Как только жандармские ушли, унеся арестованного Анатолия Витальевича, контора взорвалась возмущенными криками и крепкой бранью в адрес «голубых мундиров». Кошко сперва не пресекал крамольных речей, давая людям выговориться и тем снизить градус их праведного гнева, но, когда буря пошла на спад, вдруг резко свистнул и повелительным взмахом руки заставил сыскарей замолчать.

– Что разгалделись, как бабы на базаре? – рявкнул он. – А ну, разошлись и к службе! Кого увижу без дела или услышу, что лясы точите, определю в постовые! Всё ясно?! Исполнять!

Сыщики подчинились, гудение тревожных голосов постепенно смолкло, и люди вернулись к своим прерванным занятиям.

Убедившись в том, что порядок восстановлен, Аркадий Францевич втолкнул Руднева и Белецкого в кабинет своего помощника.

Нерон, к тому моменту уже прекративший сносить дверь с петель, поднялся с лежавшей у стола старой шинели и радостно кинулся навстречу вошедшим, но, не увидев среди них своего покровителя и почуяв чутким собачьим сердцем случившуюся с его человеком беду, жалостливо заскулил и с грустным видом вернулся на свою подстилку.

– Что за бумаги? Где они? – спросил Кошко без лишних предисловий.

Белецкий достал спрятанные в чемодане шнифера контракты и отдал статскому советнику, а Руднев рассказал всё как есть о предприятии Терентьева.

– Толстой, видимо, следил не только за нами, но и за Анатолием Витальевичем, – высказал он в конце свои предположения о случившемся. – Думаю, жандармские с самого начала вели Пантелея-Хорька. Позволили ему совершить взлом, привезти документы в Москву и передать Терентьеву, а дальше взяли взломщика в оборот и вытрясли из него признание.

– Такого и трясти не надо, – возразил Кошко. – Недаром имеет кличку «Хорёк»!.. Нашёл Анатолий Витальевич с кем связаться!.. Ладно! Что уж теперь… Хорошо, что документы здесь, в конторе. В квартире Терентьева уже наверняка обыск учинили.

– Вы уничтожите бумаги? – спросил Белецкий.

Вместо ответа, Аркадий Францевич поднял трубку телефона и назвал питерский номер.

– Мое почтение, Владимир Гаврилович83! – проговорил он через некоторое время. – Это Кошко… Какая обстановка в столице? Как сам?.. Ну и слава Богу!.. Слушай, Вадя, один наш подшефный вроде как к вам на гастроли ездил. Шнифер Пантелей-Хорёк… Да-да! Тот самый. Коганов… Скажи-ка мне, что там по вашим сводкам за последние пару дней из его репертуара значится… Та-ак… Ага… Да… Это всё?.. Ну, спасибо тебе, дорогой!.. Конечно, сообщу!.. Целуй от меня ручки Вере Константиновне84!.. Даю отбой.

Кошко повесил трубку и побарабанил пальцами по столу.

– Взлом министерского архива прошёл по сводкам, – сказал он терпеливо выжидающим Рудневу и Белецкому. – Значит, чтобы расстроить обвинение в похищении бумаг, их нужно не уничтожать, а вернуть на место.

– Мы готовы отвезти бумаги в Питер, – тут же вызвался Руднев. – Нам в любом случае туда попасть нужно, потому как разгадка нашего дела должна быть там – в Лисьем Замке. Но, если Толстой у нас на хвосте, нам до столицы не доехать и бумаг не сохранить.

– О ротмистре не беспокойтесь, – заверил Аркадий Францевич. – Я организую вам спецвагон. На вокзал поедете прямо отсюда. Позвоните домой, велите собрать для вас вещи, я пошлю за ними. Самим вам выходить из конторы нельзя. За её дверями мне вас от Толстого не уберечь. В Питере вас встретят и заберут документы те, кто смогут вернуть их в архив.

– Но ведь, помимо бумаг, есть ещё показания Хорька, – мрачно высказался Белецкий.

– Это тоже моя забота! – недобро усмехнулся статский советник. – В тюрьме с человеком всякое случиться может…

– Аркадий Францевич, – не своим голосом спросил Руднев, – вы убийство имеете в виду?

