью на руках, но её заработок в качестве целителя позволил ей сохранить достойный уровень жизни. И всё бы у неё было хорошо, да только Катрин влюбилась. Влюбилась безответно. В одного богатого графа по фамилии Де Лабом.

Я шумно выдыхаю, сердце пропускает удар.

– Знакомая история, да? Так или иначе, но граф юной вдовой заинтересовался. К сожалению, не так, как ей того хотелось. В то время в Европе распространилась охота на ведьм, поэтому всех мало-мальски влиятельных, прогрессивных женщин строго проверяли, а при любом подозрении отправляли на сожжение. Не минула эта участь и Францию. Де Лабому дали задание узнать больше о Катрин, втереться к ней в доверие, и надо сказать, он выполнил свою работу с особой тщательностью, – монахиня делает акцент на последнем слове. – Ему удалось влюбить Ля Вуазен в себя, и через некоторое время она сделала самую страшную ошибку, которую только может совершить влюбленная женщина – доверилась мужчине. Она открыла ему свою тайну. В этот же вечер комиссары арестовали её, а на следующий день сожгли на костре. Её последние слова звучали так: "Я проклинаю род Де Лабом. Да не упокоятся их души".

От услышанного мне становится жутко и кожа покрывается неприятными мурашками.

– Это было в 1680 году. Дочь Катрин отправили в дом для беспризорников при монастыре. Среди её вещей были обнаружены, а затем изъяты несколько дневников её покойной матери. В основном они содержали рецепты отваров и лекарств, иногда встречались и заклинания, совсем мало места было уделено личным записям. Однако в одном из дневников была обнаружена записка. На, прочти!

Я беру из морщинистой руки монахини обветшалый клочок бумаги с едва проступающими на нём чернилами.

"Если когда-нибудь девушка из рода Монвуазен и мужчина из рода Де Лабом решат соединить свои судьбы, но чувства влюбленных не будут искренними и взаимными, случится беда. Род Де Лабом прервется, а порочная душа лжеца не найдет покоя, пока грехи её не будут очищены праведным огнём любящего сердца. Если же…"

На этом месте запись обрывается, а клочок бумаги заканчивается. Я переворачиваю его в надежде, что продолжение содержится на обратной стороне, но там пусто.

– И это всё? Но… явно есть продолжение, где оно? – требовательно спрашиваю я.

– До нас дошла лишь эта часть, но её достаточно, чтобы дать тебе все необходимые ответы. Тем не менее мы отвлеклись…

– Не достаточно, – я немного повышаю голос. – Есть еще что-то, что-то… что позволит сохранить жизнь Дэниэля.

– О-о-о, – мать-настоятельница щурит глаза, а затем откидывается в кресле, скрестив руки в замок на животе. – Мне всё ясно… ты любишь его. Это чудесно, именно это нам и требуется для того, чтобы освободить его душу и избавить ее от пороков.

– Позвольте уточнить, это нужно мне или всё же вам? – чувствую, что злость с новой силой закипает во мне. – Каков ваш интерес в этом деле? Откуда столько информации?

– Стейси… – монахиня вздыхает. – Я старая женщина, много знавшая и много повидавшая. Стены этого монастыря были свидетелями не одной необычной истории. Многие судьбы вершились здесь, многие жизни менялись, но истина остаётся неизменной. Все мы во власти Божьей. Только Он может решать кому жить, а кому умирать, и если дьявол хочет забрать себе души, ему не предназначенные, моя задача – постараться это исправить.

Мать-настоятельница на минуту замолкает, и неожиданно черты её лица разглаживаются, взгляд проясняется, а на лице появляется едва заметная улыбка.

– Ты, должно быть решила, что я слишком чопорна и сурова, – она усмехается, но скорее по-доброму. – Что мной движут злые помыслы. Это понятно, многие пристрастны при общении с людьми верующими, да и я тебя за это не сужу. Признаю, что бываю холодна и строга. Воспитание такое. Однако напугать я тебя не хотела. Как и разозлить. Ты готова выслушать меня?

