В этот раз прием у Каменских особенно удался. Шампанское лилось рекой, звуки живой музыки наполняли залы, а хозяева потчевали гостей изысканным созвездием приглашённых gros bonnets (фр. важные персоны, дословно «большие шляпы»).

Возглавлял список особых персон награждённый всеми российскими орденами сенатор и член Совета Русского Собрания100 Пётр Петрович Кобылинский, известный своим ораторским мастерством и крайне правыми взглядами. Его ярко дополнял менее красноречивый, но зато куда более бравый и столь же украшенный орденами генерал от кавалерии Абрам Михайлович Драгомиров, возвращавшийся после лечения обратно на фронт и оказавшийся в Москве проездом.

Генерал в своём парадном мундире вызывал безмерный восторг у всех присутствующих на приёме дам, но сам оказывал внимание – исключительно рыцарское, стоит заметить – лишь Наталии Владимировне Вернер, супруге генерала Николая Николаевича Духонина. Наталья Владимировна, руководящая Киевским обществом сестёр милосердия, являлась институтской подругой графини Анны Романовны Каменской и была третьей из числа специально приглашённых особ. Милая и хрупкая, одетая в простое шерстяное платье с пелериной и строгий апостольник, она смотрелась сошедшем с небес ангелом, каким-то необъяснимым образом угодившим в общество затянутых в шелка и сверкающих бриллиантами светских дам.

Последней и самой оригинальной изюминкой журфикса являлся голландский журналист Луи Грондейс, который по приглашению генерала Алексея Алексеевича Брусилова, сопровождал 8-ю армию в качестве корреспондента Daily Telegraph, и, по непроверенным пока сведениям, должен был удостоиться аудиенции у самого государя императора. Слегка нелепый в своем повседневном поношенном костюме и маленьких круглых очках, очаровательный иностранец на забавном французском то рассказывал что-то заумное из области фундаментальной физики, по которой имел докторскую степень, то пытался веселить собеседников странными анекдотами, суть которых никому не была понятна, но все их вежливо выслушивали и даже смеялись.

Когда вечер был в самом разгаре, в зал вошёл ещё один припозднившийся гость. Увидев его в дверях, хозяйка дома радостно кинулась ему навстречу.

– Ах, Дмитрий Николаевич, здравствуйте! Вы даже не можете себе представить, какое удовольствие вы доставили мне своим визитом!

Руднев почтительно склонился к пухлой, унизанной перстнями и пахнувшей неимоверно приторными духами руке Анны Романовны.

– Добрый вечер, ваше сиятельство! – сдержанно поприветствовал он графиню.

– Ну, сколько просить вас, друг мой, называйте меня просто по имени! К чему все эти формальности! – Каменская взяла Руднева под руку и попыталась увлечь к тому кружку гостей, где рассказывал свои странные байки военный корреспондент, и где слышался звонкий смех юной графини Татьяны Фёдоровны.

– Пойдемте, Дмитрий Николаевич! Пойдёмте! Я хочу обрадовать Танечку. Она как раз только что спрашивала о вас.

– Простите, Анна Романовна, – Руднев решительно высвободил руку. – Я приехал по делу. Мне и моему другу необходимо переговорить с вашим супругом.

Только теперь графиня заметила, что Дмитрий Николаевич был не один. Общество ему составлял солидный седоволосый господин средних лет с николаевской бородкой и длинными, идеально заострёнными усами. На незнакомце был фрак, отменно подогнанный под его несколько полноватую фигуру, из кармана жилета виднелась золотая оправа пенсне, пристёгнутая шнурком к пуговице. На мизинце правой руки у гостя красовался массивный перстень с темным крупным сапфиром.

Спутник Дмитрия Николаевича любезно улыбнулся хозяйке дома и с легким поклоном представился, не дожидаясь, когда его отрекомендует Руднев.

– Мишель Брюси, доктор медицины, к вашим услугам, мадам, – произнес он приятным бархатным голосом с едва заметным французским акцентом.

– О-о! – хозяйка дома милостиво протянула неожиданному гостю руку, всем своим видом давая понять, что её интерес к его персоне был бы значительно выше, будь доктор медицины моложе лет так эдак на двадцать.

Тут к ним подошёл сам граф Фёдор Андреевич Каменский и принялся приветствовать Руднева столь же радушно, как и его супруга. На этот раз Дмитрий Николаевич не стал манкировать церемонией знакомства и представил своего спутника по всем правилам.

– Мог бы я просить вас, граф, уделить мне и доктору Брюси полчаса вашего драгоценного времени? – спросил он, когда краткий тур обязательных вопросов и ответов на отвлечённые и незначительные темы был завершён.

