Великие дела нужно совершать, а не обдумывать их бесконечно.

Гай Юлий Цезарь

Как только оказываюсь дома, сразу же включаю телефон и набираю номер Матильды. Тетя отвечает после первого же гудка, голос у неё взволнованный.

– Стейси, где ты? Ко мне приезжал Дэвид, сказал, что ты уехала, ничего не объяснил, просил пока ничего не говорить господину Ришару.

Я вздыхаю с облегчением. Несмотря на свою обиду, Дэвид дал мне шанс все обдумать, и я ему за это очень благодарна. Как только приеду в поместье, я должна все исправить. Я расскажу Дэвиду про портрет после того, как выясню последние детали.

– Матильда, послушайте меня, пожалуйста! – Я сажусь на кровать и собираюсь с мыслями. – Я приеду утренним поездом, до поместья доберусь сама, прошу, не тревожьте Дэвида. Я говорила с Лилиан и Фабио, и этот разговор на многое открыл мне глаза…

– Ты знаешь про день аварии? – в её голосе слышится ужас перемешанный с печалью.

– Да… Они рассказали мне, что вы за мной приезжали…

По ту сторону телефонной трубке слышатся всхлипы.

– Стейси, милая, я не думала, что все так обернется, поверь мне! Я никому не желала зла. Я лишь хотела исполнить то, что мне завещали. Освободить Дэниэля.

– Кто завещал, тетя?

– Милая, возвращайся скорее, и я всё тебе расскажу. Ты дочитала дневник? Тот, последний? – с волнением в голосе спрашивает Матильда.

– Я дочитаю в дороге. И мы наконец поговорим.

– В нём найдутся ответы на многие твои вопросы. Я приеду за тобой на вокзал. Нам нужно будет посетить одно место, прежде чем ты вернешься в поместье.

– Я закатываю глаза. Опять эти тайны. "Одно место".

– Вы опять говорите загадками…

– Дочитай дневник, Стейси! Я буду ждать тебя завтра.

Распрощавшись с тётей, я наскоро прибираюсь в квартире и собираю вещи. Уже лежа в кровати бронирую билет на утренний поезд и отчаянно борюсь с желанием прочитать записи Елены прямо сейчас. Я знаю, что то, что я обнаружу в нем, окончательно всё перевернет. Скорее всего в дневнике содержится информация о том, как спасти Дэниэля. Ведь если Елена знала, что заточила его душу в портрет, логично предположить, что она пыталась найти способ вызволить ее оттуда. Я уже тянусь за тетрадью, когда снова одергиваю себя. Мне просто необходимо постараться сегодня отдохнуть. Даже не знаю, что хуже – неведение или страшная правда, которую может открыть мне этот дневник. Обдумав это еще раз, решаю, что новостей, способных перегрузить мою психику, за последнее время и так слишком много. Может стоить пойти к психологу, как всё это закончится?

Даже после смерти моих родителей я смогла выкарабкаться самостоятельно. Хотя кого я обманываю, любой начинающий психотерапевт сможет без труда определить у меня ОКР и гиперконтроль, но мне кажется, что я отделалась малой кровью. Благодаря Лилиан и Фабио. Не знаю, почему мне так повезло, можно сказать, что судьба была ко мне благосклонна, подарив таких любящих приемных родителей. Оставшись без семьи в пять лет, я отчаянно желала почувствовать снова ту привязанность и чувство безопасности, которые жизненно необходимы ребенку. А Лилиан и Фабио готовы были дать мне всё это. Они не могли иметь своих детей, но я никогда не чувствовала себя чужой с ними. Я не сразу стала называть их мамой и папой, а они и не настаивали на этом.

В мой десятый день рождения мы поехали в Диснейленд. День был просто чудесный, в меру теплый и солнечный. Я мечтала посетить замок принцессы, а в качестве подарка попросила большой набор канцелярии на выбор – розовые бархатные блокнотики в виде сумочек, всевозможные ручки с помпонами, фломастеры, карандаши, папки с блёстками. День прошел именно так, как я хотела – вдоволь накатавшись на аттракционах и сделав покупки, мы гуляли по центральной улице парка, когда я заметила палатку с карамелизованными яблоками. Помню, что мне очень захотелось попробовать одно, и на радостях я выпалила:

– Мам, можно в качестве десерта сегодня будет волшебное яблоко?

