Лисий Замок представлял собой несуразное сооружение, декоративное назначение которого сквозило во всём его облике.
Нелепая цитадель являлась эксцентричным подарком графа Панина его воспитаннику – цесаревичу Павлу Петровичу, с юных лет бредившему госпитальерами. Воспитатель находил в этом увлечении благородную тягу мальчика к идеям Просвещения, которую решил поддержать, уговорив царственную мать построить для десятилетнего наследника нечто вроде мальтийского форта Сант-Анджело. Панин сам разработал проект будущей крепости и выбрал для неё место близь грозных Кронштадтских фортов на небольшом живописном мысу, прозванном Лисьим Носом. По задумке воспитателя крепость должна была получить название Сант-Пауль, но как-то само собой за фортом закрепилось название Лисьего Замка.
На своего предтечу – форт Сант-Анджело – Лисий Замок походил лишь в своём основании, которое, впрочем, из-за несопоставимых размеров смотрелось не столько мощным, сколько незавершённым. Сложенные из гранитных глыб гладкие стены практически без окон и бойниц сходились под тупыми углами, формируя собой неправильный многогранник, форма которого, по всей видимости должна была создавать эффект перспективы, но на деле лишь озадачивала своей бессмысленностью. На этом омываемом водами залива постаменте возвышалась единственная и ещё более куцая башня, напоминающая собой шахматную ладью, но несколько более приземистую и мало сочетавшуюся с резкими формами угловатого основания. Башню венчал многометровый бронзовый шпиль, позеленевший от времени и солёных балтийских ветров. На острие шпиля, как и на Петропавловском соборе, крепился флюгер в виде ангела, но вместо креста крылатое создание обнимало витиеватую монограмму будущего Всероссийского самодержца и Великого магистра Мальтийского ордена.
Затейливый подарок воспитателя оказался не только невзрачным, но и несчастливым. Отправившись в него первый раз из Петергофа через залив, Павел чуть не утонул, сорвавшись с вантов в воду и едва не угодив под киль. Наследника чудом спасли ценой жизни одного из матросов. Впечатлительный и суеверный отрок проникся к шутейной крепости отвращением и более ни разу не решился её посетить.
Долгое время Лисий Замок переходил из рук в руки, меняя своих хозяев и предназначение. Его то использовали для забав, то для военных и навигационных нужд, но ни в одной из этих ипостасей миниатюрное подобие мальтийской цитадели долго не удерживалось, покуда в середине девятнадцатого века замок не отошёл в ведение Санкт-Петербургского Императорского университета. Сперва там организовали обсерваторию, а после Лисий Замок превратился в загородную резиденцию для выездных научных советов, камерных официальных встреч и тому подобного. Здесь же собирались всевозможные кружки и общества, особенно те, что имели историческую подноготную, поскольку непростая судьба и несколько мистический флёр этого сооружения создавали в нём исключительно благотворную атмосферу для погружения в мутную пучину времён и воскрешения духов давно почивших героев, тиранов и мудрецов.
Лисий Замок предстал перед друзьями мрачным гнетущим сгустком темноты, не то что пустынным, но даже и несообразным предположению, что в этих стенах, помимо печальных бестелесных призраков, могут встретиться живые люди.
Осторожно обойдя миниатюрную цитадель кругом, они убедились, что все окна, имевшиеся исключительно на стороне залива, темны, а на кованных воротах, ведущих, как им было известно по схемам инженера Кизилова, в анфиладу глухих внутренних дворов, весел внушительных размеров замок.
– Похоже, там никого нет, – прошептал Белецкий, не смея, однако, выходить из-под прикрытия густой тени. – Может, нам нет смысла искать катакомбы, а просто пробраться внутрь через какое-нибудь окно?
– Белецкий, тут такие окна, что в них и кошка застрянет, если только она до них доберётся! – возразил Руднев. – Да и потом, не стали бы заговорщики свою машину размещать в залах, где собираются всякие чудаки из научных кружков. Если в Лисьем Замке и впрямь скрывают какое-то адово устройство, то его должны прятать от людских глаз. Подземелья подходят для этого как нельзя лучше.