– Ах, уж эти мужчины! – проворковала графиня, снова цепко ухватив Дмитрия Николаевича. – Они вечно думают только о делах! Я настаиваю, чтобы вы отложили свой разговор на потом! Сейчас должны начаться танцы. Я уверена, что Танечка охотно переуступит вам, Дмитрий Николаевич, первую кадриль!

– Сожалею, графиня, но моё дело не терпит отлагательств, – настойчиво возразил Руднев.

Фёдор Андреевич заинтересовано крякнул и, поцеловав супругу в обе руки, нежно промурлыкал:

– Душа моя, пойдите к гостям! Мы с Дмитрием Николаевичем и месье Брюси скоро присоединимся к вам.

Далее граф гостеприимным жестом указал в сторону своего кабинета и, сменив тон на обыденный, любезно произнёс, обращаясь к Рудневу и французскому доктору:

– Прошу вас, господа!

Когда гости удобно расположились в ампирных креслах вокруг небольшого круглого столика с объёмным резным хьюмидором и массивной пепельницей, выточенной из цельного куска горного хрусталя, хозяин разлил французский коньяк по рюмкам и сам сел напротив визитёров, придав лицу выражение крайней заинтересованности.

– Я слушаю вас, господа, – произнес он, с наслаждением смакуя коньяк и предлагая гостям сигары. – Чем могу быть вам полезен?

Гости ни к сигарам, ни к своим рюмкам не притронулись. Доктор медицины с откровенным интересом рассматривал изысканную обстановку графского кабинета, а Дмитрий Николаевич, сосредоточенный на каких-то своих мыслях, рассеяно глядел, казалось, сквозь Фёдора Андреевича. Внезапно отрешённость Руднева словно ветром сдуло, и взгляд его сделался острым и ледяным.

– Скажите, граф, вы убили князя Вяземского по собственной инициативе или выполняя распоряжение профессора Вер-Вольфа? – спросил он ровно, чётко выговаривая каждое слово.

Каменский на несколько секунд застыл с рюмкой у рта. Потом Фёдор Андреевич отставил коньяк, каким-то неосознанным угловатым движением поправил запонки и резко произнёс с фальшивым смешком:

– Это дурацкая шутка, господин Руднев!

Дмитрий Николаевич молчал. Месье Брюси отвлёкся наконец от любования интерьером и перенёс свой интерес на самого хозяина кабинета, которого принялся разглядывать так изучающе, словно тот был не описанной ни в одном научном труде диковинкой.

Нацеленных на него два взгляда – один пронзительный и неподвижный, а второй заинтересованный и оценивающий – лишали Фёдора Андреевича самообладания.

– Мне видится ваша забава недопустимой! – заявил он, значительно повышая голос и намереваясь подняться, но взгляд Дмитрия Николаевича будто бы пригвоздил его к креслу.

– Так как же, Фёдор Андреевич? Вы сами решились на убийство? – всё также ровно повторил свой вопрос Руднев.

– Да что, чёрт возьми, происходит?! Как вы смеете?!

Граф наконец вскочил и указал посетителям на дверь.

– Извольте уйти! – приказал он.

Тут французский доктор тоже поднялся на ноги, перегнулся через стол, схватил кисть графа и сжал её словно в дружеском рукопожатии. Каменский вскрикнул, выдернул из крепкой хватки месье Брюси руку, поднёс её к глазам и побледнел как смерть. Доктор медицины открыл ладонь и продемонстрировал графу. Перстень на его мизинце был повернут во внутрь, и вместо ярко-синего камня, его венчала оскаленная волчья морда.

Каменский пошатнулся, попытался шагнуть, но не устоял на ногах и повалился в кресло. Он переводил взгляд расширенных от ужаса глаз с Руднева на Брюси и, наконец, сдавлено просипел:

– Помогите!.. Помогите мне!.. Я умираю!

– Заявляю вам как врач, – невозмутимо проговорил француз, тоже садясь на место, – получив такую царапину, можно прожить ещё не один десяток лет.

Губы у графа затряслись.

– Прожить? – пролепетал он. – Значит, я не умру?! В кольце не было яда?!

Одновременно с тем, как графа начал отпускать смертельный испуг, и к нему стала возвращаться способность мыслить здраво, его паника сменилась сперва удивлением, потом пониманием и наконец обратилась в тихую, но лютую злобу.

– Вы ничего не докажете! – прошипел он, с ненавистью глядя на продолжавшего хранить молчание Руднева. – Я буду всё отрицать и назову вас сумасшедшим или клеветником! А вас, доктор, я обвиню в провокации и нанесении мне ранения!