Я повернулась к родителям, но они оба смотрели на меня удивленными глазами, в которых стояли слезы. В тот момент я даже не поняла, что такого сделала.

– Мам, пап, так можно или нет? – еще раз с улыбкой предвкушения спросила я.

Лилиан сморгнула слезы и взяв меня за руку, бодро направилась к палатке.

– Конечно, дочка.

С тех пор я больше никогда не звала их по имени. Боль утраты постепенно ослабевала, и мое сердце было открыто для любви. Не знаю, сколько проходит времени, но в итоге я засыпаю, убаюканная приятными воспоминаниями из детства.

***

Утром, как только я сажусь в поезд, заказываю себе чашку кофе и открываю дневник там, где остановилась.

"11 декабря 1870 года

Проводить время с любимым – самый драгоценный дар. Однако я замечаю, что его что-то тревожит, он стал таким тихим и отстраненным. Я приняла решение отвезти портрет в Нормандию, к его родителям. Одной мне не справиться."

"15 января 1871 года

Семья Дэниэля приняла меня достаточно сдержанно, но позволила остановиться у них в поместье в качестве гостьи. Я привезла им портрет Дэниэля, решив посмотреть, не произойдет ли нечто необычное. Но ни его отец, ни его мать не переместились в картину, хотя оба так или иначе касались полотна. Я не рассказала им свою тайну, лишь наблюдала. Дэниэль всё больше замыкается в себе. Он почти не разговаривает со мной. Я вижу, что он очень расстроен оттого, что не смог увидеться с родными.

"30 января 1871 года

Чувствую, что терпение родителей Дэниэля заканчивается, а я и близко не подобралась к разгадке, как освободить любимого. Его семье известно мое положение, вчера у меня состоялся странный разговор с графиней, она интересовалась моими планами на будущее, а затем сообщила, что пригласила к обеду Жака Капри – управляющего поместьем."

"2 февраля 1871 года

Графиня Де Лабом недвусмысленно дала мне понять, что господин Капри заинтересован во мне. Мои мысли и чувства совсем перепутались. Я не могу рассказать никому о том, что происходит. Меня сочтут сумасшедшей. Когда я сообщила Дэниэлю о планах его матушки, он не выдал никакой реакции. Я проглотила обиду, но тревога никуда не делась. Он почти не разговаривает, лишь смотрит в окно целыми днями. Я так хочу ему помочь, но не знаю как."

"10 февраля 1871 года

О чудо! Мне кажется, что мои молитвы были услышаны. Сегодня во время долгой прогулки по окрестностям, я набрела на небольшой женский монастырь. Одна добрая монахиня увидела, как я в слезах сидела на скамейке и поинтересовалась, в чём моя беда. Я больше не могла хранить это в себе и рассказала ей свою историю. Она внимательно выслушала меня, а затем попросила вернуться завтра, чтобы поговорить с матерью-настоятельницей. Монахиня уверила меня, что та знает, как мне помочь."

"20 февраля 1871 года

Все эти дни я обдумывала произошедшее и не знала, как собрать свои мысли воедино. Я описала матери-настоятельнице свою ситуацию. Она долго молчала, а затем достала какие-то рукописные книги и листала их не менее получаса. Всё это время я сидела напротив неё на стуле, боясь пошевелиться. Закрыв книгу, она посмотрела на меня и выдала со всей серьезностью. "Тебе нужно сжечь картину". На мой вопрос, как это поможет Дэниэлю, она лишь ответила, что его душа тогда будет свободна. Я возразила, что в таком случае он не вернется ко мне. А мать-настоятельница покачала головой и укоризненно добавила, что нет способа вернуть моего любимого к жизни."

Вот оно. То, чего я так боялась. Елена так сильно держалась за Дэниэля, что не смогла отпустить его.

"Я не знала, что мне делать дальше. Мне дали надежду и тут же ее отобрали. Как мне сказать об этом Дэниэлю? Как я смогу отпустить его? И что еще страшнее, мне начинает казаться, что он сам хочет умереть."

