Роман Арнольдович держался исключительно спокойно и даже что с лёгким налётом высокомерия. Не дожидаясь приглашения, он опустился на стул, на котором ранее восседал лучший филёр «Летучего отряда», откинулся на спинку и закинул ногу на ногу.

– Велите вернуть мне мои папиросы, – потребовал он, глядя на Виктора Леонидовича в упор и полностью игнорируя Руднева и Белецкого.

Если всесильный чиновник и был удивлён такому обращению, то ничем этого не выказал. Он достал из кармана портсигар и через стол толкнул его пленнику.

– Курите мои, – сказал он.

Шлау, звеня наручниками, неспешно вынул папиросу и понюхал.

– Египетские, – поморщился он. – Я предпочитаю американский табак. Огня дайте.

Конвоир поднёс профессору зажжённую спичку, тот раскурил и, сделав две глубокие затяжки, снова обратился к Виктору Леонидовичу.

– Для начала мне следует назвать себя, – Роман Арнольдович выдержал паузу и с расстановкой произнёс. – Я агент Вервольф.

Виктор Леонидович прищурился, словно пытался разглядеть в лице собеседника что-то неприметное.

– Докажите, – отрывисто приказал он.

Шлау снова затянулся, медленно выдохнул струйку сизого дыма и с монотонностью часового механизма начал проговаривать последовательность чисел, абсолютно бессистемную для непосвященных.

– Убедились? – спросил он, наконец прервавшись.

– Да, – тоже как-то механически ответил чиновник.

– Тогда… – профессор поднял закованные руки и красноречиво посмотрел на собеседника.

– Снимете с него наручники и оставьте нас, – резко и, как показалось друзьям, слегка раздраженно отдал распоряжение конвоирам Виктор Леонидович.

Те исполнили приказание и скрылись за дверью.

Шлау потер запястья и наконец обратил своё внимание на ничего не понимающих в происходящем Руднева и Белецкого.

– Вы уверены, ваше превосходительство, что этим господам стоит слышать наш разговор? – спросил он Виктора Леонидовича с ироничной улыбкой.

Очевидно, этот вопрос, а главное тон, которым он был задан, неожиданно переполнил чашу терпения всесильного чиновника.

– Не зарывайтесь, Шлау, – тихо, но с явной угрозой произнёс он. – Вы зря рассчитываете, что статус двойного агента делает вас неприкасаемым. Мне плевать на ваших нанимателей и тех, – Виктор Леонидович кивнул через плечо, – и этих, – он тыкнул указательным пальцем в потолок. – Сочту нужным, и вас расстреляют здесь же и сейчас же. Ясно?

Шлау продолжал с наслаждением курить, нимало не смущаясь полученной отповедью.

– Вы слишком умный и осторожный человек, ваше превосходительство, чтобы пустить в расход шпиона моего уровня, сперва не переговорив с ним, – заявил он с нарочитой наглостью. – И потом, разве вам нужны склоки с не менее могущественными силами, чем та, которую представляете вы?

Глаза Виктора Леонидовича недобро сверкнули, а губы растянулись в холодной и злой улыбке.

– Я-то умный и осторожный, а вот среди «не менее могущественных» дураков хватает, – усмехнулся он. – Они осторожничать с вами не станут, когда узнают, что вы себя раскрыли, попавшись на банальной краже.

– Ну-у, – протянул Роман Арнольдович, – кража планировалась отнюдь не банальная. Всё-таки похитить действующий образец нового вида оружия – это не кошелёк на базаре вынуть… Виктор Леонидович, не стоит доводить ситуацию до взаимного цугцванга, давайте поговорим.

Хотя профессор и продолжал вести себя надменно и несколько вызывающе, было очевидно, что угрозы всесильного чиновника произвели на него впечатление и заставили сдать позиции.

Виктор Леонидович милостиво кивнул:

– Что ж, профессор! Давайте поговорим…

Неожиданно его перебил Руднев.

– Виктор Леонидович, позвольте мне сперва спросить! – голос Дмитрия Николаевича сделался напряжённым. – Профессор, вы убили Вяземского?

