Хотя путешествие к Петрограду шло спокойно, и никто не проявлял никакого интереса к двум странноватым господам без шляп, в помятых перепачканных травой и болотной грязью костюмах, друзья всё-таки решили не искушать судьбу и покинуть вагон, не доезжая вокзала. Выбрав момент, когда поезд медленно пробирался среди ремонтных депо и путаницы запасных путей, а проводник отвлёкся на препирательство с торговцем, заставившим своими тюками весь проход, Руднев с Белецким осторожно соскочили с подножки и, стараясь не попадать никому на глаза, стали пробираться в сторону беспокойной Лиговки.

– Странное дело, – заметил Белецкий, – почему нет ни одного жандарма? Литерный был в городе уже вчера. Неужели никого не обеспокоил изрешечённый салон-вагон с трупами, раненными и двумя пропавшими пассажирами?

– В этой истории всё странно, – признал Руднев. – Тут ни в чём нельзя быть уверенным. Может, литерный вовсе не дошёл. А может, дошёл, но никто ничего не увидел. Или увидел, но скрыл…

– Предполагаете очередные происки гипнотизёров?

– Думаю, всё проще. Дело по-прежнему пытаются держать в тайне, причём и преступники, и противодействующие им службы. Но нам с тобой, Белецкий, сейчас это только на руку.

– Как сказать, – не согласился Белецкий. – Мне было бы куда спокойней, если бы наши спины прикрывали Анатолий Витальевич с Кошко или, скажем, князь Багратион со своим Генштабом.

– В нужный момент мы призовём их в помощники, – пообещал Руднев. – А сейчас нам нужно позаботиться о том, чтобы найти себе укрытие в городе, где у нас будет возможность спокойно обдумать следующие шаги.

– Хорошо бы ещё принять ванну, сменить бельё и переодеться в приличный костюм, – проворчал Белецкий, удручённо проводя рукой по небритой щеке и брезгливо дёргая воротничок несвежей рубашки.

– Да уж, – согласился Дмитрий Николаевич. – Вид у нас не авантажный. Придётся тебе, Белецкий, отправиться за покупками. В «Эсдерс и Схейфальс» тебя в таком виде не пустят, так что будем довольствоваться гардеробом с Троицкой89.

– Вы что, предлагаете разделиться? – заволновался Белецкий. – Такая идея мне не нравится!

– Мне тоже, но ещё меньше мне нравится перспектива таскаться по Петрограду, имея под мышкой портфель с похищенными секретными документами. К тому же, один потрёпанный господин выглядит менее подозрительно, чем двое. Так что ты, Белецкий, обеспечиваешь нашу экипировку, а я тем временем решаю вопрос со штаб-квартирой.

– Где мы встретимся?

Руднев назвал адрес.

– Что это за место? – спросил Белецкий.

– Редакция мерзопакостной бульварной газетенки, с редактором которой, Каллистратом Афиногеновичем Острым, меня некогда познакомил Терентьев. Если намекнуть этому типу, что мы расследуем скандальную историю о государственном заговоре, он с радостью окажет нам гостеприимство и распространяться об том не станет.

Через несколько часов гружённый свёртками и коробками Белецкий поднимался по грязной, пропахшей котами и помоями лестнице зачуханного доходного дома, убого жавшегося на задворках Николаевской улицы. Он постучал в указанную дверь – электрический звонок оказался неработающим – и ему открыл неряшливый субъект с абсолютно спившейся физиономией. Одет незнакомец был как дешёвый антрепренёр, переживающий не лучшие времена. На нём были стоптанные лакированные туфли, помятый засаленный костюм в контрастную полоску и грязная рубашка с посеревшими целлюлозными манжетами и таким же воротником, изюминкой туалета являлся перетянутый и сбитый набок ярко-зелёный галстук в крупный розовый горошек и пятна всех форм и оттенков.

– Вы Белецкий? – конспиративным шёпотом вопросил пьянчуга, дыхнув на гостя тяжёлым перегаром и опасливо оглядывая площадку и лестницу. – Проходите же быстрее!.. Хвоста за собой не заметили?.. Мой адрес никому не называли?.. Дворник вас не останавливал?

