Ютенштайн по-хозяйски уселся в кресло и закинул ногу на ногу. Барон пододвинул стул, развернув спинкой вперёд, с дурашливо развязным видом уселся на него верхом и принялся фальшиво насвистывать мотив скабрёзной песенки. Остальные выстроились за спиной аптекаря с видом суровых инквизиторов, а лучший агент «Летучего отряда» застыл в дверях подле своих бойцов.

Руднев вгляделся в лицо сидевшего перед ним в кресле человека, и снова, как когда-то в допросной камере Бутырки, черты лица Ютенштайна расплылись словно в мареве или болезненном бреду.

Дмитрий Николаевич прикрыл глаза и забормотал:

– О, всеблагий отче Николае, пастырю и учителю всех верою притекающих к твоему заступлению, и теплою молитвою тебя призывающих, скоро потщися, и избави Христово стадо от волков губящих е…

Барон в голос расхохотался. Ютенштайн сделал негодующий жест в адрес Птолемея Вольфовича.

– Ведите себя пристойно, господин барон! – презрительно обронил он. – Потребность в молитве нужно уважать! – и уже обращаясь к Рудневу, милостиво дозволил: – Продолжайте, Дмитрий Николаевич, не стесняйтесь!

Все эти несколько секунд, покуда аптекарь говорил, Руднев не сводил с заговорщика взгляд, смотря через полусомкнутые веки, изо всех сил заставляя себя не обращать внимания на бесцветный голос Ютенштайна, а сосредоточиться лишь на почти забытых словах молитвы к небесному покровителю отца. Это сосредоточение на святом слове помогло! Неуловимый лик дрогнул. На короткое мгновенье сидящий перед Дмитрием Николаевичем человек обрёл свой истинный облик, тот самый, который Руднев и ожидал увидеть.

– Добрый вечер, господин профессор, – произнёс Дмитрий Николаевич. – Признаюсь, я удивлён нашей встрече, ведь мне недавно сообщили, что вы будто бы скончались.

Вновь утративший чёткость черт глава Капитула удивлённо приподнял брови.

– Вы, Дмитрий Николаевич, первый из непосвящённых, кто догадался, – всё так же неспешно произнёс он.

– Я, по крайней мере, второй, – возразил Руднев. – Первым был надворный советник Фролов, которого вы сделали калекой, заставив выстрелить в самого себя, а перед тем – организовать ваш побег. На больничной койке он смог написать записку, где назвал вас «крещёным». Так уголовные называют того, кто поменялся личностью с другим заключённым. Вы, Курт Адлерович, говоря тюремным жаргоном, перекрестились в аптекаря Ютенштайна, но сделали это ещё до ареста, а уже в тюрьме ваши сообщники помогали вам поддерживать легенду, вплоть до подмены личных писем. Так?

– Так, – охотно подтвердил разоблачённый Вер-Вольф, черты которого теперь сделались чёткими, совпадающими с прошлогодней фотографией философского факультета – умное надменное лицо с высоким благородным лбом и холодным пристальным взглядом.

– Вы поменялись местами накануне ареста, – высказал предположение Руднев. – Потом в газетах появился его портрет, подписанный вашим именем. Портрета же мнимого Ютенштайна, как, впрочем, и этих господ, – Дмитрий Николаевич кивнул на молчаливых сподвижников Вер-Вольфа, – в прессе не напечатали… Это вы, господин барон, устроили всю эту газетную чехарду?

Фон Клебек отвесил Рудневу шутовской поклон.

– Масштабненько получилось, а, Руднев? – осклабился он.

Дмитрий Николаевич пожал плечами:

– Так себе! По мне, пошловато… Но в этом и состоял замысел, не так ли?

– Вы правы, – согласился Вер-Вольф, взмахом руки останавливая барона, готового кинуться на защиту своего предприятия. – Как гова́ривают французы, и вторит им наш литературный колос: «Pire ca va, mieux ca est!»94 Организуй мы всё тоньше и с большим вкусом, история бы померкла на фоне фронтовых сводок.

– А вам было нужно, чтобы публикации заметили, – продолжил рассуждать Руднев. – Чтобы спецслужбы кинулись разоблачать мнимый заговор и остались бы в дураках, а настоящий заговор пребывал бы в тени.

– И это тоже, – кивнул профессор. – Но была и ещё одна цель. Мы проводили эксперимент. Опробовали технологию массового воздействия на сознание обывателей.

– И как? – поинтересовался Руднев.

Курт Адлерович поморщился и бросил на фон Клебека презрительный взгляд.