– А я и не собираюсь что-либо доказывать, – спокойно ответил Дмитрий Николаевич. – Я просто хочу знать, зачем вы убили моего друга? Почему примкнули к заговору Вер-Вольфа? И как не побоялись бога и едва не сделали убийцей собственную дочь?

Окончательно успокоившийся Фёдор Андреевич осушил рюмку, встал, подошел к двери, проверил, что за ней никого нет, вернулся в своё кресло и с вызовом спросил:

– А позвольте сперва узнать, уважаемый Дмитрий Николаевич, как вы обо всём догадались?

– Один очень умный человек посоветовал мне, с учётом способа убийства, в первую очередь задуматься над вопросом, с кем Павел Сергеевич неизбежно должен был обменяться рукопожатием? Мой советчик, правда, подозревал не вас, граф, а мадам Атталь, но ход его мысли был абсолютно верен. Множество случайностей могло помешать каждому из гостей пересечься и поздоровается с Вяземским, и только приветствие хозяина дома являлось обязательным ритуалом для гостя с княжеским титулом.

– А зачем же, скажите на милость, хозяину дома было бы нужно устраивать убийство в собственной гостиной? – с наигранным удивлением поинтересовался Фёдор Андреевич.

– Затем, чтобы отвести от себя подозрения и гарантированно иметь несколько десятков свидетелей, которые пили и ели то же, что и князь, а также могли подтвердить, что смерть выглядела естественной и скоропостижной. Кроме того, я думаю, что вы и ваши сообщники опасались действовать против Вяземского иначе как хитростью и подлостью, поэтому решили притупить его бдительность, пригласив к себе в дом на званный вечер. Убийство рукопожатием! Это почти как поцелуй Иуды!

– Иуда был предателем, купленным за тридцать серебряников. А я русский патриот, совершивший вынужденный акт насилия! Так что не сравнивайте! – гордо вскинул голову Каменский.

– Это вы-то патриот?! – брезгливо скривился Руднев. – Вы примкнули к тайной организации, намеревавшейся совершить государственный переворот, а её предводитель собирался объявить себя новым мессией!

– Плевать, что там собирался учудить этот полоумный профессор со своими циркачами! – презрительно обронил Фёдор Андреевич. – Неужели, Руднев, вы думаете, что мы бы позволили ему дорваться до власти? Вер-Вольф был лишь средством достижения нашей цели!

– О! Ещё одна великая цель! – покачал головой Дмитрий Николаевич. – За последнее время я столько о них наслушался, что оскомину набил!

– Не смейте зубоскалить, молодой человек! – взвился граф. – Вы легкомысленны и глупы, и не думаете о том, что ждёт Россию через год или два!

– И что же её, по-вашему, ждёт?

– Катастрофа, милостивый государь! Ка-та-стро-фа! – последнее слово Каменский выговорил с особым нажимом и по слогам. – Наш безвольный бесхребетный император со своей полоумный женой, сворой глупых и вороватых министров, разнузданной Думой и пьяным мужиком в главных советниках101 толкает Россию в бездну! Вы не согласны?

– Я легкомысленен и глуп…

– Кривляетесь?! Напрасно, Руднев! Вы непременно окажетесь в числе тех, кого сметёт народная ярость, если только сможет вырваться из узды. Вас повесят на первом столбе, а ваш милый особняк со всеми вашими картинами сожгут дотла и пепел развеют по ветру!

– И как же вы, граф, намереваетесь противостоять надвигающемуся апокалипсису?

– Я намереваюсь это делать не в одиночку. Слава господу, в нашем многострадальном отечестве достаточно смелых и решительных людей, способных не только предчувствовать надвигающуюся бурю, но готовых удержать Россию от разрушения!

– Так что же вы собираетесь сделать?

– Мы собираемся укрепить Россию, влив в жилы её власти новую кровь! Мы уберем с трона это посмешище и призовём на царствование его брата. Как в смутные времена, новый царь Михаил II поднимет Россию с колен и дарует нашей державе силу, славу и благоденствие!102 Мы сформируем из достойных людей новый кабинет министров, а Думу разгоним и всех этих кадетов, социал-демократов и прочую шваль перевешаем или сгноим на каторге. Мы запретим пролетарские союзы и закроем все эти гнусные еврейские газетенки, пишущие о мировой революции и интернационале. Мы заставим молодёжь вспомнить о Боге и вернём заблудшую интеллигенцию в лоно православия.