Но Белецкий не согласился.
– Насчёт соображений секретности вы, Дмитрий Николаевич, конечно, правы, но меня смущает шпиль. Если речь о беспроводном телеграфе, он должен быть частью конструкции… Я мало в этом разбираюсь, но читал, что Фессендену для его эксперимента по беспроводной передаче голоса пришлось присоединить к альтернатору Александорсона93 антенну высотой в шестьдесят саженей…
Руднев уже было намеревался прервать лекцию, из которой мало что понял, но его опередили.
По дороге, ведущей к замку со стороны дач, послышался рык автомобильного мотора. Среди жиденького перелеска, отделявшего берег от посёлка, замелькал желтоватый свет фар.
Друзья нырнули в глухие заросли и, притаившись, стали ожидать развития событий.
Вскоре к воротам подъехал грузовик военного типа. Из его кузова высыпало человек десять – крепкие мужики того вида, что наиболее характерен для завсегдатаев нехороших мест и бандитских окраин. Громилы рассредоточились подле автомобиля и закурили.
– А ну, гаси цигарки! – шикнул на них соскочивший с подножки верзила, очевидно старший в этой кодле.
Гайменики неохотно подчинились и теперь стояли без дела, тихо и угрюмо переругиваясь.
Вслед за главарём из кабины вылез ещё один человек, в котором Руднев и Белецкий узнали профессора Шлау.
– Велите им заткнуться и приступайте к делу, – резко приказал он главарю и злобно процедил по-немецки. – Вот шваль!
Верзила влепил подзатыльник стоявшему рядом громщику и, пересыпая свою речь отборной матерной бранью, приглушённо зарычал.
– Сказано вам, сукины дети, зекст (жарг. тихо)! Чтобы ни звука! Эй, Шкандыба! Чего стоишь! Давай ужо!
От группы лихих людей отделился хромой низкорослый здоровяк. Могучие плечи, маленькая голова, сутулая спина и непропорционально длинные руки делали его похожим на гориллу.
Шкандыба подошёл к воротам, ухватил за скобу и напряг свои саженные плечи. Раздался скрежет, затем брякнул сорванный с петель замок.
Смотреть продолжение спектакля Руднев с Белецким сочли излишним и, двигаясь беззвучно, отступили к берегу. Теперь выбирать путь для проникновения в цитадель им не приходилось.
– Пять минут назад я молил бога, чтобы в замке никого не было, а теперь предпочёл бы, чтобы там оказался взвод вооружённых заговорщиков, – проговорил Белецкий, когда никто из банды Шлау уже не мог их услышать. – Пусть бы эти пауки перегрызли друг друга! Дмитрий Николаевич, что мы будем делать, если Шлау со своей сворой доберётся до оружия? Он же наверняка собирается вывезти его и передать немцам! Как мы вдвоём сможем ему помешать?
– Давай пока сосредоточимся на том, чтобы найти оружие раньше Шлау. По крайней мере, мы теперь точно знаем, что оно в замке.
Руководствуясь схемой инженера Кизилова, они пробрались к самой воде и после непродолжительного поиска наткнулись на цепочку неприметных с берега гротов. Методично обследуя их один за другим, они нашли тот, в глубине которого оказалась небольшая обитая железом дверь.
Руднев осветил фонариком замочную скважину, поковырял в ней поднятой с земли щепкой и показал Белецкому.
– Дверью пользуются. Видишь? Замок смазан, – сказал он и посетовал. – Эх! В литерном остался такой замечательный набор отмычек!
Белецкий, считавший исключительно вульгарным умение Руднева пользоваться воровским инструментом, негодующе фыркнул и отстранил Дмитрия Николаевича. Он простукал дверное полотно, обмотал руку полой бушлата и резко без замаха ударил кулаком на дюйм выше замочной скважины. В двери что-то хрустнуло. Белецкий ударил ещё раз, навалился на дверь плечом, и та распахнулась под его нажимом.
– Добро пожаловать в Тартар! – прошептал Белецкий и, пригнувшись, первым шагнул под низкие своды уходящего вглубь тёмного коридора.