Роман Арнольдович смерил Руднева изучающим взглядом, но сразу не ответил. Он поискал глазами, куда деть докуренную папиросу, и, не найдя пепельницы, поднялся, чтобы выкинуть окурок в камин.

– Нет, господин Руднев, это сделал не я, – заявил Шлау, садясь на место. – Но вы ведь мне так просто не поверите? Особенно, – профессор перевел взгляд на Белецкого, – после инцидента с вашим товарищем. Позвольте, господа, я расскажу вам всё с самого начала, а там уж мы обсудим наши взаимные претензии и интересы.

– Рассказывайте! – более приказал, нежели дозволил Виктор Леонидович и строгим взглядом призвал друзей к молчанию.

Роман Арнольдович снова выждал паузу, а после заговорил тем тоном, которым в светских салонах имеют обыкновение рассказывать анекдоты.

– Вам известно, господа, что я уже несколько лет сотрудничаю со спецслужбами Германии. Я говорю об этом не стесняясь, поскольку делаю это не из-за корысти или трусости, а по велению сердца. Я считаю Германию эталоном государственности и порядка, до которого нашей сиволапой Матушке-России самой никогда не дотянуться с её повсеместной бездарностью и продажностью властей, необразованностью и пьянством народа, а также высокомерием и апатичностью интеллигенции. Я искренне желаю, чтобы великая и мудрая Германия взяла нашу несчастную и дремучую Русь в свои тевтонские рукавицы и вытащила бы из грязи, нищеты и беззакония. Это я вам всё говорю, господа, чтобы заранее пресечь попытки совестить или презирать меня, а также для того, чтобы вам стали ясны мотивы моих решений и поступков, о которых я расскажу вам далее. Второй факт моей биографии, о котором вы также осведомлены, и который служит ещё одной причиной того, что наши пути пересеклись в этом замке – моё многолетнее приятельство с профессором Вер-Вольфом, вылившееся в то, что я стал его сподвижником в патриотическом начинании с собирательством гениальных идей и раздачей за них премий.

– Вы не были его сподвижником, а просто воровали эти идеи и передавали Германии! – не сдержался Белецкий.

Шлау поморщился.

– С точки зрения узколобого обывателя, конечно, так, – заявил он. – Но попробуйте мыслить шире. Неужели вы думаете, что все эти изобретения и открытия впрямь могли бы послужить России? Не смешите! Ни один чиновник ни в одном из наших министерств никогда бы не взял на себя ответственность за что-то новое. Зачем бы, скажите на милость, их превосходительствам и высокоблагородиям утруждать себя инициативой? Зачем доказывать что-то высокому начальству, выпрашивать бюджет, рисковать репутацией, наконец? Проект Вер-Вольфа априори был обречён стать кладбищем идей. Я же давал возможность этим идеям получить воплощение, пусть и не в наших палестинах. В конце концов, рассуждая в таких категориях, как человечество и технический прогресс, я делал благое дело.

– Вы передавали в руки врага оружие, которым будут разрушать города и села вашей отчизны! Которым будут убивать и калечить сыновей и дочерей вашего народа! – снова не смог промолчать Белецкий, которого особенно болезненно потряс теперь уже неоспоримый факт преступного предательства, совершённого учёным, пред величиной таланта и авторитета которого он до того искренне преклонялся.

Шлау взглянул на Белецкого как-то даже сочувственно.

– Вы немец? – спросил он.

– Нет, я русский! – пылко возразил Белецкий. – Если мы говорим о верности своей родине, то я русский! Кровь тут роли не играет!

– Игра-ает, сударь! – протянул Роман Арнольдович. – Кровь! Род! Вот что определяет характер и поведение человека! Немецкая кровь дает силу и превосходство! Да-с! Не случайно на всех Европейских престолах сидят немцы или почти немцы! Наша беда, что в жилах Николашки что-то от Андрейки Кобылы95 ещё осталось, хотя и тот по летописям из прусской земли был….

– Прекратите, Шлау! – рявкнул Виктор Леонидович. – Белецкий, и вы тоже помолчите! Желаете устроить полемику, я предоставлю вам эту возможность, но позже. Сперва я желаю знать всё о ваших происках, профессор.

