Дмитрий Николаевич медленно приходил в себя, постепенно обретая способность слышать и осязать. Сначала откуда-то издалека до него стали доноситься звонкие шаги и командные окрики. Он ощутил, что лежит на чем-то очень стылом и невероятно жёстком, а потом вдруг к щеке ему прижалось что-то мокрое и холодное, окончательно приведя его в чувство.

Руднев открыл глаза и увидел над собой озабоченное лицо Белецкого, который одной рукой поддерживал его под голову, а второй прикладывал к его лицу влажный платок.

– Как вы себя чувствуете, Дмитрий Николаевич? – спросил Белецкий и бесстрастно добавил. – Извините, что пришлось вас ударить.

Руднев хотел счастливым возгласом обозначить свою радость от лицезрения друга живым и невредимым, но резкая боль не позволила ему открыть рот.

– Ты мне челюсть сломал, – простонал он сквозь стиснутые зубы.

– Ничего я вам не ломал, и челюсть ваша абсолютно цела, – заверил Белецкий. – Просто я стукнул вас в точку тзя-че, чтобы вы наверняка потеряли сознание. От спиртовой примочки боль скоро утихнет, а синяк сойдёт за неделю. Так что не переживайте!

Белецкий помог Дмитрию Николаевичу сесть, и тот наконец смог осмотреться.

Небольшое помещение, на полу которого он очнулся, было буфетной. У одной стены высился забитый посудой сервант, у другой – винный шкаф, наполненный разнообразными бутылками, и сервировочный стол, на котором стоял распечатанный штоф Шустовской водки, видимо, применённой Белецким в качестве лечебной примочки. Из-за закрытой двери слышались шаги и голоса.

– Что произошло? Где Вер-Вольф и остальные? – охая через каждое слово, спросил Дмитрий Николаевич.

– В двух словах не расскажешь, – покачал головой Белецкий. – Что касается нашего доморощенного мессии, то на его воскрешение я бы не рассчитывал. Пуля в лоб – смерть не библейская, но верная.

– Кто его застрелил?

– Шлау. Он со своими статистами появился на сцене в тот самый драматический момент, когда вы взяли меня на прицел. Хотя злой гений, управлявший вашей рукой, и был уничтожен, я счёл за лучшее на всякий случай вас нейтрализовать.

– И что случилось потом?

Ответить Белецкий не успел. Дверь в буфетную распахнулась, и в неё вошёл Виктор Леонидович собственной персоной, живой и невредимый.

– Здравствуйте, Дмитрий Николаевич! – поприветствовал он до крайности изумлённого и не менее обрадованного Руднева. – Как самочувствие?

– Вы?! – воскликнул Дмитрий Николаевич и, ойкнув, ухватился за больную челюсть. – Слава богу! Мы уж вас оплакали! Думали, этот мерзавец Рокотов убил вас!

– Мерзавец-мерзавец! Ну, чего вы бранитесь-то попусту-с, ваше высокородие?

Повергая Руднева в ещё большее ошеломление, вслед за Виктором Леонидовичем в буфетной появился лучший агент «Летучего отряда» и, скорчив обиженную физиономию, протопал к винному шкафу.

– Виктор Леонидович, он ведь в вас стрелял! – констатировал совершенно потерявшийся в происходящем Дмитрий Николаевич. – Я сам видел, как вас пулей отбросило!

– Стрелял! Да ещё как метко-то, подлец! – согласился Виктор Леонидович и, болезненно морщась, потер грудь.

– Э-э! Ваше превосходительство! – укоризненно протянул Рокотов. – И не стыдно-с вам меня подлецом-то честить! Ну, господин Руднев понятно-с, в полном конфузионе (от фр. confusion – растерянность). А вы-то почто-с на меня дифамасьон (от фр. diffamation – клевета, здесь -напраслина) возводите? Али генералам дозволительно-с заместо благодарности маленькому человеку утраже (от фр. outrage – оскорбление, обида) чинить-с…

– Полно тебе, братец! – рассмеялся Виктор Леонидович. – Не ворчи! Знаешь же, что я благодарен тебе безмерно за то, что ты жизнь спас и мне, и господам этим. Да и во всей операции роль у тебя была наипервейшая!