Друзьям казалось, что они бродят по подземельям целую вечность и уже никогда не смогут выбраться из этого сырого каменного плена. Схема инженера Кизилова была точна лишь местами, в остальном же им приходилось ориентироваться на интуицию и малоприметные следы того, что катакомбы действительно не были заброшены. Несколько раз они обнаруживали на полу жжённые спички, наткнулись на оброненную рабочую рукавицу, а в одном из переходов заметили свежие царапины на стене и валяющуюся под ними покорёженную жестяную ленту, которой скрепляют ящики с тяжёлым или хрупким грузом.
Наконец они оказались в коротком коридоре, оканчивающимся двумя лестницами, одна из которых вела наверх, а вторая вниз.
– Мы должно быть под башней, – сказал Руднев, сверившись со схемой. – Но ход вниз тут не указан.
– Возможно, полвека назад его и не было, – предположил Белецкий.
Он внимательно осмотрел стены и ведущие вниз ступени.
– Смотрите, здесь обновлённая кладка, – Белецкий указал на ряд гранитных плит у самых его ног. – Думаю, во времена инженера Кизилова лестница вниз была завалена, а после проход обнаружили и восстановили. Ну, что, Дмитрий Николаевич? Куда идём, вверх или вниз?
– Вниз, – принял решение Руднев. – Это последняя неосмотренная нами часть подземелья.
– Вы всё-таки продолжаете настаивать на том, что оружие скрыто где-то здесь? А вдруг вы ошибаетесь! И пока мы тут бродим, Шлау со своими головорезами уже грузит его в автомобиль!
– Даже если я ошибаюсь, быстро они не погрузят. Не случайно же профессор прихватил с собой столько помощников!
– Так может, он собрал армию, потому что считал, что придётся брать трофей с боем! – проворчал Белецкий, спускаясь по крутым ступеням вслед за Дмитрием Николаевичем. – И ведь умудряется Шлау найти общий язык с этаким отребьем! Вон, и Ванька Бешеный ему словно пёс служил! А ведь этот тип был убийцей-садистом, да ещё и с даром внушения!
Руднев остановился, да так внезапно, что Белецкий едва не налетел на него.
– Was ist passiert? (нем. Что случилось?) – шёпотом спросил Белецкий, напрягаясь, словно сжатая пружина, и весь обращаясь в слух.
Однако остолбенеть Дмитрия Николаевича заставила не учуянная им опасность, а внезапно осенившая его мысль.
– Я понял! – медленно проговорил Руднев.
– Что?! Was haben Sie verstanden? (нем. Что вы поняли?)
Руднев глядел на Белецкого так, будто обнаружил в облике товарища нечто невероятное.
– Warum ihr mich denn so an? (нем. Почему вы так на меня смотрите?) – Белецкий аж вздрогнул. – Дмитрий Николаевич, после давешнего вы меня пугаете! Sie wissen, wovon ich spreche? (нем. Вы понимаете, что я говорю?)
– Белецкий! Ты уникален!
– Я тронут тем, что вы это наконец признали, но сейчас не самый подходящий момент для чествования моих достоинств!.. Was ist los, verdammte, Dmitri Nikolajewitsch? (нем. Да что, чёрт возьми, происходит, Дмитрий Николаевич?)
Руднев вышел из ступора и продолжил спускаться. Вместо того, чтобы ответить другу, он ещё больше озадачил его вопросом.
– Белецкий, объясни, зачем Ванька Бешеный пытал Уварова?
– Чтобы выяснить, не сдал ли тот Шлау.
– Нет, Белецкий! Интенданта подвергли истязаниям потому, что он такой же, как ты!
– Я решительно против, чтобы меня ставили на одну доску с вором и предателем! – возмутился Белецкий.
– Речь не о моральных качествах! Вы оба не поддаётесь внушению! Ну, или плохо поддаётесь!
– Почему вы так решили, Дмитрий Николаевич?!
– Зачем пытать человека, если можешь управлять его волей? Пытка не самый надёжный способ узнать правду! Человек может отказаться её говорить или помереть раньше времени.
– Fateor! (лат. Допустим!) Но с чего вы взяли, что и я невосприимчив к внушению?