– Entschuldigen Sie mich! (нем. Извините!) – буркнул Белецкий.

Он порывисто встал, переместился к окну и, заняв там свою излюбленную позицию на краешке подоконника, застыл с каменным лицом и скрещенными на груди руками.

Шлау проводил Белецкого насмешливым взглядом, а после продолжил как ни в чём не бывало.

– Итак, господа, как я уже сказал, я принимал активное участие в проекте профессора Вер-Вольфа и в какой-то момент начал замечать, что простенькая и невинная идея Курта Адлеровича стала приобретать новые очертания, куда как более амбициозные и оригинальные. Я давно знал про удивительный талант своего приятеля, – Шлау сделал несколько артистичных пасов руками, – но никогда не относился к этому серьёзно, впрочем, как и он сам, но тут я понял, что Вер-Вольф нашёл своему дару опасное применение и – более того! – задумал с его помощью дорваться до власти государственного масштаба. Должен признаться, что о Курте Адлеровиче я всегда был крайне высокого мнения, и стал опасаться, что, если ему удастся реализовать свои планы, это отсрочит приход германской цивилизации в наши православные земли или значительно повысит цену этого прихода. В общем, я понял, что Вер-Вольф сделался опасен для Германии, и решил, что его следует сдать русским спецслужбам. Amicus meus, inimicus inimici mei. (лат. Мой друг, враг моего врага) Я вышел с ними на связь, не называя себя, и предложил вести двойную игру, сдав для убедительности русской контрразведке двух шпионов-австрияков. Приходится жертвовать пешками, когда бережёшь ферзя! Мне поверили и присвоили красноречивую конспиративную кличку «Вервольф». Так я стал двойным агентом, и в этом качестве разоблачил коварный немецкий заговор с университетским профессором во главе. Опасаясь, что Вер-Вольф может меня заподозрить в измене и возьмёт в оборот, я под благовидным предлогом самоустранился от официального участия в делах его премии и завёл себе телохранителя – безмозглого, но свирепого, а главное, наделённого недюжинным даром внушения головореза Ваньку Бешеного. Этот тип попал на заметку барона фон Клебека, заведующего у Вер-Вольфа, так сказать, рекрутским набором. Однако барон Ваньку забраковал, сочтя полоумным и неуправляемым. А мне удалось приручить этого зверя, хотя, как вы знаете, в последствии пришлось разделаться с ним, как с бешеным псом. Впрочем, это всё незначительные детали. Важно то, что несколько месяцев я подробно информировал русских рыцарей плаща и кинжала о действиях Вер-Вольфа, надеясь, что ни сегодня, так завтра его замысел будет пресечён. Но мои российские наниматели продолжали сохранять выжидательную позицию, и, в конце концов, мне стало казаться, что они вовсе не собираются предотвращать заговор против императора и, более того, готовы содействовать, по крайней мере, своим невмешательством, прямому или косвенному свержению Николая. Я стал подумывать о необходимости искать новых соратников против Вер-Вольфа, и тут получил от своих российских кураторов предупреждение о том, что подполковник Вяземский заинтересовался делом Вер-Вольфа, а потому может представлять опасность для моей миссии, случайно меня разоблачив. Князя Вяземского я знал как не очень смышлёного, но крайне рьяного контрразведчика, который давно уже рыл землю, безрезультатно пытаясь поймать меня на совсем другой игре, не имеющей отношения к теме нашего разговора. Я подумал, что бестолковый, но желавший выслужиться красавчик-генштабист – именно то, что нужно, для подрыва Вер-Вольфовского плана. Организую ему утечку сведений, этот дурак кинется ловить злоумышленников, и, словно кот, гоняющий мышь в буфете, наделает столько шума, что охранители российского государственного порядка, а, вернее, руководящая ими и преследующая свои цели камарилья, уже не сможет далее скрывать заговор и будет вынуждена принять меры против Курта Адлеровича с его чародеями и тайным оружием. От имени агента Вервольфа я написал Вяземскому, что располагаю данными для разоблачения государственного заговора и готов ему их передать во время приема в доме Каменских. Вяземский, естественно, клюнул на мою наживку и подтвердил встречу на журфиксе. Но поговорить мы с ним не успели. Этот пышущий здоровьем, молодой ещё мужчина внезапно умер у всех на глазах. И я ничуть не сомневался, что ему в этом помогли потворствующие заговору русские спецслужбы. Признаюсь, поворот был неожиданный и неприятный, тем более что подполковник мог подставить под удар и меня, сболтнув кому-нибудь о моём предложении. Поэтому я решил далее действовать самостоятельно, не привлекая союзников и убирая лишних свидетелей, а также… – Шлау бросил насмешливый взгляд в сторону Белецкого, – а также любопытствующих. Увы! План-максимум мне не удался – вывести акустическую машину у меня не получилось. Но главная моя цель была достигнута! Заговор и его глава уничтожены! Впрочем, наивысшее мое достижение даже не в этом!