– Благодарность-то, ваше превосходительство, на хлеб не намажешь! – хитро прищурясь, хихикнул филёр.

– Вот шельмец! – хохотнул всесильный чиновник. – Будет тебе премия, Рокотов, и на масло, и на икорку даже!

– За это мы премного благодарствуем! – с деланым подобострастием закивал филёр. – Уж, коли вы, ваше превосходительство, ко мне с таким пониманием-с, дозвольте вон из ентово штофика глотнуть. От нервов-с. Очень уж переволновался я давеча! А мне знакомый фельдшер сказывал, что водочка от нервов первейшее лекарство будет-с, еже ли не злоупотребляя, а в этих… как их там?.. А, вспомнил!.. В гомеопатических, стало быть, дозах.

И, не дожидаясь разрешения начальства, лучший агент «Летучего отряда» отмерил себе гомеопатическую дозу в полстакана и залпом махнул, крякнув и занюхав рукавом.

Руднев, наблюдавший всю эту сцену в немом изумлении, замотал головой и взмолился:

– Господа, да объясните же наконец! Что происходит?!

– Я вам всё расскажу, – пообещал Виктор Леонидович, – только давайте пройдём куда-нибудь, где нам всем будет удобнее.

За дверью буфетной оказалась большая столовая с темной громоздкой мебелью, резными деревянными панелями на стенах и тяжёлыми бронзовыми люстрами, подвешенными к расписанному в мавританском стиле потолку. Парадная двустворчатая дверь в столовую была распахнута и вела в ту самую гостиную, где неудавшийся новый мессия излагал Рудневу свои безумные планы, а после принуждал его выстрелить в друга. Теперь там деловито перемещались люди в военной форме и в штатском, а на полу лежало несколько тел, прикрытых сорванными с окон портьерами. Увидев трупы, Дмитрий Николаевич вздрогнул и отвёл глаза, а Белецкий поспешил прикрыть двери.

Виктор Леонидович уселся во главе стола и повелительным жестом пригласил присаживаться остальных.

– Мне стоит начать с событий в литерном, – принялся рассказывать он. – Покуда мы, господа, с вами обсуждали положение дел, славный господин Рокотов, как вы помните, ушёл чаёвничать с проводником. Глаз у старого лиса намётанный, и почуял он в проводнике второе дно.

– Ага-сь! – самодовольно подтвердил филёр. – Сразу мне ентот тип фальшивым показался. А как заприметил я, что он кодысь сахарок-то мешает, ложечкой о стакан не брямкаеть, да руки после уборной с мылою моеть, так окончательно заподозрил, что никакой он не проводник, а из благородных.

– Он и мне тоже на офицера показался похожим, – припомнил Дмитрий Николаевич.