Я делаю один короткий кивок, одновременно удивляясь и радуясь подобной перемене. Видимо мои эмоции были слишком явно написаны на лице, раз уж монахиня решила смягчиться.

– С 1680 года наш монастырь хранил тайну рода Монвуазен, наблюдая за развитием событий, но не вмешиваясь. Подробности знали только матери-настоятельницы, сменяя одна другую и передавая информацию из рук в руки, из уст в уста. Всё изменилось в 70-х годах XIX века, когда Елена Делоне забрела в наш монастырь и рассказала о портрете. Стало ясно, что проклятие сбылось, а решение было только одно – потомок Монвуазен, любящий потомка Де Лабом, должен сжечь картину, чтобы освободить от греха душу последнего и дать ему долгожданный покой. К сожалению, настоятельнице не удалось убедить Елену поступить правильно. Сила её любви и привязанности давала ей ложную надежду на то, что она сможет вернуть Дэниэля, несмотря на то, что он предал её чувства. Елена умерла, так и не выполнив свой долг. Проклятие не было уничтожено. Монахини знали, что в таком случае в роду появится еще один человек, способный закончить начатое. Двойник. И таким двойником стала ты. Вся твоя жизнь вела тебя к этому моменту – к встрече с Дэниэлем.

Я устало потираю лицо, пытаясь переварить всю информацию, которую получила. Я всего лишь двойник, копия. Неудивительно, что Дэниэль обратил на меня внимание. И не удивительно, что меня тянуло к нему. Всего лишь предназначение.

– То есть вся моя жизнь была предопределена? А как же свобода воли?

– О, не переживай, – отмахивается монахиня. – Конечно, жизнь человека может идти по какому-то заранее начерченному пути, но последний выбор всегда за ним. Не повторяй ошибок своей дальней родственницы, прерви мучения Дэниэля. Пусть он и грешен, но не заслуживает таких страданий. И ты не заслуживаешь, закончи всё, пока не стало слишком поздно.

– Но как же те слова? Есть в проклятии что-то ещё…

– Мы не знаем этого, и никогда не сможем узнать. Есть только один путь.

Я откидываюсь на спинку стула и в мыслях моих сплошной мрак. Я не могу принять это решение сейчас. Я не могу сдаться так легко. Мне нужно знать больше.

– Как… Елена смогла поместить душу Дэниэля в картину?

– Экспрессия, – тут же отвечает настоятельница. – Чрезвычайно мощная форма колдовства, основанная на сильных эмоциях, чаще всего негативных. Как я уже говорила раньше – ни Елена, ни ты не являетесь ведьмами, но отголоски той силы, которой обладала Катрин, так или иначе живут в вас. Из-за наложенного проклятия. Именно поэтому ты можешь перемещаться в картину.

– А как тогда… почему Дэниэлю удалось закрыть доступ в картину для Елены?

– Я не думаю, что это был Дэниэль. Он не мог обладать магией. Это сделала сама Елена, того не осознавая. Сила её чувств дала трещину после признания возлюбленного, и она сама отгородилась от него, так и не поняв этого.

– Но… – я всё еще не понимала, – как тогда смогла попасть в картину я?

– Что ты подумала, Стейси, когда впервые увидела портрет? – хитро спрашивает монахиня.

Вопрос смущает меня, но я всё же отвечаю.

– Мужчина, изображенный на нём, очень меня заинтересовал… он был красив, притягателен, я не могла оторвать от него взгляд, и у меня возникло странное желание дотронуться до картины.

– Этого было достаточно. Будем считать, что у тебя произошел сильный выброс эмоций, которой и спровоцировал перемещение. Однако, такое могло случиться только с тобой, ведь ты двойник. Матильда, например, тоже потомок Монвуазен, но она никогда не могла перемещаться в картину.