– Придушить эту продажную погань – искушение велико! – признался начальник московского сыска. – Но рук марать я не стану. Да и к чему он нам мёртвый? Нам тхор (устар. хорёк) этот блохастый живым нужен, чтобы смог новое признание написать, о том, как под нажимом рьяных жандармов и из личной неприязни оболгал коллежского советника Терентьева, который трижды его за решётку спроваживал. Думаю, пара сломанных костей и отбитые потроха в достаточной мере убедят Пантелея Коганова на пересмотр своих показной.

– Аркадий Францевич, но, если вскроется, что Пантелея по вашему наущению отметелили? – попытался возражать Дмитрий Николаевич. – Тогда ещё и вы под обвинения попадёте за учинённое беззаконие и пособничество в сокрытии государственного преступления!

– Руднев! Что вы тут очевидностями воздух сотрясаете?! – рассердился Аркадий Францевич. – У вас есть альтернативное предложение?.. Нет?! Тогда действуем, как я сказал! В конце концов, когда вы раскроете это дрянное дело, возложенное на меня величайшее повеление будет исполнено. А победителей, как известно, не судят!

– Если раскроем… – покачал головой Руднев.

– Так постарайтесь, чёрт возьми! – воскликнул Аркадий Францевич с преувеличенным задором, но его деланный оптимизм друзей не вдохновил, поняв это, Кошко произнёс уже без театральщины, спокойно и твердо. – Если всё сложится плохо, господа, я не позволю Анатолий Витальевичу и вам в одиночку крест нести. Я статский советник Кошко, а не Пантелей-Хорёк. Не по чести мне в кустах отсиживаться. Вместе в историю ввязались, вместе и отвечать будем. И кончим разговор на этом!

В десятом часу вечера того же дня от Николаевского вокзала отошёл литерный поезд. Перед самым его отправлением к вагону-салону прямо на перрон въехал автомобиль, из которого выскочили два дюжих молодца из числа клерков «Страхового общества Зиновьева и К». Страховщики внимательно осмотрелись и, убедившись в отсутствии на платформе лишних глаз, вывели из автомобиля, и препроводили в вагон двух путешественников: высокого худого немца и щуплого светловолосого франта. Двери вагона-салона тут же закрылись и поезд тронулся.

Лишь когда поезд миновал Клин, Руднев и Белецкий перестали вздрагивать от каждого торможения, за которым они ожидали появления по их душу жандармского конвоя. Впрочем, тревога всё равно их не отпускала, царапая душу опасениями за Терентьева и Кошко, и мучая полной неопределённостью их дальнейших планов.

– Что мы предпримем в Питере? – спросил Белецкий, когда молчаливый проводник, более похожий на генеральского ординарца, чем на железнодорожного служащего, подал им чай.

Белецкого это путешествие угнетало больше Руднева. По каким-то необъяснимым даже для него самого причинам он всю свою жизнь терпеть не мог Питер. Этот город отчего-то вызывал в нём болезненную давящую тоску, схожую с той, что мучает иной раз человека в тягостном дурном сне. А после того, как несколько лет назад в столице он получил ранения, едва не стоившие ему жизни, Белецкий и вовсе стал испытывать по отношению к Питеру почти что суеверный страх.

Руднев ответил на вопрос не сразу. Дмитрий Николаевич рассматривал развёрнутую перед ними карту Петрограда и машинально рисовал на полях портреты тех, кто в этот момент занимал его мысли. На этот раз из-под умелого карандаша сперва появилось лукаво улыбающееся лицо Анатолия Витальевича, глядящего поверх очков умными проницательными глазами, а после суровая пышноусая личина начальника московского сыска, строго хмурящего густые брови.

– Наверное, стоит начать с Лисьего Замка… – сказал наконец Руднев. – Мне не даёт покоя мысль, о том, что он уж слишком близок к Кронштадту и царским резиденциям. А это отличные цели для диверсии! Но с другой стороны, на Лисьем Носу расположен гарнизон, вдоль побережья постоянно курсируют сторожевые суда. Как можно незаметно собрать оружие под самым носом у военных?