– То-то и оно-с! – важно поднял верх указательный палец Рокотов и спросил у Виктора Леонидовича: – Уж можно-с, ваше превосходительство, я сам расскажу, как там дело-то было? – получив дозволение, лучший агент «Летучего отряда» продолжил. – В общем, почуял я, что нечисто тут как-то и решил проследить. Попросился я пустить меня в лакейское купе. Дескать, прилягу на полчасика, вздремну, покеда генерал мой с господами совет держит. Умаялся, мол, на службе своей собачей, вторые сутки без сна, мочи нет. Проводник порадовался, что я от него отвязался, купе мне открыл и даже одеялу с подушкой выделил. Я вроде как улёгся, а сам шасть в проход и за титаном схоронился. Гляжу, проводник подзывает к себе охрану – те аж во фрунт перед ним тянуться – и давай их инструктировать… Я, господа, извольте-с знать, по губам читать умею… Короче говоря, понял я, что ни вам, ни их превосходительству до великой нашей столицы доехать не уготовано. Ладно, думаю! Мы тоже театру играть сподручные! Как отпустил проводник служивых, я взял да изобразил, что крадуся тайно мимо егойной каморы с револьверою в руке. Шу-умно так изобразил. Нарочно, стало быть. Проводник меня, ясно дело, заметил и хвать за пищик. «А что, мать твою, сукин ты сын, здесь делаешь?» – шипит. Я полный и безмерный испуг изображаю. В ноги ему кинулся, слёзы по щекам тру. «Пощадите! – причитаю. – Чёрт попутал! На барыш повёлся!» Ну, и излагаю ему вымыселку, что, де, нанял меня один купчина, коего жену мой генерал в известном смысле попользовал. И пообещал мне тот торговый человек аж цельную тыщу рублёв, коли я блудодея порешу. Гляжу, проводник заинтересовался повестью моей и давай меня испытывать тем, значит, способом, которым в цирковых балаганах морочилы разные барышень во сне танцевать принудивают, будто те с кавалером, али солидных господ в экстазеции склоняют петухом орать.

– Вы про гипноз говорите? – поражённо спросил Руднев.

– Знамо дело, – подтвердил филёр, – оно и есть гипнозное убеждение.

– Как же вы поняли, что проводник вас гипнотизирует? – засомневался в откровениях Рокотова Дмитрий Николаевич.

– Велика хитрость! – хмыкнул лучший агент «Летучего отряда», вынул из кармана простенькие часы на цепочке и качнул перед лицом Руднева.

– Рокотов! – рявкнул Виктор Леонидович. – Не смей!

– Да, я что, я так… – вроде как сконфуженно стал оправдываться филёр, пряча часы, однако глаза его при этом весело поблёскивали. – Я, господа-с, сам малёк в этих фокусах поднаторелый…

– Он совсем не «малёк», – предупредил друзей их превосходительство. – Рокотов искусством гипноза владеет в совершенстве.

– Так ведь исключительно для служебного дела применяем-с, – захихикал Рокотов.

Виктор Леонидович махнул на него рукой.

– Ты давай не отвлекайся, а рассказывай, раз взялся.

– Так я и сказываю-с, – вернулся к прерванному повествованию агент. – Принялся, как я ужо доложил, проводник меня взглядом мариновать, а я ему в противопоставление своё, значит, старание. Ну, и поверил он в мою фантасмагорию и в то, что умишко я имею куцый. Порадовался он этакой оказии и решил моими руками дельце кровавое обстряпать. Я, говорит, тебе ещё три тыщи заплачу, если ты не только что генерала угробишь, но и двух пассажиров, что в салон-вагоне едут. Я, понятно, сперва сомнения пьесил, а опосля, вроде как, жадность-то трусливость превозмогла, и дал я согласие всех в салоне перестрелять. Дальше-то вы, господа, и сами в полном ведении-с. Зашёл я к вам, в их превосходительство шмальнул, потом, как вы по мне в ответку-то стрелять начали, вроде как растерялся с перепугу. Проводник уяснил, что прагма сорваться может, башибузуков евойных в бой кинул и сам в ергардах пристроился, ну, а я подсуетился малек таким манером, чтобы вы, господа-с, убёгнуть смогли. По результату баталии злодеи двоих не досчиталися, а ихнему предводителю я неприметно так ляжку прострелил, шоб лишнего не рыпался…

– Подождите, Рокотов! – снова перебил Дмитрий Николаевич. – Но как же вы решились в Виктора Леонидовича стрелять?!

– А чего тут решаться-то? – пожал плечами филёр. – Я же знал, что их превосходительство панцирь под рубахою носят. Специальный, шоб от пуль сберечься. Ничего бы им в ентом панцире не сделалося.

– Угу, – проворчал Виктор Леонидович, – Совсем ничего! Разве что ребра болят так, будто мне по ним ломовой мерин копытом шарахнул.