– Как вы познакомились с Матильдой? – задаю я ещё один волновавший меня вопрос.

– Она сама пришла ко мне, поведала подробности истории, которую узнала от своей бабушки, показала дневники. Это очень помогло мне осознать многое. Но самое главное, что Дэниэль заслуживает покоя. И ты можешь ему его подарить.

Комната погружается в молчание. Вот и всё, я услышала всё, что хотела. Вернее сказать… почти всё. Я не узнала ничего о том, как подарить жизнь человеку, в которого, похоже, начинаю влюбляться. Чувствую резко навалившуюся на меня усталость. Слишком много информации, слишком много ответов, слишком много непринятых решений. Я медленно поднимаюсь со стула и беру в руки сумку.

– Благодарю вас за эту беседу, – вежливо произношу я. – Я пока не готова сделать то, что вы меня просите, но тщательно всё обдумаю.

Разворачиваюсь и быстрым шагом направляюсь к двери.

– Стейси, – окликает меня мать-настоятельница. Я останавливаюсь, но не поворачиваю головы. – Помни, спасти можно лишь того, кто сам желает спасения. Каким бы живым и настоящим не казался тебе Дэниэль, он умер и потерял себя уже давно. Никто не сможет сохранить сердце, более полутора веков оставаясь заложником своего разума.

Я не реагирую на эти слова, хотя они цепко вгрызаются в мой мозг, и выхожу из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Покинув здание монастыря, я останавливаюсь на лестнице и жадно глотаю воздух. Легкие скованы тисками, а сердце… не сказать, чтобы болит, но изнывает. Так бывает, когда меня охватывает ложная тревога, и я начинаю лихорадочно убираться, чтобы спрятать её поглубже хотя бы на время. Но в этот раз всё иначе. В этот раз есть все причины испытывать беспокойство, ведь я получила ответы и теперь должна принять сложное решение. Вот только… это решение не моё. Дэниэля.

Оглядываюсь в поисках машины Дэвида, но на стоянке её нет. "Отлично, спасибо, что дождались!" Плюхаюсь на лавочку у входа и начинаю рыться в сумке в поисках мобильного телефона. Несколько послушниц проходят мимо и удивленно косятся в мою сторону. Вид у меня, наверное, плачевный. Да и к черту их! Посмотрела бы я, как они бы себя чувствовали на моем месте. Достаю телефон и вижу одно непрочитанное сообщение.

Дэвид: Отвезу Матильду в поместье и вернусь за тобой. Нам надо поговорить наедине. Дождись меня.

Бросаю мобильный обратно в сумку и откидываюсь на скамейке, запрокинув голову назад. Небо сегодня застилают серые тучи, вот-вот соберется дождь. От этого монастырь выглядит ещё унылее и мрачнее, чем есть на самом деле. Мыслями возвращаюсь к странному поведению матери-настоятельницы, которая на первый взгляд оставляет неприятное впечатление, но всё-таки… помыслы её кажутся искренними. Интересно, что сделало её такой чопорной и грубой, не желающей открываться людям? В голове снова всплывает фраза, брошенная ей напоследок: "Никто не сможет сохранить сердце, более полутора веков оставаясь заложником своего разума". Но он смог. Он кажется живым, веселым и милым. Да, порой бывает не в настроении, но кто из нас не бывает? У всех случаются плохие дни.

Протяжный гудок автомобиля вырывает меня из раздумий, и я замечаю подъезжающий джип Дэвида. Сажусь в машину и радуюсь, что в салоне тепло от обогревателя, так как уже успела продрогнуть.

– Холодно? – в своей обычной заботливой манере спрашивает Дэвид. – Матильда настояла, чтобы я захватил твою куртку, на случай, если ветер усилится. Достать тебе её?

– Было бы супер, я немного замерзла. – Дэвид берёт мою ветровку с заднего сиденья и накидывает мне на плечи. – Спасибо тебе!