– В целом всё прошло неплохо, но из-за глупой самоуверенности некоторых из нас, мы едва не провалили всё дело.

– Барону не хватило таланта внушения, чтобы как следует замести следы? – невинно спросил Руднев. – Так же, как и с Остроградским, перед которым Птолемей Вольфович имел неосторожность бравировать участием в заговоре, а после не смог отбить дипломату память?

Птолемей Вольфович зло оскалился. Обнажившиеся уродливые клыки сделали его и впрямь похожим на вурдалака.

– Сейчас ты узнаешь, сколько во мне таланта… – прорычал он, но глава Капитула осадил оскорблённого сподвижника.

– Уймитесь, Птолемей Вольфович! Дайте господину Рудневу пощеголять своей сообразительностью! Он, надо признать, демонстрирует похвальную смекалку… О чём вы ещё догадались, Дмитрий Николаевич?

– Я догадался, что вы, профессор, обладая врождённым даром внушения, собрали себе подобных уникумов для того, чтобы с их помощью осуществить некий антигосударственный заговор. Вы задумали убить царя с помощью какого-то неведомого оружия, которое, скорее всего, входит в число тех изобретений, что были заявлены на вашу премию. Вы прячете его в подвалах замка.

– Это всё? – выждав паузу, спросил Вер-Вольф.

– А разве мало? – ответил вопросом на вопрос Руднев.

– Я ожидал, что вы развлечёте нас какой-нибудь захватывающей повестью. При нашей последней встрече в Бутырке вы проявили недюжинный сочинительский талант. Должен признаться, что был буквально ошеломлён!

– Что же вас так ошеломило? – спросил Руднев.

Вер-Вольф усмехнулся.

– То, что было истиной в вашем рассказе… Видите ли, дорогой мой Дмитрий Николаевич, я могу читать людей словно книгу, и точно знаю, когда они врут, а когда говорят правду. Что до вас, так вы и вовсе – букварь. Единственным фактом, который вы тогда не выдумали, было предательство старины Шлау… Оно очень расстроило меня… А ещё больше меня раздосадовала необходимость менять хорошо продуманный план и импровизировать…

– Да уж! – усмехнулся Руднев. – Импровизация очевидно не является сильной стороной вашей организации! Фролов выжил и узнал вас в Ютенштайне. Убийство Шлау в Разумовском клубе сорвалось, да ещё кто-то, очевидно, из этих господ, оставил на месте покушения крайне нужную вам вещицу, ради которой вы перевернули мой дом, похитили улики из хранилища, заявились к старику-букинисту, да ещё и про Лисий замок и волчий след сболтнули. Грубая работа!

– Не такая уж грубая, если вы здесь, – невозмутимо возразил глава Капитула. – Я же говорю, Дмитрий Николаевич, вы букварь! Разгадать ваш ход мыслей крайне просто! Немного хлебных крошек на тропе, и вы уже бежите по следу с бесшабашным азартом спаниеля, неся в зубах то, что мне нужно. Отдайте кольцо!

– Его у меня нет, – развёл руками Руднев.

Лик Вер-Вольфа снова сделался зыбким.

– Оно у вашего товарища? – профессор перевёл потяжелевший взгляд на Белецкого.

Тут вскочил барон и вышел вперёд. Лицо его, и без того лишённое всякой привлекательности черт, сделалось вовсе неприятным: толстые влажные губы шевелились, будто шепча что-то, глаза смотрели с глумливой бесчеловечной жестокостью.

Фон Клебек приблизился к Белецкому вплотную и повёл рукой перед его лицом. Белецкий, не моргая, следил за движением волосатой длани. Потом Птолемей Вольфович звонко щёлкнул пальцами и приказал:

– Отдай!

Белецкий, двигаясь медленно и как-то механически, расстегнул верхние пуговицы на рубашке и снял с шеи шнурок, на котором весело то самое кольцо, что поранило помощника начальника московского сыска. Белецкий протянул кольцо барону. Тот взял его, прочёл надпись внутри ободка, а после приложил волосатую пятерню ко лбу Белецкого.

– Баю-бай! – пропел он и, отняв руку от головы Белецкого, снова щёлкнул пальцами.

Белецкий медленно осел на пол и остался лежать ничком.

– Вуаля! – самодовольно заявил барон и передал кольцо Вер-Вольфу.

Тот придирчиво осмотрел его и поморщился.

– Вы забыли, профессор, что спаниели имеют привычку грызть то, что попадает им в зубы, – со злорадством заметил Руднев.

Курт Адлерович усмехнулся и бросил кольцо в камин.

– Не беспокойтесь, у меня найдётся дубликат, – заверил он Дмитрия Николаевича.