– Это самое простое объяснение тому, почему ты видел револьвер в руках Шарлотты и заметил того соглядатая, что следил за нами во время стычки Анатолия Витальевича с Толстым. Ведь никто, кроме тебя, всего этого не видел! И фильм на тебя не подействовал…
– Ich sagte (нем. Я же сказал), что не смотрел на экран!
– Движущаяся картинка цепляет взгляд, даже если ты чем-то занят. Ты не мог совсем не смотреть… Впрочем, это не важно! Есть ещё одно. Я предполагаю, что именно из-за твоей невосприимчивости к внушению тебя едва не убили у Киршнеров. Думаю, один из его гостей, скорее всего поляк, который по свидетельству Багратиона что-то нашептал Шлау, тоже обладал даром внушения, с помощью которого пытался выяснить твою подноготную. Но у него ничего не получилось. Профессор счёл, что ты опасен, и решил на всякий случай от тебя избавиться.
– Ваше предположение слишком оптимистично, чтобы оказаться правдой, – скептически заявил Белецкий.
На этом их разговор прервался.
Руднев с Белецким дошли до конца лестницы и оказались в огромном зале: шаги отдавались гулким эхом, а лучи фонарей едва-едва добивали до стен.
Осветив пространство подле себя, Белецкий нашёл электрический рубильник. Вопросительно взглянув на Руднева и получив в ответ утвердительный кивок, он дёрнул эбонитовую ручку. Над головой друзей зажегся ряд ярких электрических ламп, защищенных металлическими сетками, и их взору предстало удивительное зрелище.
Пространство вокруг них являло собой просторную пещеру с высоким сводом. По центру в широком разломе блестела, отражая розовато-ржавый электрический света, вода. Иных входов в пещеру, кроме того, через которой вошли Руднев с Белецким, видно не было, но по тому, как колыхалась поверхность воды, было ясно, что где-то под толщью гранита подземное озеро соединялось с заливом.
Над разломом, помимо ламп, в каменный свод были вмонтированы какие-то металлические конструкции. К ним на цепях, наподобие якорных, была подвешена гигантская латунная пластина. От неё куда-то вверх тянулись перекрученные пучки проводов.
– Что это? – потрясённо спросил Белецкий, отчего-то перейдя на шёпот.
– Понятия не имею! – так же шёпотом ответил Дмитрий Николаевич. – Наверное, это то, что мы искали, – секретное оружие заговорщиков. Ещё бы знать, как оно устроено и можно ли его обезвредить.
– Большие знания – большие горести, – раздался за их спинами насмешливо-ехидный голос.
Друзья разом обернулись, выхватывая из-за пояса револьверы.
– Без глупостей! – приказал голос, и из неприметной ниши к ним шагнул лучший филёр «Летучего отряда».
За его спиной были ещё трое, вооружённые маузерами.
– Извольте стволы-с бросить! – неприятно хихикая, повелел Рокотов. – Не то-с ребятки мои в вас дырок наделают-с. Давайте-давайте, господа! Уж больно не хочется в ентом гранитном каземате пальбу устраивать! Рикошет-с, знаете ли-с…
Руднев с Белецким, не видя для себя иного выхода, повиновались.
Сподвижники Рокотова тут же подошли к ним, обыскали и, тыча в спину маузерами, повели на лестницу. Лучший филёр «Летучего отряда» пристроился в арьергарде и поторапливал.
– Двигайте-двигайте, господа-с! Вас уж заждалися совсем-с!
Друзей провели обратным путём до лестницы, ведущей в башню, и приказали подниматься выше. Им пришлось преодолеть несколько лестничных пролётов и застланных потёртой ковровой дорожкой коридоров, прежде чем их ввели в просторную гостиную, все стены которой были увешены охотничьими трофеями.
– Минутку-с, господа! Только доложу-с о вашем приходе! Не скучайте-с! – с издевательской улыбочкой заявил Рокотов и, поклонившись с нарочитым почтением, удалился.
Трое с маузерами, продолжая держать друзей на мушке, застыли в дверях.
Убедившись, что против их перемещения по гостиной никто не возражает, Руднев с Белецким принялись неспешно обходить комнату.