Шлау замолчал, глядя на слушателей с видом явного превосходства и торжества, очевидно ожидая от них вопроса. Но вопроса не последовало. Вместо этого, после затянувшейся паузы, Виктор Леонидович брюзгливо проворчал.

– Не томите, профессор! Я вам не барышня, чтобы со мной интересничать!

Роман Арнольдович усмехнулся и спеси не убавил.

– Как вы думаете, ваше превосходительство, – спросил он, – что произойдёт, если завтра на стол государя императора, а ещё лучше государыни ляжет папка с документами, подтверждающими, что в высших государственных сферах знали о заговоре против их величеств и никак ему не воспрепятствовали? И такие же папки обнаружатся в редакциях, скажем, «Le Figaro» и в «The Times»?

– Произойдёт скандал, – равнодушно пожал плечами Виктор Леонидович.

Роман Арнольдович изумлённо поднял брови, а потом расхохотался.

– Браво, ваше превосходительство! Браво! Я вижу, мы друг друга поняли! А также вижу, что возможность такого скандала вы даже не допускаете!

– Естественно, – Виктор Леонидович подавил ленивый зевок.

Цепкий взгляд всесильного чиновника уловил, что на короткое мгновение в глазах шпиона появилась растерянность и неуверенность, почувствовав эту слабину, он тут же пошёл в атаку.

– Вы торговаться со мной хотите, Шлау? Так называйте свои условия! Я устал ждать, пока вы закончите ходить вокруг да около! – неожиданно резко прикрикнул он на профессора. – Только не заводите сызнова свою шарманку про великую Германию и вашу преданность ей! Будь вы таким Зигфридом96, каким пытаетесь казаться, вы бы уже давно обнародовали свой компромат, чтобы совсем некстати устроить охоту на ведьм в наших силовых министерствах и подорвать престиж России в глазах союзников. Нет, Шлау! Вы попридержали этот козырь для себя, чтобы иметь охранительную грамоту, которая не позволит нам прижать вас здесь или сдать немецким коллегам как двойного агента. Впрочем, вам всё равно не избежать праведного гнева ваших германских шефов, которых вы чрезвычайно подвели, завалив операцию по рассекречиванию планов эвакуации российских заводов. Ваш источник Миндинхов схвачен, своего струсившего посредника Уварова вы сами ликвидировали и свою французскую конкурентку мадам Атталь вы упустили. Это провал, агент Вервольф, оглушительный провал! И тот факт, что вы гонялись за каким-то там мистическим заговором и ещё более невероятным оружием, предъявить которое не можете, в глазах вашего германского руководства, естественно, не станет служить вам оправданием.

Роман Арнольдович выслушал чиновника с завидной невозмутимостью, лишь пару раз скривив губы, будто хлебнул дрянного вина.

– Полно, ваше превосходительство, – сказал он снисходительно, – мы же не мальчишки, которые в догонялки-салочки играют, и из которых один всегда проиграл, а второй выиграл. Наши игры куда сложнее, и результат их высчитывается не столь однозначно. Да, вы правы, моя схема с заводами потерпела крах, но что по итогу? А по итогу Россия свои заводы спасти уже не успеет, поскольку её планы в той степени известны противнику, что требуют пересмотра, на который у вас уже нет времени. Так что, хоть мне и не вручат Железный крест97, взыскание и порицание мне не грозят.