Я смотрю на него – такого доброго, красивого, умного, и жалею о том, что ничего к нему не испытываю, кроме дружеской симпатии. Ну почему, почему я всегда выбираю не того парня? Ты милый и заботливый? Нет, спасибо, неинтересно. Ты манипулятор, играешь на чужих чувствах, а может ты призрак? Запакуйте двоих. Мне становится смешно и грустно одновременно.

– Слушай, прости меня, пожалуйста, правда… – Я касаюсь своей рукой его, надеясь, что он истолкует мой жест правильно. – Я не должна была срываться на тебя. Но что еще важнее, не должна была изначально давать тебе ложную надежду. Я просто… сама не знаю, хотела думать, что может быть когда-нибудь смогу стать кем-то другим. Но я продолжаю наступать на те же грабли. Я не лучший для тебя выбор, Дэвид…

– Стейси, Стейси… притормози, – Дэвид сжимает мою ладонь, а затем убирает руку, тем самым давая понять, что он меня услышал. – Сам виноват. Я привык западать на кого-то, кто слишком хорош для меня или недоступен…

– Тут всё наоборот… – пытаюсь вмешаться.

– Просто понимаешь, – он вдруг резко откидывается на спинку сиденья, – я думаю, что это из-за моей неуверенности. Мне кажется, что если меня сможет полюбить кто-то определенно не моего уровня – это будет признанием моей значимости. Будет означать, что я чего-то стою.

В этот момент я наконец-то ощущаю некую душевную связь с Дэвидом. Его идеальный и слишком положительный образ развеивается, и сквозь него проступает реальный живой человек с чувствами и эмоциями похожими на мои.

– И каждый раз я пускаюсь в эту авантюру, зная, что исход будет плачевным, но не могу не попытаться, – заканчивает он свою мысль.

– Нас тут таких двое, – вздыхаю я, думая о Дэниэле.

Дэвид как-будто читая мои мысли, спрашивает:

– Ты расскажешь мне о том мужчине из портрета?

Я фыркаю.

– Уровень алкоголя в моей крови достиг критически легальной отметки для подобных бесед.

– Мы можем это исправить.

– Ты уверен, что это нормально? В смысле мы только что говорили о твоей заинтересованности во мне. Не слишком ли резкий переход к моей заинтересованности другим парнем?

Дэвид какое-то время молчит, смотря прямо перед собой, а затем улыбается, очевидно своей мысли, и оборачивается ко мне.

– Но у нас же будет вино. Я справлюсь. Тем более, прости, но твой внешний вид прямо-таки кричит о том, как тебе сейчас хреново, и, что ты нуждаешься в дружеской поддержке.

– Эй… – возмущаюсь я.

– Но! Так как я чертовски милый парень, то позволю тебе поплакаться мне в жилетку. Ты будешь рассказывать, какой он козел, а я буду понимающе кивать и поддакивать, идёт?

Я смеюсь и легонько бью его по руке.

– И вовсе он не козел, – улыбка застывает у меня лице. – Хотя я в этом не уверена…

Дэвид понимающе кивает.

– Да, понимаю, продолжай…

– Перестань! – я снова смеюсь. – Поехали уже! Кстати, а куда мы поедем?

– Доверься мне, – он подмигивает, и через минуту мы уже выезжаем со стоянки, направляясь по шоссе в сторону моря.

***

Я лежу на пледе, вдыхая прохладный морской воздух, любуясь открывающимся пейзажем, потягивая красное вино. Место, про которое говорил Дэвид, оказывается невысоким зеленым холмом метрах в трехстах от берега. С него открывается прекрасный вид на залив. Моросит мелкий дождь, но мне все равно. Я закидываю в рот кусочек камамбера и делаю очередной щедрый глоток из бокала.

Предыдущие сорок минут я рассказывала Дэвиду подробную историю моего знакомства с Дэниэлем – от первой встречи до поцелуя и моего бесславного побега. Затем я упоминаю то, что прочла в дневниках Елены.