Я на время откладываю дневник и залпом выпиваю чашку уже остывшего кофе. Мне не приходила в голову мысль, что Дэниэль действительно мог хотеть умереть. Конечно, когда я впервые оказалась в картине, я видела, что он разбит и подавлен, но с моим появлением в нем забрезжила надежда. Вот только неужели я неправильно её истолковала, и Дэниэль не хотел спастись? Он хотел уйти на покой. От ужаса осознания к глазам подступают слезы. Я смаргиваю их и снова беру в руки дневник. Пролистываю немного вперед и замечаю, что исписанными остаются только два листа, вся остальная тетрадь пуста.

"22 февраля 1871

Теперь я знаю, как ощущается разбитое сердце. Болит не только оно, всё тело ноет, готовое распасться на части. Не стоило мне говорить Дэниэлю о монастыре. Не стоило мне затевать его спасение. Нужно было остаться с ним в картине навсегда, только вдвоём. Но он этого не хотел. Он никогда не хотел меня… Я сказала, что пока не обнаружила способа вызволить его и передала разговор с матерью-настоятельницей. И тогда его глаза загорелись – впервые за эти месяцы. Он сказал мне сделать это. Но как я могла? Я говорила ему о своей любви, что хочу лишь быть с ним, жить с ним и любить его. И тогда всё изменилось. На лице его появилась усмешка. "Ты не знаешь, что такое любовь, – промолвил он тихо. – И я не знаю, потому что сам её не испытывал". Во мне всё оборвалось. Я спросила, почему, зачем тогда он ухаживал за мной, зачем просил жениться? Зачем писал, что любит? И тогда он признался, что хотел верить в то, что наши отношения смогут принести в его жизнь смысл, но после долгих раздумий осознал, что меня ему не достаточно. У него с детства было всё, и в то же время ничего. Идеальная жизнь, состояние, ум, привлекательная внешность. Ему все доставалось легко, и оттого наскучило. Он признался, что действительно увлекся мной и думал жениться, но больше в попытке развеять скуку, чем от истинного желания души. Он признался, что заточение в картине – для него настоящее проклятие, но заточение вместе со мной – его личный ад. Видеть меня и знать, как нечестно он со мной поступил, как привязал к себе, хотя не должен был. А затем он сказал, что хочет, чтобы я сожгла картину, чтобы забыла его, чтобы вышла замуж за другого и жила счастливой жизнью. Он подошел ко мне, поцеловал в лоб, а после прошептал: "Возможно, я умер лишь для того, чтобы ты наконец обрела счастье". А затем я перенеслась в реальность. Все было кончено, и я понимала это. Я дотронулась до картины, но ничего не произошло. Я пыталась снова и снова, но я знала, что путь к Дэниэлю для меня закрыт. Он больше не пустит меня в свой разум, в свою душу и свое сердце."

Я перечитываю последние строки несколько раз. В глазах все еще стоят слезы, потому что я и сама знаю, что такое потери, что такое любить и лишиться любимого человека. Дэниэль стал для Елены семьей, позволил ощутить уют и безопасность, а затем сам же их у неё отнял. Я не могу знать мотивов его поступков – прошлых и настоящих, но как бы эта тема не была для него неприятна, нам придется о ней поговорить. При мысли о встрече с Дэниэлем желудок связывает узлом, ведь после случившегося я не могу абстрагироваться от этой истории, я – ее часть. Я опускаю взгляд на тетрадь, в которой осталась последняя непрочитанная запись, датированная 1910-ым годом.

"Той, что спасёт его.

Простите меня, что мое бремя ляжет на Вас. Простите, что Вам придётся сделать то, что я не смогла. Мне остается лишь надеяться, что в Вас будет больше сил, храбрости и сочувствия, чтобы освободить душу человека, страдавшего по моей вине столько лет. Я была эгоисткой. Всё, что я делала в своей жизни после смерти Дэниэля – пыталась быть ближе к нему. Я приняла предложение Жака, лишь бы оставаться рядом с портретом, который семья Дэниэля не позволила мне забрать. Я ходила в монастырь несколько раз в год на протяжении всех этих лет и искала возможности изменить случившееся, но попытки мои были безуспешны. Сейчас мое здоровье больше не позволяет откладывать эту исповедь, врач говорит, что я уйду со дня на день, с виною на сердце. Я всегда буду знать, что дала слабину, что даже на смертном одре не смогла поступить правильно и избавить того, кого всю жизнь любила, от страданий. Вчера меня навестила мать-настоятельница, и я попросила её беречь и хранить мою историю, передать её из уст в уста доверенному лицу вместе с дневниками. Она умоляла меня сжечь картину, но я не стала. Я надеюсь и верю, что выход найдется, а если нет, то Вы сможете освободить его душу тем или иным способом. Вы найдете все ответы в монастыре. Я надеюсь, что время, которого у меня, увы, нет, подарит Вам возможности, которых не было у меня. Завещаю Вам лишь одно – не влюбляйтесь в Дэниэля, если встретите его. Действуйте холодными сердцем и разумом – ведь это ключ к его свободе."