– Оружием может быть не только пушка или подводная лодка, – заметил Белецкий. – Оно может выглядеть совсем невинно, и тогда на него никто не обратит внимание. Как на то кольцо с волчьей мордой и смертоносным жалом внутри.

– Так-то оно так, но факт доставки на мыс деталей военные вряд ли бы оставили без внимания.

– Similia similibus curantur (лат. Исцеляй подобное подобным), – изрёк Белецкий. – Я к тому, что детали секретного оружия можно спрятать среди других деталей санкционированного назначения, а потом без помех собрать адскую машину в недрах катакомб.

– Каких ещё катакомб? – удивился Руднев.

– О, Дмитрий Николаевич! Я тут почитал про Лисий Замок заметки некоего Христодула Речистого…

– Говорящая фамилия! – хохотнул Руднев.

– Погодите смеяться! «Христодул Речистый» – псевдоним, за которым скрывается человек, весьма подкованный в историческом плане. Я даже слышал, что это кто-то из преподавателей московского университета, имеющий весьма своеобразный взгляд на историю и чрезвычайно острый язык. Так вот, господин Речистый утверждает, что Лисий Замок, возведённый по проекту графа Панина85, стал цитаделью заговорщиков, готовящихся сместить с престола Екатерину Великую и передать царский венец её сыну Павлу. Опасаясь шпионов и преследователей, Панин велел выстроить под замком целый подземный лабиринт, имевший множество тайных ходов и выходов. Чтобы сохранить секрет этих катакомб, граф приказал убить архитекторов и строителей, приложивших руку к их сооружению, и, якобы, до сих пор никому не удалось изучить замковые подземелья целиком.

– Проклятущее какое-то место! – заметил Руднев. – И всё-то в нём заговоры зреют! А на счёт подземных лабиринтов нужно проверить через какие-нибудь более достоверные источники, чем записки собирателя исторических сплетен и анекдотов.

Литерный, не сбавляя хода, мчался мимо больших станций и полустанков. Остановку он сделал лишь в Малой Вишере, где простоял не более пяти минут и принял в салон-вагон ещё двоих пассажиров. Ими оказались таинственный Виктор Леонидович и маленький невзрачный человек в плохо вычищенных ботинках, обвислых брюках, затрапезном пиджачке и старом котелке, кое-где подкрашенном тушью. Лицо у незнакомца было простоватым, но его прищуренные глаза смотрели остро и внимательно. Невзрачный человечек был представлен как лучший филёр «Летучего отряда» и назван лишь по фамилии – Рокотов.

– Коли будет дозволительно-с, – промямлил филёр, неловко переминаясь с ноги на ногу, – так я бы пошёл-с с проводником почаёвничал, покась вы тут, господа, будете разговоры разговаривать. А кодысь к Чудову подъезжать станем-с, так я вас, Виктор Ленидыч, предупрежу-с.

– Иди, любезный, почаёвничай, – согласился всесильный чиновник и, когда невзрачный человечек исчез за дверью, объявил: – Рокотов будет сопровождать вас до Питера, а там неприметно сядет вам на хвост, чтобы никто другой к вам и близко подойти не смог, – заметив скептицизм на лицах друзей, Виктор Леонидович с улыбкой добавил: – Рокотов только на вид пентюх, а в деле ему равных нет. В охранном его «Духом» прозвали, а в эсеровской ячейке, говорят, «Совестью» кличут. Так что, господа, лучшего эскорта вам не найти.

Когда филёр скрылся в тамбуре, Белецкий передал Виктору Леонидовичу похищенные Пантелеем-Хорьком контракты.

– Мне начинается казаться, господа, что я служу при вас фельдъегерем, – проворчал чиновник. – С чем мне придётся разбираться в следующий раз? Имейте в виду, если это окажутся личные письма государя к государыне, я заранее умываю руки!

Виктор Леонидович пролистнул бумаги и с равнодушным видом отбросил их, будто это была «Газета-Копейка» недельной давности, а после приказал:

– Теперь рассказывайте. Только коротко.