– Оно ж, ваше превосходительство, только у покойничков ничего не болит, – хихикнул Рокотов и тут же, придав своей наглой физиономии серьёзный вид, продолжил свой рассказ. – Ну, значит, драпанули вы, господа, в окно, их превосходительство лежит мертвяк мертвяком, а проводник простреленную конечность рукой зажимает и на оставшихся охранников орёт, де, останавливайте поезд, ловите беглецов. Тут я ему рассудительно так и заявляю, что никого нам ловить не надобно-с, и что за три обещанных мне тыщи я сбёгших без лишней суеты в самом Петрограде выслежу, поскольку являюся не кем-то, а старшим шпиком. Вот дам сейчас телеграмму, что двое злыдней – не иначе как социалисты – грохнули мого генерала и скрылися. Их в столице специальные ребятки на крючок и возьмут. И труда отследить клиентов никакого не будет, потому как нету у беглецов другого пути, кроме как до ближайшей станции дотащиться. В другие стороны-то не пролезть – болота. И ещё, говорю, подумайте, как оно ладно-то сложилося, что у нас для мёртвого генерала два убедительных душегуба имеются, бегство коих вину их в полной мере подтверждает. «А точно ли генерал убит?» – спрашивает он меня и прям так вовремя, поскольку их превосходительство к тому времени уж прочухаться должны были. И верно, наклоняюся я над ними, вроде как сердце послушать, а они глазами хлопают. Замрите, шепчу, померли вы. И прикрываю его покрывалою, точь как покойничка. Проводник, ногою своей озабоченный, проверять генерала не стал и к моему предложению прислушался. В общем, доехали мы до Петрограда, и мне пришлось спектаклю с убиенным генералом во всю либретту отыгрывать, хотя их превосходительство, ясное дело, под тихую ожили и наказали мне лично вести-с вас, господа, и из виду не выпускать. Прямо с вокзала меня к начальству на доклад определили и мытарили, ясное дело, с полным усердием. А как вопросы закончилися, в кабинет шасть этакий образиновый господин: лапищи волосатые, клычья что у кобеля, а глаза и вовсе бесовые – колору несходного. Да вы, господа, знакомство-с с ним имеете – тот самый барон-с, что вас, господин Белецкий, убаюкать пыжился. Ну, значит, сей фрукт давай меня на благонадёжность испытывать тем же макаром, что и проводник, и по итогу экзаменария вывод сделал, что подлец я первостатейный, к делу их чёрному исключительно годный. Так что и от него получил я заданию идти по вашему, господа-с, следу до самых здешних казематов, где без излишнего членовредительства схватить вас и хозяевам передать. К слову скажу, довольствие он мне назначил ого-го! Не то, что казённое жалование! Ну, да мы люди маленькие, жаловаться не приучены… Короче говоря, исполнил я всё чин чинарём. Прогулял вас, господа, до самого Лисьего замку, а заодно сюды же привел и воскресшего генерала с цельной армией, с которой он и циркачам тутошним, и напавшим на них шпионам устроил что ни на есть Кузькину мать.

На этом лучший агент «Летучего отряда» закончил своё повествование, поднялся и чопорно поклонился слушателям.

Хотя из рассказа Рокотова по всему явствовало, что человек этот, проявив недюжинную смекалку и отвагу, и впрямь сберёг от верной гибели и Руднего с Белецким, и их таинственного покровителя, а также обеспечил делу положительный финал, Дмитрий Николаевич не мог преодолеть в себе по отношению к филёру антипатию на грани ненависти за поданный револьвер и те мгновения, в течение которых рука его наводила оружие на друга.

– Что же вы, Рокотов, талант свой гипнотический из ножен не вынули, когда я едва Белецкого не пристрелил? – сухо спросил он. – Могли же вы, не вызывая подозрения, сотворить со мной ступор или, наоборот, припадок нервный. Ведь выстрелил бы я!

Лучший агент «Летучего отряда» расплылся в широкой, нарочито простоватой улыбке.

