В тот день, войдя в контору московской сыскной полиции в Гнездниковском переулке, Руднев и Белецкий сразу почувствовали, что настроение в ней царит приподнятое. Это было необычно, поскольку после недавней смены начальника московские сыщики, как и всякие подчиненные служащие, пребывали в состоянии настороженности, напряжённо выжидая и гадая, как будет мести новая метла.

Перемены, случившиеся в сыскном, были напрямую связаны с тем делом, что имело своим финалом взрыв Лисьего Замка, сумасшествие графа Каменского, расправу над оборотнем в селе Левашово, а также обмен немецкого шпиона Шлау на дюжину русских пленных. Правда, о том, что все эти события имели между собой какую-то связь, знали всего лишь несколько человек, обязанных хранить тайну по предписанию именного повеления государя императора, крайне удовлетворённого результатами дела и выразившего свою благосклонность его участникам.

Награда за заслуги для каждого была, разумеется, своя.

Белецкий был крайне доволен своей наградой – рукописным молитвословом XVII века из букинистической коллекции Романовых – но награда Дмитрия Николаевича заставила его, а также славного Тимофея Кондратьевича, серьёзно обеспокоиться. Рудневу государь досрочно присвоил графское достоинство, которое полагалось Дмитрию Николаевичу лишь после его женитьбы, и теперь Белецкий и старый слуга опасались, что новоявленный граф утратил серьезный стимул к тому, чтобы связать себя наконец узами брака, что по их мнению являлось давно назревшей необходимостью.

С наградами Кошко и Тереньтева тоже всё вышло неоднозначно. Аркадия Францевича повысили, переведя в столицу руководить департаментом сыскной полиции всей Российской империи. Анатолию же Витальевичу была пожалована денежная премия, но ни повышения по должности, ни следующего чина, ни ордена он не получил. Терентьев, конечно, понимал, что причина столь сдержанной благодарности заключается в том, пусть тусклом, но всё-таки пятне, оставленном на его служебной репутации историей с похищенными документами, и что, по большому счёту, ему следует радоваться уже тому, что всесильному Виктору Леонидовичу, в принципе, удалось замять эту историю, но здравый смыл ничуть не мешал ему держать в душе обиду на неуместную узколобость и принципиальность сильных мира сего.

Аркадий Францевич предлагал Терентьеву ехать вместе с ним в Петроград, где Кошко обещался выхлопотать для Анатолия Витальевича достойную должность в департаменте полиции, отслужив в которой годик или два, тот сделался бы высокородием103. Но Терентьев отказался, предпочтя остаться в Москве на должности помощника начальника московской сыскной полиции. По чести сказать, он и сам не смог бы ответить, что более всего определяло это его решение: уязвлённая гордость, излишнее упрямство или душевная привязанность к древней златоглавой столице. Так или иначе Анатолий Витальевич продолжил нести службу в московском сыске, где на его веку сменился уже восьмой начальник.

Новый глава московских сыщиков Карл Петрович Маршалк сразу же проявил к своему помощнику подчеркнутое уважение и при всяком подходящем случае публично отмечал его незаменимый опыт и высокий авторитет. Однако Терентьев нимало не сомневался, что весь этот парти-плент не более как политический ход, позволяющий новому начальнику максимально безболезненно занять место легендарного и обожаемого всеми обитателями конторы в Гнездниковском Аркадия Францевича Кошко.

Желая поддержать Анатолия Витальевича в этакий непростой момент, Руднев с Белецким взяли в привычку приходить в контору едва ли не каждый день, благо дело, Карл Петрович этому никак не препятствовал, и, пожалуй что, даже приветствовал, демонстрируя своё расположение заштатному консультанту и его напарнику.

Подивившись внезапной жизнерадостности дежурного, бодро приветствовавшего вошедших в контору друзей и добродушно шутившего с только что задержанным карманником и доставившим его городовым, Руднев и Белецкий прямиком прошли в кабинет помощника начальника.

Едва они открыли дверь, как навстречу им с визгом и радостным скулёжем кинулся красавчик-Нерон, проявляя тот безмерный восторг от встречи, на который способны только собаки. Такое бурное проявление чувств со стороны любимчика Анатолия Витальевича неизменно радовало друзей, но в этот раз оказалось, что их ожидал ещё один, несравненно больший, повод для радости.

Помимо Терентьева в кабинете находился широкоплечий молодой человек лет двадцати пяти или около того с умным и открытым лицом, слегка грубоватым, будто бы вырубленным из дерева, и ясными, но немного печальными глазами василькового цвета. На молодом человеке была военная форма и погоны прапорщика с трехцветным бело-желто-чёрный кантом вольноопределяющегося, а на груди Георгиевский крест. Прапорщик поднялся, опираясь на трость, и, заметно хромая, шагнул к друзьям.