Для начала они проверили окна и сразу поняли, почему стражи им в этом не препятствовали. Решёток на окнах не было, но всякая попытка побега через них однозначно бы закончилась гибелью: внизу на расстоянии не менее двадцати саженей ленивая балтийская волна неспешно омывала груды гранитных валунов.
Следующее, что привлекло внимание пленников, – стоящий у камина деревянный ящик, доверху забитый книгами. Многие из этих книг имели дорогие переплёты, некоторые и вовсе выглядели библиотечными раритетами, но все они были свалены абсолютно небрежно, словно дрова. Заглянув в камин, друзья убедились, что в его недрах и впрямь имеются остатки обгорелой кожи с золотым теснением и рассыпающиеся в пепел сожжённые страницы, на которых просматривался затейливый шрифт средневековых печатников.
– Что за варварство растапливать камин книгами! – пробормотал Белецкий, у которого от всякого проявления небрежности в отношении книг сердце обливалось кровью.
Руднев тем временем пролистывал один из томов, вынутый им из ящика. Наткнувшись на что-то в тексте, он отложил книгу и взялся просматривать другую.
– Это те самые книг, в которых упомянут Ютенштайн, – констатировал он. – Выходит, их собирали, чтобы уничтожить.
Белецкий, не в силах оставаться равнодушным к судьбе букинистических редкостей, начал раскладывать книги в аккуратные стопки, а Руднев принялся рассматривать выставленные на каминной полке фотографии.
Это были снимки студентов и преподавателей Санкт-Петербургского университета. На одних из них были запечатлены торжественные моменты докторских защит или вручения дипломов, на других – повседневные лекции и практические занятия, но чаше всего встречались групповые фотографии факультетов.
Дмитрий Николаевич поискал и нашёл прошлогодний снимок студентов и профессоров философского факультета. На обороте значились имена учёных мужей, в том числе Курта Адлеровича Вер-Вольфа.
Руднев перевернул фотографию, но покойного профессора на ней не нашёл. Сверившись ещё раз с подписью, гласящей, что Вер-Вольфом является человек, сидящий справа от центра в первом ряду, Дмитрий Николаевич внимательнее всмотрелся в фотографию. Если верить подписи, Курт Адлерович был почтенным господином с умным и надменным лицом, высоким благородным лбом и каким-то чрезвычайно пристальным взглядом.
Руднев не был знаком с Вер-Вольфом и, насколько помнил, никогда не встречался с ним. Своё представление об облике главы заговорщиков он почерпал из двух виденных им ранее фотографий. Одна из них – посмертная – прилагалась к делу о скоропостижной кончине профессора, вторая – на которой Курт Адлерович был снять спустя несколько дней после ареста – публиковалась в газетах, где печатались статьи о заговоре.
Вер-Вольф на этих двух фотографиях был чрезвычайно похож на профессора с группового портрета факультета. Степень сходства была такова, что имеющиеся различия вполне можно было списать на то, что тюрьма и тем более смерть способны поменять облик до неузнаваемости, но имевший феноменальную способность различать и помнить лица Руднев был готов поклясться, что это были два разных человека.
Новая загадка заставила Дмитрия Николаевича вновь перебрать в голове все факты этого противоречивого дела. Наконец, калейдоскоп его мыслей совершил полный оборот, выстраивая разрозненные и необъяснимые до этого детали в логичную, хотя и невероятную картину.
Руднев подошёл к Белецкому и сунул ему под нос фотографию.
– Белецкий, ты когда-нибудь видел этого человека? – вполголоса спросил он, указав на того, кто сидел справа от центра в первом ряду.
Белецкий взглянул и без колебаний ответил.
– Я видел его тогда же, когда и вы, на допросе в Бутырке. Это Альберт Ютенштайн.
– Безликий и крещёный оборотень… – тихо пробормотал Дмитрий Николаевич.
Озадаченный Белецкий хотел спросить, что Руднев имел в виду, но тут в дверь гостиной вошли Рокотов и ещё пятеро человек. Это были барон фон Клебек и четверо бежавших из Бутырской тюрьмы членов Капитула во главе с Ютенштайном.