Фёдор Андреевич прервал свою пылкую речь, чтобы перевести дух и вытереть вспотевший лоб.

– Идя к своей великой цели, вы прольёте реки крови, – тихо произнёс Руднев. – Чем же вы лучше тех, от кого намереваетесь спасать отечество?

– В крови происходит убийство, но в ней же сотворяется и рождение! – патетично провозгласил Каменский. – Они убьют Россию, мы же возродим её!

– И ради этого возрождения вы подло убили офицера Генштаба, князя, цвет русской нации, о которой вы так печётесь!

– Это была вынужденная мера! Вяземский стал интересоваться заговором. Он мог всё испортить! Его убийство – необходимое зло!

– А сделать девятнадцатилетнюю девушку невольной убийцей – тоже необходимое зло?! – воскликнул Руднев, которого от цинизма и одержимости графа мороз продирал по коже. – Как вам только пришло в голову использовать свою собственную дочь в качестве слепого оружия?! Ведь это вы надоумили её на всю эту ерунду с приворотом?! Татьяна Фёдоровна никогда не проявляла ко мне излишнего интереса. Уж, по крайней мере, точно не в том масштабе, чтобы поить меня приворотным зельем.

– Это всё из-за вашей чёртовой перчатки! – с искренним упрёком ответил Каменский. – Когда я увидел, что вы секретничаете с князем, понял, что он мог посвятить вас в свое расследование, и решил, что вас тоже нужно убрать. Но перчатка на вашей правой руке могла защитить вас от царапины. Тогда Анна Сергеевна – она у меня такая умница и тоже патриотка! – придумала научить Танечку подлить вам в шампанское волшебного эликсира… Девочки так падки на всякую мистическую ерунду!.. А после бы Аннушка подсунула бы вам флакон с наркотиком в карман. Никого бы не удивило, что модный художник грешил слабостью к кокаину! Не дурно было придумано, не так ли?.. Жаль, всё пошло не совсем по плану, и нам пришлось импровизировать.

– Господи, граф! – с гримасой отвращения проговорил Дмитрий Николаевич. – Вы хоть понимаете, что вы чудовище?!

Фёдор Андреевич расхохотался.

– Вы собираетесь прочесть мне проповедь, молодой человек?

– Он нет, а я, пожалуй, попробую, – неожиданно заявил молчавший всё это время доктор Брюси.

Он вынул из жилетного кармана золотое пенсне, подвесил его на шнурке перед лицом графа и сильно крутанул. Золотая оправа стала описывать в воздухе мерцающую фигуру, похожую не то на бабочку, не то на маленького ангела.

– Вы слышите и понимаете только мой голос… – заговорил француз мягко и проникновенно. – Только мой голос и больше ничего… Вы делает глубокий вдох… Выдох… Снова вдох… И снова выдох…

Фёдор Андреевич застыл, неотрывно глядя на вращающееся пенсне, а Мишель Брюси продолжал говорить:

– Вы закрываете глаза и видите себя со стороны… Вы протягиваете руку для рукопожатия, но ваша рука – это волчья лапа с окровавленными когтями… Вы видите, как с них капает кровь… Вам становится страшно… Вы бросаетесь к зеркалу… – доктор вынул из внутреннего кармана маленькое зеркальце и поднёс к лицу Каменского. – Вы смотритесь в него и видите там клыкастую волчью морду… Откройте глаза и посмотрите на себя…

По приказу гипнотизёра граф открыл глаза, уставился на свое отражение и тут же из его горла вырвался нечеловеческий вопль, полный беспредельного ужаса. Судорожными движениями Фёдор Андреевич принялся ощупывать своё лицо, а после впился в него ногтями, будто желая содрать с себя кожу.

Доктор остановил пенсне и убрал в карман. Каменский вскочил и кинулся к зеркальной дверце шкафа, продолжая дико выть и царапать себе щёки.

– Идёмте, Дмитрий Николаевич, – позвал месье Брюси. – Постепенно он придёт в себя.

Руднев, неприятно потрясенный разыгравшейся перед ним сценой, тряхнул головой и размашистым шагом вслед за доктором вышел из кабинета.

Они прошли в гостиную, и к ним тут же поспешила слащаво улыбающаяся Анна Романовна.

– Дмитрий Николаевич, – жеманна запела она, – наконец-то вы освободились! Я уже…

– Мадам, – перебил её Руднев, – вам следует пройти к графу. Кажется, Фёдор Андреевич неважно себя чувствует.

– Я рекомендую пригласить к их сиятельству доктора, – авторитетно добавил француз.

Графиня испугано ахнула и приложила руку к груди.