Осыпаемый градом параноидальных вопросов Белецкий прошёл в тёмную прихожую, а из неё в заваленную под потолок папками и пожелтевшими газетами комнату. В помещении тяжёлый дух плесени, мышей и прокисшей еды мешался с запахом типографской краски и бумажной пыли. Оглушенный неиссякаемым потоком болтовни обладателя отвратительного галстука и потрясённый царившими вокруг беспорядком и запущением, Белецкий растеряно стоял, не зная, куда приткнуть покупки. Тут из соседней комнаты появился Руднев и пришёл ему на помощь.

– Белецкий, познакомься. Это мой старый друг Каллистрат Афиногенович Острый, король современного репортажа и рыцарь разящего пера, – представил он пьянчугу, забирая из рук Белецкого часть свёртков и заговорщически ему подмигивая. – Господин Острый однажды уже оказал мне неоценимую услугу и теперь готов присоединиться к нашему расследованию о внедрении немецких шпионок в ряды питерских проституток.

Представленный столь лестно Каллистрат Афиногенович тут же поменял своё настроение. Его болезненная подозрительность враз сменилась не менее нездоровой активностью.

– Да-да! Я рад помочь! Готов, не жалея себя, пройтись по всем притонам… За ваш счёт, конечно, господа… Я, знаете ли, знаком с несколькими цыпочками… Они-то точно не шпионки!.. У одной такая… Ух!… А у другой!.. – рыцарь разящего пера красноречивыми жестами показал наиболее выдающиеся части тела своих благонадёжных подружек. – Начну с них… Внедрюсь в среду завсегдатаев… Вы же выдадите мне на необходимые расходы?.. Не меньше червонца!.. Хотя, нет! Этого мало!.. Наверняка шпионки скрываются в самых фешенебельных заведениях! Нужно на шампанское… На цыган!

– Само собой! – заверил Руднев, вынул из портмоне сотенную купюру и протянул обомлевшему от такой щедрости Каллистрату Афиногеновичу. – В средствах не стесняйтесь! Главное, начните свое расследование немедленно! Дело отлагательств не терпит!

– Я вас понял! – взвизгнул ошалевший от внезапно свалившегося на него счастья господин Острый и, прихватив со стопки газет демократичный картуз, выскочил из квартиры.

– Heilige Mutter Gottes! Wie haben Sie das gemacht? Ich fürchte, was er für Schaden verursachen kann! (нем. Матерь божья! Откуда вы его взяли? Он же невесть что натворит!) – ужаснулся Белецкий, глядя вслед журналисту.

– Ничего он не натворит, – заверил Руднев. – Дойдёт до ближайшего злачного места и не выйдет оттуда, пока не пропьёт всё до копейки.

– Но он же разболтает о нас!

– Пока у него есть надежда тянуть из нас деньги, а главное, заполучить для своей газетёнки скабрезную историю, он будет держать язык за зубами. Это господин Острый умеет делать, даже упившись до чертей. В общем, Белецкий, у нас с тобой есть пристанище, где нас никто не станет искать. И хотя это далеко не люкс «Европы», здесь, не поверишь, ванная имеется, в которой, помимо тараканов, наличествует вода. Так что, давай, приводи себя в порядок, а я пока разберу бумаги из портфеля Виктора Леонидовича. Там может оказаться что-нибудь полезное.

Обнаруженные в портфеле документы относились не только к делу о смерти профессора Вер-Вольфа. Здесь же была и копия его переписки, которую он вёл, находясь уже под арестом. Видимо, жандармерия дозволила ему эту вольность, рассчитывая таким образом обнаружить скрывшихся от дознания заговорщиков. Переписка, надо признать, у профессора была довольно обширная, но преимущественно относилась к научной сфере или публикациям его работ всевозможными изданиями.

Среди всей этой эпистолярной массы Руднева заинтересовали две подборки. Первая – переписка с профессором Сорбонны, неким мэтром Жаном-Оноре Дамельоном, с которым Курт Адлерович консультировался насчёт подробностей переговоров Наполеона III с кабинетом министров о введении «Указа о толерантности», которые Вер-Вольф желал использовать для проведения очередной исторической реставрации в своём кружке. Внутренняя политика последнего французского монарха была Рудневу мало интересна, но тот факт, что эксцентричный император проводил встречи с кабинетов министров в парижских катакомбах, показался Дмитрию Николаевичу неслучайным. Сперва не воспринявший всерьёз рассказ Белецкого о подземельях Лисьего Замка, теперь Руднев был уверен, что такие подземелья и впрямь существовали.