Руднев в телеграфном стиле изложил свои предположения о сути заговора Вер-Вольфа и скрытой за ним опасностью.

Выслушав, Виктор Леонидович ещё раз внимательно просмотрел контракты, на этот раз вчитываясь в техническую часть.

– Что бы там ни собирали в Лисьем Замке, это точно не пушка, – заключил он. – То, что здесь перечислено, не может быть частью орудия, скорее уж это какое-то устройство вроде беспроводного телеграфа.

– Может быть, эта машина предназначена для того, чтобы мешать навигации или связи нашего флота, что охраняет входы в Неву? – предположил Белецкий.

– Возможно, – согласился Виктор Леонидович.

– А что, если эта штуковина способна без проводов запускать взрывные устройства? – высказал иную версию Дмитрий Николаевич.

– Это уже хуже, – покачал головой всесильный чиновник. – Но в таком случае нужно предположить, что где-то эти взрывные устройства установлены. Скажем, на кораблях, в Кронштадтских фортах или как минное заграждение. Честно говоря, я слабо себе представляю возможность реализации подобного. Для этого потребовалось бы вовлечь в заговор большое количество офицеров, солдат, матросов. Даже если допустить вашу, Дмитрий Николаевич, версию о гипнотизёрах или тому подобных чародеях, задурить мозги такому количеству часовых, вахтенных, дежурных и так далее вряд ли возможно.

– А если заговорщики собрались взрывать вовсе не корабли и форты, а царскую резиденцию вместе с императором и его семьёй? – продолжал настаивать на своей гипотезе Руднев. – От Лисьего Носа до Александрии через залив меньше четырнадцати вёрст или десяти миль по-морскому.

Виктор Леонидович нахмурился.

– Вам, Руднев, удалось заставить меня обеспокоиться, – сознался он наконец. – Ваши подозрения бьют не в бровь, а в глаз! Дело в том, что в ближайшее время Николай должен вернуться из ставки и вместе с семьёй провести некоторое время в Петергофе. Государь в этом году был вынужден оставаться с армией в свой день рождения и на годовщину коронации. Теперь же он решил устроить для семьи небольшое торжество в Александрии и разом отметить и прошедшие даты, и дни рождения Алекс86 и дочерей. Намечен праздник с приглашёнными, подарками, скромным балом и фейерверками. Страшно представить, что может произойти, если заговорщики и впрямь наметили своей целью Петергоф!

– Нужно разговорить Вер-Вольфа! – настоятельно заявил Белецкий. – Даже если сам профессор лишь жертва обстоятельств, волей случая оказавшаяся замешенной в чужую игру, он сможет рассказать о том, какие изобретения попали на рассмотрение в созданную им комиссию.

– Вер-Вольф уже ничего не сможет нам рассказать, – резко ответил чиновник. – Он мёртв.

– Убит? – в один голос спросили Руднев и Белецкий.

– Нет. Умер вполне себе прозаической смертью. Апоплексия. Я как раз хотел вам рассказать об этом прискорбном событии…

– Это точно была естественная смерть? – перебил Руднев.

– Врачи единодушны в своём мнении, – заверил Виктор Леонидович. – Тщательный досмотр камеры и личных вещей профессора тоже подозрения не вызвали. Вот, можете ознакомиться.

С этим словами всесильный чиновник выложил перед друзьями набитый документами портфель, который оставил при нём филёр Рокотов. Среди документов было несколько медицинских заключений от более чем почтенных и авторитетных врачей, протоколы, фотографии, подробная опись всего, чем располагал арестованный глава Капитула.

– Что это? – спросил Дмитрий Николаевич, указав на одну из фотографий, где на облупившейся штукатурке мелом было разлиновано поле, клеточки которого заполняли точки, стрелки и крестики, а подле в несколько столбцов были выписаны комбинации букв и цифр.