– Но вы же сами доктор, месье! – растеряно пролепетала она.

– Вашему супругу нужен психиатр. Я в этом вопросе не специалист. Однако смею предполагать, что у графа деменция прекокс (от лат. dēmentia praecox – «раннее слабоумие», устар. шизофрения). Это очень серьёзно, мадам!

Покинув особняк Каменских, Руднев и месье Брюси долго шли, не произнося ни слова. Дмитрий Николаевич всё ещё находился под тягостным впечатлением от услышанного и, главное, увиденного в кабинете графа Фёдора Андреевича, а француз не считал нужным мешать его переживаниям.

– Как скоро закончится действие вашего… вашей терапии, доктор? – спросил наконец Руднев.

Месье Брюси сделал неопределённый жест рукой.

– Трудно сказать, – ответил он. – Видите ли, Дмитрий Николаевич, всё зависит от натуры самого графа. Я уже говорил вам, что метод гипноза позволяет оперировать только тем, что есть у человека в зоне его знаний, пониманий и морально-этических норм. Гипнотизёр не способен заставить человека говорить на неизвестном ему языке или совершить поступок, противный его естеству, то есть тому, что вы, как человек верующий, назвали бы «душой». Граф по своей натуре двуличен, и его второе, скрытое эго – монстр, столь ужасный, что пугает его самого. Вопрос в том, насколько неразрывно это чудовище с сущностью Каменского. Если бы в нём было неприятие скрытого зла, мой сеанс вызвал бы эффект не более сильный, чем ночной кошмар, а если звериная натура является его оборотной стороной, страх и видения могут преследовать его всю жизнь.

Руднев вздохнул.

– Выходит, доктор, по приказу Вер-Вольфа я вполне мог застрелить Белецкого, поскольку моё естество допускает убийство?

Мишель Брюси пожал плечами.

– Не знаю, Дмитрий Николаевич. Возможно, так бы оно и было, а может быть, вас бы остановил непреодолимый страх смерти, который сидит в вас намного глубже, чем способность к убийству. Тот самый потаённый страх, который не позволил мне избавить вас от вашей фобии. Как вы, русские, говорите? Чужая душа – потёмки. Да и своя собственная, я вам скажу, тоже.

За разговором спутники вышли на перекрёсток, где горластый мальчишка-газетчик размахивал своим товаром и звонко орал на всю улицу:

– Атака немцев подо Львовом отбита! Русская армия готова перейти в наступление!.. На подъезде к Петрограду застряли десятки эшелонов с хлебом! Столице грозит голод!.. Очередной скандал в Думе! Депутат граф Бобринский швырнул стакан в кадета Некрасова!.. Убийство оборотня! Крестьяне села Левашово поймали и забили до смерти человека-волка!..

Дмитрий Николаевич купил газету, торопливо перелистал и указал французскому доктору на небольшую заметку в разделе происшествий.

– «Жители села Левашово, расположенного близь мыса Лисий Нос на северном побережье Невской губы, – прочёл он, – обнаружили в овине, принадлежавшем крестьянину Авдотию Батракову, существо, известное науке как ликантроп. По свидетельству очевидцев оборотень обладал обликом, схожим с человеческим, но был покрыт шерстью и вместо человеческого лица имел волчью морду. Также один его глаз был людским, а второй – звериным. По факту наличия хвоста мнения очевидцев расходятся. Существо проявило агрессию и пыталось напасть на селян, чему те оказали яростный отпор и при помощи сельскохозяйственных орудий труда и топоров уничтожили чудовище. Приехавший на место происшествия урядник С.Т. Васильев признал тело непригодным к опознанию, а настоятель сельского Храма Николая Чудотворца отец Ионафан, осмотрев останки, объявил их богомерзкими. По его распоряжению тело волколака было полито керосином и сожжено дотла. Своё негодование по поводу случившегося в селе Левашово инцидента высказала Петербургская академия наук, в частности профессор Н.П. Кричевский, известный своими трудами в области антропологии. По его мнению, жертвой расправы мог стать обычный человек, страдающий гипертрихозом и полихромией».

– Ваш русский мужик крут на расправу, – заметил французский доктор. – Но больше всего меня удивляет то, что урядник и не подумал арестовать участников этого зверства. Ваша непостижимая страна даже в двадцатом веке живет не по закону, а по убеждениям!

– Да нет, доктор, всё не так критично, – возразил Дмитрий Николаевич. – Просто есть ещё и божье правосудие!

– Вы считаете?

– Да, уверен! А ещё я уверен, что отыскать барона фон Клебека теперь уже не удастся.