– Здравствуйте, господа! – сказал он, и его лицо озарилось радостной, по-мальчишечьи застенчивой улыбкой. – Очень рад вас видеть!

– Савушкин!

Дмитрий Николаевич и Белецкий по очереди заключили молодого человека в крепкие объятия, в которых удерживали его дольше обычного, отчего Савелий Галактионович и вовсе сконфузился.

– Вот, – смущённо улыбаясь, произнёс Савушкин, – я обратно… в сыскное…

– А что с ногой? – спросил Руднев, указывая на трость, которую под-тихую пытался пробовать на зуб неугомонный Нерон.

– Пустяки! – отмахнулся Савелий Галактионович. – Осколком задело. Доктора говорят, что повезло. Колено повреждено не сильно. Заживёт.

– Дуракам-то оно завсегда везёт! – проворчал коллежский советник, неумело пряча увлажнившиеся при виде встречи друзей глаза.

– Я заявление подал на восстановление в должности младшего сыскного надзирателя, – продолжил говорить Савушкин. – А за выслугу на фронте мне в чине повышение положено, так что меня в губернские секретари определить должны.

– Какой из тебя, Савушкин, при таком ранении сыскной надзиратель? – фыркнул Терентьев. – В писари тебя определим. Протоколы писать будешь. Опыт имеется.

– Анатолий Витальевич, да я прям сейчас и на облаву могу, и на задержание, – встрепенулся Савелий Галактионович.

– Ага! – буркнул Терентьев. – Костылём своим будешь бандитов охаживать, если только Нерон его не сожрёт… А ну, фу! Не трожь, тебе говорю!..

Нерон послушно оставил трость и переключил внимание на уже изрядно подточенную ножку стола.

– Только, Анатолий Витальевич, – замялся Савушкин, – я на службу выйти смогу не раньше понедельника.

– Эка? Сегодня ж среда! – удивился коллежский советник. – Это ж зачем тебе, Савушкин, столько дней для безделья?

Молодой прапорщик с Георгиевским крестом покраснел до корней волос.

– Я женюсь, – ответил он конфузливо. – Вы же придёте на свадьбу, господа? А вас, Анатолий Витальевич, я хотел просить моей суженной быть посажённым отцом. Сирота она.

Кабинет помощника начальника московской сыскной полиции наполнился радостными возгласами, словами поздравлений, рукопожатиями и объятиями. Пуще всех ликовал Нерон. Очумело размахивая хвостом, пёс суетился и прыгал, норовя лизнуть кого-нибудь в лицо.

Наконец первый взрыв эмоций улёгся и разговор вернулся в спокойное русло, покуда его не прервало появление одного из письмоводителей.

– Ваше высокоблагородие, – обратился он к Терентьеву. – тут вам бандероль.

На стол Анатолия Витальевича лег пакет без обратного адреса, весь покрытый штемпелями почтовых служб со всего света. Вскрыв его, коллежский советник к своему изумлению обнаружил плотно сложенную пачку иностранных газет.

– The New York Times, – прочёл Анатолий Витальевич. – Из Америки стало быть…

– И что в ней написано? – заинтересовался Савушкин.

– А чёрт её знает! Я в английском не силён. Белецкий, посмотрите, что здесь?

Белецкий пробежал глазами первую страницу.

– Дмитрий Николаевич, здесь про вас, – сказал он. – Пишут, что этой осенью в галерее Генри Клэй Фрика откроется выставка работ русского художника-модерниста Дмитрия Руднева.

Дмитрий Николаевич забрал из рук Белецкого газеты и принялся их разворачивать. Внутри стопки оказалась вложена тонкая малоформатная книжка в красной бумажной обложке, на которой значилось: «Adolphe Kégresse «Didacticiel au chauffeur» (фр. Адольф Кегресс «Самоучитель для автомобилиста»).

– Руднев, вы понимаете, что всё это значит? – спросил Анатолий Витальевич.

Дмитрий Николаевич ответил не сразу. Он рассеянно смотрел куда-то в пространство, а на губах его блуждала отрешённая улыбка.

– Руднев?

– Да, Анатолий Витальевич, понимаю. Это значит, что она держит данное мне слово, – вымолвил наконец Дмитрий Николаевич, а после обратился Белецкому. – Белецкий, я хочу, чтобы ты купил для меня автомобиль.

Брови Белецкого изумлённо поползли вверх, но ответ его прозвучал как всегда ровно и невозмутимо.

– Как вам будет угодно, Дмитрий Николаевич. Какой именно автомобиль вы желаете иметь?

– Не знаю… А какие они бывают? Разберись, пожалуйста, сам и выбери лучший… Да! И что там ещё нужно? Гараж… Механик…

– Шофёр, – подсказал Белецкий.

– Нет! Шофёр мне не нужен. Я научусь и буду управлять сам.

14.08.2022