– …в общем-то, мне хочется думать, что Дэниэль всё-таки любил её, а не просто использовал для собственного удовольствия. Ик! – я икаю, но продолжаю, как ни в чём не бывало. – Он не кажется мне таким уж ужасным человеком, ведь моя прапрапрапрабабушка должна была его за что-то полюбить. Может он сделал это, желая ей добра?

– А ты сама чего бы хотела? Чтобы он любил её по-настоящему, и она до сих пор жила в его сердце? Или чтобы его сердце было свободно для тебя?

Я переворачиваюсь с живота на спину, и опустевший бокал заваливается на влажную траву рядом со мной.

– Сама не знаю… я хочу… вообще не думать об этом. Хочу, чтобы меня это не волновало.

– Но судя по всему тебя это волнует…

– Скажи мне, Дэвид, как мужчина… если бы ты сто пятьдесят лет был заточен в картине совсем один и вдруг в ней появилась бы девушка… ты бы тоже попытался её поцеловать?

Дэвид на секунду задумался.

– Если бы во мне за это время сохранилась хоть капля рассудка… то, да, и не только поцеловать…

– Так, стоп, об этом мы говорить не будем! – я протестующе машу рукой в воздухе. – Мне кажется, что он сделал это только потому что я напомнила ему Елену.

– Ты же сама сказала, что он признался, что никогда не любил её, – протестует Дэвид.

– Да, – я приподнимаюсь, опираясь на руки. – Но мне все же кажется, что он старался дать ей возможность начать новую жизнь, осознавая, что любовь к нему погубит её… Господи, да почему все так запутано?

Я вопрошающе смотрю на Дэвида, а он лишь понимающе улыбается и кивает.

– Есть только один вариант узнать, что на самом деле произошло тогда.

Знаю, что он имеет ввиду. Я хотела как можно дольше откладывать эту неловкую встречу, но алкоголь в крови придает мне смелости.

– Отвезешь меня в поместье?

– Разумеется.

***

Мы не спеша собираем наш импровизированный пикник, после чего садимся в машину. Дорога до поместья занимает полчаса, по пути мы слушаем французский шансон, каждый погружен в свои мысли. Уже у дома я благодарю Дэвида за всё и мы договариваемся, что завтра он придет ко мне в галерею, чтобы обсудить дальнейшие действия. Мне нужна помощь каждого, кто в курсе проклятия. Я не готова просто так сдаться.

Забегаю в комнату и снимаю мокрую одежду. Надеваю широкие домашние штаны и простую белую футболку. Волосы оставляю немного влажными и распущенными – не хочется как-то прихорашиваться. От нервозности, которую я испытываю, весь алкоголь из моей крови улетучивается. Разговор с Дэниэлем важен для дальнейшего развития событий, но проблема лежит глубже, чем наши с ним личные взаимоотношения. Я не психолог, но нетрудно догадаться, что он не очень то хочет жить. Мне нужно постараться убедить его, что ещё есть надежда на спасение, которое не приведет к его гибели. Захожу в галерею и дотрагиваюсь до портрета.

К сожалению, я оказываюсь абсолютно не готова к картине, которая открывается передо мной. Кабинет едва ли напоминает тот, в который я перемещалась раньше. Письменный стол перевернут, а все его содержимое вывалено из ящиков. Обивка дивана разодрана, стул сломан в щепки, зеркало над комодом разбито. По всему кабинету разбросаны разорванные книги, карниз болтается на одной петле, а по паркету тянется жуткое кровавое пятно, уходящее прямо в коридор.

– Дэниэль, – севшим от страха голосом зову я, но ответом мне служит лишь звенящая тишина. Комок подкатывает к горлу, вызывая приступ тошноты.

Я пошатываясь бреду к двери, боясь увидеть то, что за ней скрыто. Страх накрывает меня с головой, и только один вопрос крутится в моем сознании: "Что же ты наделал?"