Вторая подборка, привлекшая внимания Руднева, была едва ли не личной. Это была переписка двух учёных мужей – Вер-Вольфа и Шлау – друживших со студенческой скамьи, потом в одночасье сделавшихся врагами и вновь восстановивших узы дружбы на почве ярого патриотизма, разгоревшегося в горниле Великой войны. Дмитрий Николаевич не имел возможности проследить всю историю этих взаимоотношений, но несколько выводов он сделать всё-таки смог.

Во-первых, у него возникло подозрение, что могло толкнуть Шлау на измену России. В 1912 году одна из его работ подверглась на родине жестокой критике. Романа Арнольдовича буквально высмеяли и подвергли травле за какое-то там высказывание о проценте немецкой крови в жилах нынешней Романовской семьи. В свою очередь германское научное сообщество русского профессора поддержало и даже предложило ему место в Гейдельбергском университете. Принял ли это предложение Роман Арнольдович или нет, Руднев из писем не понял, но то, что в этот момент произошёл раскол в дружбе Шлау с Вер-Вольфом, было очевидно. Об этом непростом периоде их отношений неоднократно писал Курт Адлерович, проводя параллель с его нынешним сложным положением и утверждая, что, как в свое время Шлау, он не станет масштабировать неприятие отдельных личностей на всю России, всегда остающуюся для него священной и горячо любимой отчизной.

Вторым интересным моментом, явствующим из переписки, был тот факт, что Шлау пытался исподволь выведать у Вер-Вольфа о книгах Ютенштайна, и, что особенно поразило Дмитрия Николаевича, складывалось впечатление, что Курт Адлерович имел к этому предмету весьма незначительный интерес. Более того, и сам Ютенштайн Вер-Вольфа, похоже, толком не интересовал, и упоминался им никак иначе, как в контексте ареста Капитула.

Напрашивался вывод, что профессор Вер-Вольф вовсе и не был главой заговора, а являлся лишь подставной фигурой, попавшей под таинственное влияния истинных заговорщиков. Логическим продолжением этого вывода оказывалось резонное предположение, что смерть Курта Адлеровича могла носить причину не естественную, а являться хитро сокрытым убийством.

Зацепившись за эту гипотезу, Руднев снова вчитался в отчёт о скоропостижной смерти профессора, уделив особенное внимание предшествующим ей событиям.

Тщательный и детальный анализ пищи, которая подавалась арестованному из общего котла с другими заключёнными, практически исключал вариант её отравления. Лекарств профессор не принимал. Посетителей у него не было с первого дня заключения. Последний допрос состоялся за пару недель до смерти. На прогулку его выводили отдельно от других в небольшой внутренний двор, окружённый с четырёх сторон глухой стеной. Единственными предметами, передаваемыми Вер-Вольфу, были уже упомянутые письма, книги и кинопленки, которые он мог просматривать на приносимом в его камеру кинопроекторе. И письма, и книги, и киноплёнки прежде, чем попасть к заключённому, проходили через немалое количество рук, и никто из имевших с ними дело на самочувствие не жаловался. Однако вариант отравления через переданные предметы виделся Дмитрию Николаевичу как самый вероятный способ убийства, если только оно имело место.

Руднев снова принялся штудировать список последних передач профессору. В нём значились два письма: от проживавшей в Киевском Покровском монастыре послушницей двоюродной сестры профессора – едва ли не единственной его родственницы, сохранившей с ним связь и поддерживающей его в годину тяжёлых испытаний, и от студента – члена историко-философского кружка, регулярно и многословно отчитывающегося своему, несмотря ни на что любимому преподавателю об университетских новостях. Также Вер-Вольфу были принесены четыре книги из тюремной библиотеки: «Братья Карамазовы» Достоевского, сборник проповедей Феофана Затворника, сборник лирических стихов Фёдора Алексеева и Гётевский «Фауст» в оригинале, а кроме того – плёнка с кинохроникой, из числа тех, что с начала Великой войны ежемесячно демонстрировались заключённым для поднятия в них патриотического духа. Эта плёнка также обнаружилась среди документов в портфеле Виктора Леонидовича.

Когда Белецкий, утомлённый неравной битвой с тараканами, но зато вымытый, побритый и переодетый во всё чистое, вышел из ванной комнаты, Руднев прилаживал плёнку к стародавнему ручному кинопроектору, найденному им в арсенале скандального журналиста.