Проследив глазами за взметнувшимся и осевшем облачком пепла, Руднев спросил.

– Что же вам было от меня нужно, если не кольцо?

– Мне нужен ваш талант, – охотно ответил глава Капитула.

– Мой талант?

– Да, Руднев! Ваш талант художника. Мне нравится ваш романтический стиль. Он вполне подходит.

– Подходит для чего?

– О, Дмитрий Николаевич! Вам уготована роль современного апостола Луки. Вы станете писать лики нового мессии и новых святых. Русским мужикам нужны картинки, потому как они неграмотные.

– Уж не себя ли вы возомнили мессией, профессор?

Руднев надеялся, что в голосе его слышится насмешка, хотя, по правде говоря, ему было не до смеха. От безумного заявления Вер-Вольфа по спине у него пробежал мороз, а кроме этого, его очень беспокоил Белецкий, продолжавший лежать абсолютно неподвижно. Дмитрий Николаевич надеялся, что его друг лишь прикидывается спящим, но не исключал и того, что барон впрямь усыпил его, если вовсе не убил.

– Почему же «возомнил»? – пожал плечами Курт Адлерович. – Взгляните на определение мессии не с христианской, а общефилософской точки зрения.

– Вы намереваетесь избавить человечество от глобального зла?

– Да!

– И как же вы это сделаете? Убьёте императора? Так уже пробовали до вас. Не получилось!..

Вер-Вольф повелительно махнул рукой, обрывая слова Руднева.

– Руднев, вам незачем пытаться провоцировать меня на откровенность, я сам вам всё расскажу. Как Христос не оставил в неведении Луку… Я никого не собираюсь убивать. Бог наделил меня способностью менять мир бескровными методами…

– А как же Рогдай, Вяземский, Фролов, Ютенштайн, журналисты? – перебил Дмитрий Николаевич.

– Что значит смерть нескольких людей, если это поможет остановить войну и предотвратить новые войны?.. Выслушайте, Руднев. Вам же интересно… Вы верно угадали, я с детства был наделён особым даром, который развивал и совершенствовал, но, по большому счёту, считал достойным лишь циркового балагана. Моё отношение к нему поменялось тогда, когда, объявив свою премию, я понял, что даже самые светлые умы не способны придумать ничего более оригинального, чем новое приспособление для убийства или защиты от такового. Вы читали Гегеля? В его диалектике есть принцип перехода количественных изменений в качественные. Я понял, что могу реализовать качественные изменения социума, не дожидаясь, покуда до этого дозреет наука, техника, политика, закон. Все эти достижения цивилизации не обеспечивают разумности и целесообразности поведения каждого человека, поэтому конфликты, насилие, войны – всё это неискоренимо. Я же способен исправить социальные уродства, управляя человеческой волей.

– Сколько бы у вас ни было сподвижников, наделённых даром внушения, ваших сил не хватит, чтобы залезть в голову всем и каждому! – снова перебил Руднев.

– Конечно! – согласился глава Капитула. – Но это и не нужно! В голову залезет идея! Новая религия, очень похожая на старую. С теми же идеями гуманизма, равенства пред богом и всеобщей любовью.

– У любой религии есть отступники!

– Мы сможем наставить их на путь истинный.

– Как же вы всё это планируете реализовать?

– Я уже почти реализовал! Как вы и предположили, я собрал сподвижников, подобных себе, и просто адептов новой идеи, внедрённых во все институты государственной власти и во все слои населения. В частности, барон фон Клебек активно мне в этом помог… Вы, Дмитрий Николаевич, даже представить себе не можете, сколько нас! Имя нам легион!.. Впрочем, формирование армии последователей было начальным этапом моего предприятия. Дальше следовало осуществить моё обожествление. Проще всего сыграть бога по старому, всем хорошо известному сценарию, то есть совершить несколько чудес, а главное, умереть и воскреснуть. Тут очень кстати подвернулся этот провизоришка Альберт Ютенштайн. Он подал заявку на мою премию. Какое-то там снадобье предлагал из хлебной плесени… Penicillium glaucum, если правильно помню… Якобы эта дрянь спасает от гнойных ран и холеры. Чудак!.. Он был чрезвычайно похож на меня внешне, словно брат. Бывают такие необъяснимые сходства, знаете ли… Ютенштайн был счастлив вступить в наши ряды и в меру своих скромных способностей послужить великой цели. В нужный момент он занял моё место, считая, что тем самым даёт мне возможность избежать заточения и перейти на конспиративное положение. На самом деле ему предстояло сыграть мою смерть, чтобы позже я смог воскреснуть. Не поверите, но мне его даже жаль! Забавный был человек, помешанный на своём средневековом предке. Мечтал воссоздать его снадобья и хитроумные изобретения для нужд современной медицины.