Я закрываю глаза и откидываюсь на спинку сидения. Что же, с последним предупреждением Елена явно запоздала. Пусть я и боюсь того, что чувствую, но больше не могу отрицать, что эта ошибка уже совершена и мне остается только разбираться с ее последствиями. Теперь я знаю, куда мы поедем с Матильдой, после того, как поезд прибудет в Руан. К нынешней матери-настоятельнице, именно она расскажет мне тайну нашей семьи и природу заточения Дэниэля.

Остается лишь верить, что за сто с лишним лет нашелся какой-то другой способ спасти его душу. А если нет? Смогу ли я сжечь картину? Смогу ли убить Дэниэля окончательно? Не могу даже думать об этом. Убираю дневник в сумку в тот момент, когда проводник объявляет, что мы прибудем на станцию через пять минут.

Когда я выхожу из поезда, то сразу замечаю знакомую фигуру на парковке. Дэвид. Я убью Матильду. Тетя сидит в машине и машет мне рукой через открытое окно. Я подхожу к машине и останавливаюсь в двух шагах от молодого человека.

– Привет, – тихо произношу я, сгорая от стыда, – прости меня за всё, я не должна была так…

– Нет, это ты прости, – почти шепотом говорит Дэвид. – Матильда мне всё рассказала. Я ничего не понял, признаться, да и не могу до конца поверить в происходящее, но…мы сможем все обсудить после. Если это всё правда, то я был полным идиотом… Просто знай, что ты можешь рассчитывать на любую помощь от меня.

– Дэвид… – от его слов мне становится одновременно спокойно и грустно, но как будто тяжкий груз падает с груди. – Мы оба были хороши. Просто я… на меня навалилось столько всего, странного и ужасного. Я не могла никому открыться. Но теперь я обещаю все тебе объяснить, после того, как сама узнаю всю правду.

Дэвид кивает, а я поворачиваюсь к Матильде и она ободряюще мне улыбается. В этот момент я понимаю, что больше не одна. У меня есть возможность поделиться с кем-то проблемами и переживаниями, с которыми вряд ли сталкивался хоть кто-то. Кроме разве что Елены.

В монастырь мы едем молча, думая каждый о своем. Хотя возможно мы все думаем об одном, только через призму собственных переживаний. Я не могу не думать о невесте Дэниэля и о чувстве глубокого одиночества, с которым ей по-видимому пришлось столкнуться. С одной стороны мне хочется обвинить её во всех грехах, но с другой… Как бы я поступила на её месте? Смогла бы я убить того, кого люблю?

Мои размышления прерывают слова Матильды о том, что мы подъезжаем к месту назначения. Монастырь оказывается ветхим каменным зданием, заросшим плющом по всему периметру. У входа стоит пожилая женщина в черном одеянии, характерном для монахинь, и опирается на длинную трость из темного дерева. Когда мы подходим к ней, женщина кивает Матильде, Дэвиду, а затем переводит свой взгляд на меня. Она слегка прищуривается, а затем улыбается, правда улыбка у нее выходит не доброй, отчего мне становится неуютно.

– Ты точная её копия. Удивительно… – маленькие глазки, слишком живые для для ее возраста, изучающе впиваются мне в лицо. – Матильда, Вы не говорили, что из общего у них не только кровь, но и внешность. Рожденные в один день, имеющие один дар, да ещё и двойники…

– Простите? – в недоумении спрашиваю я.

– О, деточка, ты же и понятия не имеешь, кто ты, верно? – голос женщины звучит немного ехидно.

– За этим мы и приехали… – начинает Матильда.

– Потомок Кристины Монвуазен, более известной, как ведьма Ля-Вуазен… – монахиня хрипло смеется. – Добро пожаловать в наш монастырь!