– Вам грозят военный трибунал и расстрел, – отчеканил Виктор Леонидович.

Шлау снова удивлённо поднял брови.

– В России? – уточнил он. – Тогда вернёмся к упомянутой выше папке…

– Нет, Роман Арнольдович, в Германии, – оборвал всесильный чиновник и улыбнулся холодной и жестокой улыбкой. – Видите ли, агент Вервольф, вместо реальных планов эвакуации вы исправно поставляли своим немецким шефам дезинформацию. И покуда германские спецслужбы хлебали пустой кисель, наши заводы оказались спасены. Кстати, этот кульбит разработал и осуществил тот самый, по вашему мнению, не очень смышлёный красавчик-генштабист. Да-да! Князь Вяземский всё это время использовал вас для прикрытия наших планов, а вы, Шлау, как глупый кот, вместо того, чтобы гонять мышей, пусть даже и в буфете, скакали за бумажкой на верёвочке.

Лицо шпиона застыло в какой-то напряжённой и необъяснимой гримасе. Он более минуты безмолвно буравил своего собеседника взглядом, в котором попеременно читались то страх, то сомнение, то ярость.

– Это неправда, – выговорил он наконец.

– Это вы абверу98 будете доказывать. А заодно попробуете убедить полковника Николаи99, что действовали непреднамеренно.

– Вы блефуете!

Виктор Леонидович развёл руками.

– Если вы мне не верите, то думаю, вас порадует тот факт, что я намерен обменять вас на дюжину русских пленных.

Роман Арнольдович долго не говорил ни слова, очевидно, обдумывая свое положение и решая, стоит ли верить словам его превосходительства. Выдержка и самообладание Шлау делали ему честь. Наконец, с видом гроссмейстера, не желавшего сдавать проигрышную партию и надеющегося переломить ещё ход игры, профессор с расстановкой произнес.

– Если вы передадите меня Германии, скандала вам не избежать.

Виктор Леонидович резко подался вперед, и лицо его перекосилось от мстительной злобы.

– А да и чёрт с ним! – проскрежетал он. – Выкупаемся в дерьме, бог даст, не потонем! А вот ты, сволочь, станешь в немецких казематах под пытками корёжиться и все свои грехи вспоминать! Особенно смерть русского офицера Павла Сергеевича Вяземского! Ведь это ты его убил, гадина?!

– Не он, – голос Руднева прозвучал тихо, но отчётливо.

Виктор Леонидович на мгновение замер, а потом с невымещенной яростью поворотился к Дмитрию Николаевичу:

– Почему вы так думаете?!

– Потому что иначе ему не было бы смысла писать шифр на «Чаше Купидона», – спокойно ответил Руднев.

Странность этих слов заставила его превосходительство вернуть себе хладнокровие, подавив вспышку гнева.

– Объяснитесь, Дмитрий Николаевич, – велел он уже ровно.

Руднев обратился к Шлау:

– Поправьте меня, профессор, если я ошибусь. На том приёме у Каменских вы стали свидетелем сцены, произошедшей между Уваровым и Граббе. Тогда вы поняли, что ваша операция с заводами провалена, а вам самому грозит разоблачение. Вы ведь не сомневались, что Уваров, которого вы перед тем поймали на хищении документа, выдаст вас, как только его прижмут. Вы решили покинуть Россию и отправили записку своему связному с приказом готовить канал для вашего бегства…

Едва Руднев упомянул записку и связного, Виктор Леонидович вскинул на него вопросительный взгляд и, получив в ответ утвердительный кивок, неопределенно хмыкнул. Дмитрий Николаевич тем временем продолжал:

– …Однако, Роман Арнольдович, совсем уж проигрывать эту партию вы не хотели и решили действовать по принципу Карибских пиратов: не можешь захватить корабль врага, сожги его. Тем более, что волей случая у вас оказалась для этого великолепная возможность в лице подполковника Вяземского, которого вы знали как незадачливого охранителя планов эвакуации. Благодаря вашей записке Павел Сергеевич должен был ожидать в ходе журфикса какого-то секретного сообщения, в качестве которого вы решили подсунуть ему критически важный фрагмент кода, однозначно свидетельствовавший об утечке секретных планов в чужие руки. От исключительно надёжного свидетеля мне известно, что вы написали своё послание на цветочной кадушке, прозванной «Чашей Купидона»…

– То, что Шлау оставил надпись, еще не значит, что он не убивал Павла Сергеевича, – сурово заявил Виктор Леонидович, перебивая Руднева.