– Средневековый Ютенштайн был создателем ядов, – заметил Руднев.

– Да, эта страница в биографии пращура очень тяготила нашего аптекаря, так что он развернул бурную деятельность по восстановлению репутации Клауса Ютенштайна как талантливого фармацевта, значительно опередившего своё время. Он начал искать дальних родственников и писать историкам. Его активность нарушала мои планы. Ютенштайн должен был подменить меня и исчезнуть, так чтобы о нём никто не вспоминал. Поэтому я вмешался и предложил ему скупить и уничтожить все книги, где его предок упоминался в негативном ключе. Букинистическая охота засадила моего двойника за каталоги и библиотечные картотеки, сделав его практически невидимкой. Итак, моё воскрешение может произойти в любой момент, но бог становится богом лишь после того, как его таковым признают, желательно кто-то авторитетный. В моём случае моя божественная сущность будет объявлена государем и членами царской фамилии, а также сотней сановников и вельмож, приглашенных на ближайшие торжества в Петергоф. Там в Александрии на них на всех снизойдёт благодать и великое знание, которое по мере необходимости будет посещать их и в будущем.

– Благодать станет исходить от игрального стола цесаревича? – спросил Дмитрий Николаевич.

Вер-Вольф одобрительно улыбнулся.

– Вы продолжаете восхищать меня своей прозорливостью, господин Руднев! Именно от него!.. С благодатью опять же помогла моя премия. Один захолустный инженер придумал интересное устройство… К сожалению, бедняга помешался: сжёг все свои записи и выкинулся в окно… Вы, Дмитрий Николаевич, слышали когда-нибудь о Летучих Голландцах? Не о сказочных, а о настоящих? Моряки так называют корабли, которые обнаруживаются в открытом море без повреждений и без команды. Ни одного человека, ни одного трупа, ни следов бедствия, ни следов боя. Мистика! Недавно учёные предположили, что причина исчезновения людей кроется в звуках, издаваемых морем. Огромные водяные массы и подводные течения создают звуки столь низкие, что человеческое ухо их не различает, но на человеческую психику они влияют катастрофически и заставляют людей бросаться в море на верную гибель. Эксперименты на крысах и на пациентах психиатрической больницы подтвердили, что сверхнизкие звуковые частоты способны вызывать панику, подавлять волю и даже убить. Изобретённая упомянутым мной инженером машина, та самая, которую вы видели в подвале, представляет собой звуковое оружие, воздействующее на врага звуками низкой частоты. Принцип её работы простой. Огромная пластина опускается в море и улавливает подводную низкочастотную вибрацию. Эти колебания попадают в электрический контур и беспроводным телеграфом предаются на приемник с огромной мембраной, воспроизводящей низкий звук. Как вы уже, наверное, догадались, приёмник вмонтирован в игральный стол.

– Вы же сказали, что не собираетесь убивать царя?

– Не собираюсь! Звук не убивает. Он лишает воли и делает человека абсолютно податливым для внушения. Мы запустим машину здесь. В Александрии в нужный момент наши сподвижники с помощью ключей, – профессор кивнул на камин, куда до этого выбросил кольцо, – запустят приемник, и тогда все присутствующие в зале услышат глас Господа, в роли которого выступлю я, защищённый от звука специальным шлемом… Согласитесь, любое чудо видится банальным, если знаешь его подноготную?

– Наступает время, в которое все, находящиеся в могилах, услышат глас Сына Божьего и выйдут… – процитировал Дмитрий Николаевич.

– Вы нашли достойную параллель, – похвалил Вер-Вольф.

– Не я, – возразил Руднев, – её нашёл убитый вами агент Рогдай. Он отметил это место в евангелии, вероятно, желая оставить подсказку своим товарищам. Ваши гипнотические фокусы, профессор, всё-таки дают сбой, и ваши жертвы выходят из-под влияния, пусть и не до конца, но в достаточной мере, чтобы оказать вам сопротивление.

– Вам придется признать, Дмитрий Николаевич, что все, кто оказал мне сопротивление или сглупил и решил пойти против меня, мертвы.

– Не все!

Не успев договорить, Дмитрий Николаевич пожалел о своих словах, а главное, о том, что позволил прорваться на поверхность сознания подспудной мысли, которую он держал в голове с момента их с Белецким поимки, но старательно загонял поглубже, ведя занимательную беседу с главой Капитула.