– Вы без меня решили развлечься просмотром «Излома любви»90, – поинтересовался он.

– Нет, Белецкий, – возразил Дмитрий Николаевич. – Ты же знаешь, что я не люблю слезливых драм. Это историческая хроника, рекомендованная для показа заключённым в российских тюрьмах. Этот фильм смотрел Вер-Вольф перед тем, как его хватил удар.

– Боюсь представит, что он там увидел!

– Если верить аннотации, там царская семья в Ливадии, парад Преображенского полка и крестный ход вокруг Александро-Невской лавры… Накинь одеяло на окно.

Ворча что-то про пыль и клопов, Белецкий зажал в оконной раме траченное молью одеяло, а Руднев зажёг масляную лампу и принялся крутить ручку проектора.

На стене с выцветшими и облезлыми обоями ожили слегка размытые картинки.

В тени кипарисов среди белоснежных колон прогуливались император в скромной полковничьей форме и императрица в умопомрачительной шляпе, вокруг резвились великие княжны в воздушных светлых платьях, наследник в матроске дёргал за рукав воспитателя и, смеясь, указывал на снимающую их камеру.

Внезапно идиллическая картинка распалась, приобретая объём, цвет и глубину.

Смеющийся мальчик оскалился кровавой улыбкой оборотня, и его когтистая лапа начала терзать беззащитную плоть воспитателя. Четыре очаровательные девочки расправили черные крылья и, обратившись гарпиями, вырвались из плоскости убогой стены, нацелив на зрителей свои хищные когти. Вслед за ними из светлого прямоугольника кинопроекции выползла ламия в модной шляпе, из-под полей которой мелькал жадный раздвоенный язык. А верхом на этом чудовище восседал коронованный Шапкой Мономаха упырь, обгладывающий человеческую руку с лохмотьями парадного гвардейского мундира и ошмётками золотого эполета.

– …Дмитрий Николаевич! Дмитрий Николаевич! Да очнитесь же!

Крик Белецкого разорвал морок.

Руднев понял, что не может дышать, и что сердце его сейчас разорвётся от ужаса.

– Дмитрий Николаевич! Опомнитесь! Посмотрите на меня!.. Дмитрий Николаевич!

Белецкий тряс Руднева за плечи и хлестал по щекам.

Чудовища исчезли из захламлённой комнаты. Движущаяся на стене картинка дёрнулась и оплыла от центра к периферии, оставив после себя лишь светящийся прямоугольник.

– Дмитрий Николаевич! Вдохните! Вдохните, я вам говорю!.. Вот так!.. Всё хорошо!.. Дышите! Дышите ровно!

Руднев с трудом проталкивал воздух в перехваченное спазмом горло, а потом лишь на крике смог выдохнуть. Сердце его заходилось, судорожная дрожь выкручивала каждую мышцу.

Постепенно припадок закончился, и он слабо спросил:

– Белецкий, что это было?

Перепуганный Белецкий смотрел на него расширенными от беспокойства глазами и боялся разжать пальцы, впившиеся в отвороты рудневского пиджака.

– Я не знаю! – запинаясь ответил он. – У вас был какой-то приступ… Как вы себя чувствуете?.. Вот, выпейте… – Белецкий, наконец, осмелился дать Дмитрию Николаевичу возможность сидеть самостоятельно и налил ему стакан воды из стоящего на столе графина. – Я приведу вам врача!

– Не нужно… Уже всё хорошо… Расскажи, что произошло…

Белецкий продолжал глядеть на Руднева с откровенной тревогой.

– Мы смотрели хронику… Потом вы начали бормотать: «Вервольф… Вервольф». А потом вы стали кричать что-то невнятное и перестали реагировать на мои слова. Казалось, что вы чем-то до смерти напуганы.

– К счастью, не до смерти… – пробормотал Руднев. – В отличии от Вер-Вольфа… Это плёнка его убила… Заставила, как и меня, увидеть кошмар наяву, от которого у бедного профессора случился апоплексический удар. Но пока не понимаю, как это произошло…

– Покажите руку, – приказал Белецкий. – И перчатку тоже снимите.

Он придирчиво осмотрел ладони и пальцы Руднева на наличие порезов и ссадин, а после внимательно и осторожно начал обследовать жестянку, в которой хранилась злосчастная плёнка.

– Вер-Вольф мог и вовсе не трогать ни коробку, ни плёнку, – заметил Дмитрий Николаевич. – Вряд ли он сам вставлял её в кинопроектор и уж точно не убирал обратно после того, как умер.