– Возможно, – не стал спорить Дмитрий Николаевич. – Доказательство косвенное. Но есть ещё одно, что свидетельствует в пользу моей версии – вторая записка, отправленная Романом Арнольдовиче, в которой он отменяет запланированное бегство и требует установить за мной слежку. Почему его планы после смерти Вяземского так резко поменялись?

– И почему же? – спросил всесильный чиновник, переводя взгляд с Руднева на Шлау.

Тот уже снова сделался высокомерным и насмешливым.

– Пусть господин Руднев рассказывает, – произнес он саркастично. – Не хочу мешать ему щеголять своей прозорливостью.

Дмитрий Николаевич пропустил язвительный выпад мимо ушей и продолжил излагать свои умозаключения.

– Вы, профессор, передумали бежать потому, что смерть Вяземского оказалась для вас полной неожиданностью, заставившей испугаться, что вас не выпустят за кордон живым. Вы действительно заподозрили, что его убили, чтобы не дать всплыть истории с заговором, и что его убийцам может быть известно о вашей попытке наладить с ним в этом деле контакт. Вы решили, что я – то самое лицо, которому князь всё рассказал о вашей записке. Ещё до трагических событий вас обеспокоил наш с Павлом Сергеевичем разговор. Вы даже увязались за мной на спиритический сеанс, чтобы проследить. А потом вы нарочно оказались ближе других к умирающему и, вероятно, услышали или прочли по губам его последнее, обращённое ко мне слово. Вы решили, что он говорил о вас. Возможно, так оно и было! Хотя в том момент я ничего не знал об агенте Вервольфе, как, впрочем, и заговорщике Вер-Вольфе… Я верно изложил мотивы ваших поступков, профессор?

Роман Арнольдович хохотнул.

– С моей стороны глупо было бы не соглашаться с вашими выводами, коль скоро вы взялись быть моим адвокатом.

– И в мыслях этого не имею! – возразил Руднев. – Просто теперь мне стала ясна вся логика ваших поступков. Вся за исключением одного. Зачем вы скупали книги про Ютенштайна? Вы что, надеялись с их помощью заполучить утерянное знание?

– Нет, – презрительно фыркнул Роман Арнольдович, – я надеялся с их помощью заполучить знание исключительное новаторское. Вы знаете, что в рядах Вер-Вольфовского воинства был аптекарь, потомок этого самого Ютенштайна? Этот чудак был гением фармацевтики, но, как и прочим стоящим изобретениям и открытиям, его трудам здесь в России было уготовано безвестие. Я предлагал Ютенштайну перспективы в Германии, но этот фанатичный патриот не стал меня слушать. Тогда я решил заполучить его шантажом. Аптекарь крайне болезненно относился к подмоченной репутации пращура и мечтал уничтожить все до единой книги, где средневековый Ютенштайн выставлялся чернокнижником и отравителям. Собрав должное количество компромата, я планировал выставить современному Ютенштайну ультиматум: либо он служит императору Вильгельму, либо весь мир узнает о грехах его пра-пра-и так далее-прадедушки… У вас остались ещё вопросы, господин Руднев?

Дмитрий Николаевич отрицательно качнул головой.

– Зато вопросы остались у меня, – сухо заявил Виктор Леонидович, – но я задам их вам, агент Вервольф, в другом, менее уютном месте. В частности, мы ещё раз обсудим смерть Вяземского. Не хочу обидеть господина Руднева, но его аргументы в пользу вашей невиновности до конца меня не убедили.