– А вот ентого, ваше высокородие, никак-с произойти не могло-с, – заявил он. – Как же бы вы-с стрельнуть-то сподобилися, коли я револьверу-то вашу, как есть, разрядил-с? Нечто бы я позволил-с человеку в умственном помрачении валыной (жарг. пистолет, револьвер) шалить-с!

Руднев смутился, устыдившись своей несправедливой обиды и неблагодарности.

– Простите меня, Рокотов. И спасибо вам за всё! – сказал он, протянув филёру руку.

Агент суетливо ответил на рукопожатие, а после, попридержав руку Дмитрия Николаевича, хитро и панибратски ему подмигнул.

– Раз вы, ваше высокородие, ко мне благодарность имеете, так я испросить осмелюсь, – елейно произнёс он. – Вещички-то, что вы в литерном оставили, я прибрал и сохранил, а покуда спасением вашего имущества занимался, заприметил среди них набор отмычек. Не иначе, как аглицкая работа! Мне такие для дела уж больно бы сподобны были, да на такое расточительство с мого жалования лет десять копить. Не откажите в милости! Подарите!

– Ах, наглец! – возмущенно воскликнул Виктор Леонидович. – Мало того, что тебе совести хватает побираться, так ты, видать, в чужих вещах рыться осмелился!

Руднев поспешил прервать поток упрёков:

– Я с радостью подарю вам отмычки, Рокотов!

Виктор Леонидович насупил брови.

– Балуете вы его, Дмитрий Николаевич! Но воля ваша, – всесильный чиновник раздражённо махнул на филёра рукой. – Вон пошёл с глаз моих!

Рокотов, нимало не смущённый, а, напротив, вполне довольный, вразвалочку продефилировал в буфетную, вышел оттуда с давешним штофом в кармане, вытянулся перед Виктором Леонидовичем во фрунт и браво щёлкнул каблуками.

– Честь имею, ваше превосходительство! – звонко отчеканил он, а потом фамильярно добавил. – Если понадоблюся, Виктор Леонидыч, так я на кухне буду, харчи пошукаю.

Едва лучший агент «Летучего отряда» скрылся за дверью, их превосходительство убрал с лица суровое выражение и рассмеялся.

– Ведь какой пройдоха! Но за ловкость его и верность всё простить можно! – чиновник снова посерьёзнел. – В принципе, Рокотов всё вам рассказал. Мне остается добавить, что к тому моменту, как вы высадились на Лисьем Мысу, я со своими людьми был у стен замка. Нам было известно, что заговорщики поджидают вас, но я принял решение не вмешиваться до последнего, чтобы дать вам возможность выяснить всё это гнилое дело до конца. Появление же Шлау было для нас такой же неожиданностью, как и для вас! Оно существенно повышало степень вашего риска, но нам бы не удалось повязать его банду без лишнего шума, который наверняка бы спугнул заговорщиков. Поэтому мы позволили им действовать по своему плану и просто следили за ними. Рокотов тоже не знал про Шлау, но он обеспечивал беспрепятственный проход в замок для наших людей, так что и для шайки Шлау путь оказался открытым. В конце концов, Шлау со своими головорезами ворвался в гостиную, где вы коротали время в обществе Вер-Вольфа и его соратников, и напал на заговорщиков. Он собственноручно застрелил Вер-Вольфа, а после его люди начали отстреливать остальных. Тут уж и мы вмешались. По итогу бандиты были нами полностью обезврежены, а Шлау схвачен. Из заговорщиков уцелел лишь один – барон фон Клебек. Этот мерзавец умудрился каким-то образом сбежать. Я пустил по его следу погоню. Бог даст, поймаем.

– Шлау пришёл за оружием Вер-Вольфа? – спросил Руднев, когда Виктор Леонидович замолчал.

– Думаю, да, – ответил чиновник. – Но допросить его я ещё не успел. Предлагаю нам сделать это вместе, не откладывая.

Предложение было принято, и через пять минут под конвоем четырех военных в столовую ввели закованного в наручники предателя.