– Так, может, при нагреве плёнка выделяла ядовитый газ?

– В этом случае надышался бы и киномеханик, и ты тоже… Тут что-то более изощрённое… Что-то смертоносное для одного, но безопасное для другого… Или безопасное при соблюдении каких-то условий…

Руднев смотрел в пространство рассеянным взглядом, пытаясь восстановить в памяти всю сцену просмотра патриотической хроники. Белецкий снова заволновался.

– Дмитрий Николаевич! У вас опять вид какой-то отрешённый! Вы меня слышите?

– Ещё как слышу!.. Подожди!.. Дай подумать! – и тут Руднева осенило. – Скажи-ка, Белецкий, что происходило на экране, когда у меня начался припадок?

Белецкий растерялся.

– Точно не знаю. Я не особо смотрел на экран, поскольку видел эти кадры много раз. Их второй год перед киносеансами показывают. Так что я почти сразу отвлёкся на то, чтобы хоть слегка прибрать на диване и столе… А потом мне и вовсе не до кино было…

– Вот и разгадка! – провозгласил Руднев.

Он порылся в ящиках стола и извлёк оттуда огромную лупу со щербатой и засаленной ручкой и вынул плёнку из кинопроектора. Из-за прерванной прокрутки и непогашенной лампы большой кусок плёнки оказался расплавленным. Приложив начальный фрагмент хроники к оконному стеклу Руднев стал покадрово просматривать плёнку на просвет.

– Ты сказал, что я произносил слово «Вервольф»? – спросил он.

– Да, несколько раз. Не знаю, с чего оно пришло вам в голову.

– Я его прочёл, – Дмитрий Николаевич показал другу на один из кадров, продёрнул плёнку вперед и показал ещё один. – Видишь, внизу нацарапано? Видимо, из-за скорости смены кадров зритель не осознаёт надпись, но разум её всё равно воспринимает.

Руднев отмотал ещё кусок плёнки и наткнулся на место склейки. Между кадрами хроники был вставлен другой, к ней не относящийся. Это был крупный план человеческого лица, искажённого гримасой беспредельного ужаса. Такая же врезка повторялась снова и снова через ровные интервалы.

– Похоже, ваша гипотеза о внушениях находит своё подтверждение, – потрясённо проговорил Белецкий. – Это же настоящее психологическое оружие! По всей видимости, слово цепляет внимание и сосредотачивает на скрытых кадрах, порождающих, так сказать, зеркальный страх. Представляете, какие могут быть последствия, если такие вот фильмы отправят на фронт и станут демонстрировать нашей армии!

– Не думаю, что преступники смогут сфабриковать столько плёнки. Но одно неоспоримо, мы имеем дело с людьми, у которых в арсенале множество приёмов воздействия на человеческий рассудок и эмоции, а главное, они могут этими приёмами убивать.

Белецкий поёжился.

– Дмитрий Николаевич, мне страшно, – сознался он. – Вы знаете, я совсем не трус, но у меня мороз по коже! Имей мы дело с вооружёнными до зубов головорезами, это было бы опасно, но предсказуемо, а здесь совершенно непонятно, чего и с какой стороны ожидать. Я сам себе не доверяю! А вдруг эти месмеристы внушат мне убить вас?! И я превращусь в этакого Ваньку Бешеного и перережу вам горло! Дмитрий Николаевич, умоляю! Давайте немедленно отправимся в Генштаб или департамент полиции, пусть они спускают со сворок всех своих волкодавов!.. Дмитрий Николаевич, вы опять меня не слушаете!

Руднев и впрямь не слушал, вернее, перестал слушать, тщетно пытаясь ухватить внезапно мелькнувшую в его голове мысль. Но идея ускользнула, и он теперь даже не мог понять, что в словах Белецкого её породило.

– Белецкий, мы не можем идти ни в Генштаб, ни в министерства! – отмёл он предложение друга. – С учётом масштаба заговора, в нём наверняка замешаны их превосходительства. Так что для нас безопаснее выбирать себе помощников не столь высокого полёта.

Белецкий несколько секунд обдумывал слова Руднева, и был вынужден согласиться.

– Вы правы! Нам лучше не привлекать к себе внимание сильных мира сего… Что же мы делаем дальше?

– Мы должны попасть в Лисий Замок.