– То есть мой обмен на дюжину пленных пока откладывается? – осклабился Шлау.

– Я ещё ничего не решил в отношении вас, Шлау, так что рано радуетесь, – парировал чиновник и с насмешливой улыбкой добавил. – А я так смотрю, военная трюма в цивилизованной Германии пугает вас больше, чем в нашей дикой России. Ох, видать, и в вопросах пыток наше отечество не на высоте!

Их превосходительство позвал конвоиров, и пленника увели.

– Господа, – обратился Виктор Леонидович к друзьям, когда они остались втроём, – я благодарен вам за вашу службу и уверен, что вас ждёт благодарность и от более высокой особы…

Руднев не дал их превосходительству договорить.

– Виктор Леонидович, а что с Анатолием Витальевичем?

– Вы бы хоть из вежливости дослушали, когда вам говорят про государеву милость! – возмутился чиновник, а после обстоятельно ответил. – В отношении коллежского советника Терентьева идёт разбирательство. Вчера уголовник Пантелей Егорович Коганов, по кличке Пантелей-Хорёк, подал на имя начальника Таганской тюрьмы челобитную, в которой каялся, что возвёл на Анатолия Витальевича напраслину и документов никаких не крал, и в Москву не привозил. Однако у прокурора есть основания подозревать, что маляву (жарг. бумагу, записку) Коганов настрочил под нажимом, ибо перед тем он подвергся жестоким побоям со стороны сокамерников и теперь находится в тюремном лазарете. Дело решится после ревизии документов во взломанном архиве. Если и впрямь ничего оттуда не пропало, то обвинения с коллежского советника будут сняты. Пока же он выпущен под домашний арест.

– Похищенные документы мы оставили в редакции газеты, – Белецкий поспешно назвал адрес.

– Их уже оттуда забрали, – отмахнулся Виктор Леонидович и, состроив строгое лицо, добавил. – Учтите, господа, более я подобные курбеты прикрывать не стану. И Терентьеву с Кошко тоже передайте!

– Спасибо вам, Виктор Леонидович! – Руднев пылко пожал всесильному чиновнику руку. – Это лучшая благодарность, на которую мы только смели надеяться!

– Понятия не имею, о чём вы таком говорите, Дмитрий Николаевич! – передёрнул плечами их превосходительство. – Ладно, господа! Пора наш пикник заканчивать. Идёмте, я велю проводить вас на катер.

– Нет! Только не катер! – запротестовал Белецкий. – Уж лучше я пешком до города дойду!

– Виктор Леонидович, может, для нас найдётся автомобиль? – спросил Руднев.

– Найтись-то найдётся, да только на нём вы два с лишком часа по тряской дороге добираться будете, а на катере с комфортом за час у Петропавловки окажетесь, – попытался урезонить друзей их превосходительство.

– И всё же нам – москвичам – посуху привычнее, – ответил Дмитрий Николаевич.

– Как знаете, – согласился чиновник.

Он кликнул одного из своих людей и дал распоряжения на счёт автомобиля. В этот момент к нему подбежал офицер в форме и доложил:

– Заряды заложены, ваше превосходительство. Можно взрывать.

– Вы замок взорвать хотите? – удивился Дмитрий Николаевич.

– Приходится это делать, – спокойно ответил Виктор Леонидович. – Вынуть машину из подземелья не получается, а оставлять такое оружие в непосредственной близости от царской резиденции я не позволю.

– Но ведь это уникальное изобретение! – воскликнул Белецкий.

Всесильный чиновник смерил друзей холодным взглядом и отчеканил:

– До свидания, господа!

Когда Лисий Замок уже остался далеко позади, а впереди замаячили очертания дачных усадьб Петроградской стороны, Белецкий спросил Руднева.

– Дмитрий Николаевич, вы действительно уверены, что Шлау не убивал Павла Сергеевича?

– Уверен.

– Значит, это дело рук фон Клебека?

– Нет, Белецкий. Барон этого тоже не делал.

– Кто же тогда? Вы знаете?

– Знаю. И это ты, Белецкий, мне ответ подсказал. Да ещё когда! Только я тогда сразу не догадался!