– Вы так думаете? – размерено произнёс Курт Адлерович и, слегка подавшись вперёд, впился в Дмитрия Николаевича холодным пронизывающим взглядом.

Чопорный профессор снова превратился в невзрачного аптекаря, и его лицо приобрело до болезненности напряжённо выражение.

– О чём вы думаете, Руднев? – Дмитрию Николаевичу казалось, что требовательный голос, который он слышит, звучит у него в голове, а не принадлежит сидящему перед ним собеседнику. – О ком вы думаете?

Руднев думал о Шлау и его банде головорезов, пробивавшихся в этот момент через несметное количество запоров Лисьего замка. Каждую секунду он ожидал появления незваных гостей, которое пусть и не спасло бы их с Белецким наверняка, но точно бы внесло сумятицу, дающую возможность друзьям попытаться вырваться из роли пленников.

Дмитрий Николаевич, как уже делал давеча, прикрыл глаза и забормотал молитву, изо всех сил пытаясь таким образом вытеснить из головы повелительный голос.

– Довольно, Руднев! – резкий, словно удар хлыста, приказ парализовал Дмитрия Николаевича и сковал его язык. – Я не терплю неповиновения!

Руднев продолжал сопротивляться. Неспособный произнести ни слова, он принялся было твердить молитву в уме, но уже не мог припомнить её слов. Невероятным усилием воли он попытался найти иной предмет для сосредоточения, и память отчего-то подсунула ему пошлый стишок, которому втихаря от взрослых обучил Митеньку Руднева охочий до шалопайских проделок сорванец Павлуша Вяземский:

«Княжна Мери на балу,

Лишь разок дала в углу:

Дипломату с Альбиона,

Кавалеру де`Бульону,

И корнету Гришке,

И лакею Тишке!»

– Вы, Руднев, глупее, чем я думал! – разочарованный голос Вер-Вольфа снова ворвался в сознание Дмитрия Николаевича, разбив на тысячу частей хрустальное воспоминание, в котором двое шкодливых мальчишек, спрятавшись на сеновале, хором распевали непристойную частушку и от души над ней хохотали. – Придётся преподать вам урок…

Вслед за этими словами Руднев почувствовал, будто его со всего маха ударили под дых. Переломившись пополам и задохнувшись от яростной боли, он повалился на колени, не в силах даже закричать и лишь хватая воздух перекошенным ртом.

– Я бы мог просто заставить вас ответить мне, Руднев, – невозмутимо глядя на корчившегося у его ног Дмитрия Николаевича, объяснил профессор, – но мне хочется, чтобы вы до конца поняли, с чем имеете дело и более уже не пытались упорствовать. Вы в моей власти. Захочу, и сердце ваше остановится…

Через пелену мучительной боли Дмитрий Николаевич ощутил, как в груди у него зародился очаг жгучего холода, от которого поползли стылые щупальца, постепенно подбиравшиеся к его тяжело бьющемуся сердцу. Рудневу показалось, что ещё мгновение, и он умрёт, но могильная стужа в груди так же внезапно исчезла, как и появилась.

– Вы в моей власти, – повторил глава Капитула и кивнул стоявшему в дверях Рокотову. – Верните ему оружие.

Лучший агент «Летучего отряда» мерзопакостно хихикнул, положил на пол револьвер Руднева и ногой подпихнул его пленнику.

– Извольте-с… – прогнусавил он.

– Возьмите, – приказал Вер-Вольф.

Неспособный сопротивляться Руднев повиновался.

– Встаньте.

Дмитрий Николаевич, по-прежнему мучимый болью, с трудом поднялся на ноги.

– Пристрелите его, – Курт Адлерович указал на Белецкого, который всё это время продолжал лежать на полу, не подавая никаких признаков жизни.

Будто со стороны Руднев увидел, как рука его поднимается, наводя ствол револьвера в голову Белецкому. В глубине его замутнённого сознания, словно попавшая в силок птица, заметалась паника. Смятение и неприятие происходящего были столь сильны, что на мгновение к нему вернулась способность владеть собой, и он отвёл руку.

– Я велел вам пристрелить его, – настойчивый ровный голос заполнил собой вселенную, и лишь где-то в самом дальнем её уголке продолжала биться и не сдаваться непокорённая до конца воля.

Рука снова поднялась. Палец привычно лёг на курок. Грохнул выстрел.

Боль и морок разом отпустили Дмитрия Николаевича, и прежде, чем он успел ужаснуться содеянному, что-то навроде кувалды врезалось ему в челюсть. Мир в глазах Руднева вспыхнул залпом парадного фейерверка и в одно мгновение погас.