– Это игра. Профессор играл в неё с тюремщиками, – объяснил Виктор Леонидович. – Эту забаву придумали студенты Вер-Вольфа в 1914. Имитация военной компании. Что-то вроде шахмат, только вслепую. Два игрока расставляют каждый на своём поле – соответственно левом или правом – свою армию, а после, пытаясь угадать диспозицию противника, объявляют шаги, которыми либо наносят удары по вражеским силам, либо продвигаются на вражескую территорию. Выигрывает тот, кто изничтожает всю армию противника или полностью переводит свою армию на поле врага. Игра получила такую популярность, что в неё играют в лучших салонах столицы, а попечительский совет университета заказал у Миглиника87 два бронзовых игральных стола с фигурками солдат, пушек и кораблей для наследника Алексея. Их как раз должны будут поднести мальчику в ходе запланированных торжеств.

– Вы видели эти столы? Фигурки просто расставляются на них? – снова спросил Дмитрий Николаевич.

– Я видел чертёж. Фигурки не расставляются, а закрепляются в пазы, чтобы случайно не быть сбитыми… Дмитрий Николаевич, почему эта игра вас так заинтересовала?!

– Подождите, Виктор Леонидович! Ещё вопрос. Правильно ли я помню, что среди попечителей университета значится барон фон Клебек?

– Кажется, да… О, господи! Вы думаете, что игральные столы и есть адова машина? Но почему?!

Руднев вынул из кармана кольцо, найденное в Разумовском клубе. Оно было частично отремонтировано: волчья морда припаяна к ободу, но смертельный механизм с иглой изъят.

– Взгляните на эту гравировку, – сказал Руднев, показывая чиновнику обод кольца. – Видите, здесь написано: «RP 12». А теперь посмотрите на эти столбцы. Вероятно, это запись ходов Вер-Вольфа и его противника. В одном столбце все комбинации начинаются с буквы «R». Думаю, это сокращение от немецкого «rechts»– правый, а другая – с «L» – «linke» – левый. Это обозначение полей. Дальше идёт латинская буква от «А» до «Z» – координата по горизонтали, а после – цифра от 1 до 23 – координата по вертикали. Теперь представьте, что кольцо – это ключ, который нужно вставить в указанный паз!

– Чёрт возьми, ваша идея безумна! – воскликнул всесильный чиновник. – Но ради ваших безумных идей я вас и привлёк… Сейчас же велю отправить телеграмму…

Виктор Леонидович поднялся, и тут же раздался выстрел. Чиновника отшвырнуло к стене.

Руднев кинулся на пол под прикрытие массивного резного стола и выхватил из подмышечной кобуры свой Смит-Вессон. Падая, он успел увидеть, что лучший филёр «Летучего отряда» Рокотов, незаметно от всех вошедший в салон и притаившийся в тени тяжёлой бархатной портьеры, наводит в его сторону дымящийся револьвер.

Рявкнул второй выстрел, но теперь уже где-то совсем рядом с Дмитрием Николаевичем, потом грохнула распахнувшаяся дверь салона и снова прозвучал выстрел, а за ним ещё и ещё. На этот раз стреляли из винтовки.

Руднев дважды выстрелил в нападавших. Рядом с ним стрелял Белецкий. Винтовочная стрельба захлебнулась, и Белецкий проорал: «Schnell weg! (нем. Уходим! Быстро!)».

Дмитрий Николаевич пальнул в окно. Толстое стекло брызнуло осколками и частично осыпалось. Затянутой в перчатку рукой он выбил остатки стекла и ухватился за верхнюю раму. Стрельба за его спиной возобновилась. Руднев подтянулся и вполз на крышу вагона. Через несколько бесконечных мгновений вслед за ним в окно проскользнула гибкая и сильная фигура Белецкого.

Каждую секунду рискуя сорваться, они добрались до края вагона и спустились на площадку открытого тамбура.

– Мüssen wir springen! (нем. Нам нужно прыгать!) – прокричал Белецкий, перекрикивая гул паровоза и стук колёс.

Руднев замешкался в нерешительности, скорость поезда была слишком велика. Но тут рельсовые пути стали заворачивать по большой дуге, и литерный притормозил. Белецкий тотчас же с силой пихнул его в спину, сталкивая с подножки на поросший густым бурьяном косогор. Небо, земля, мчащиеся вагоны – всё это закружилось вокруг Дмитрия Николаевича в бешеной карусели, а после наступила непроглядная тьма.

Очнувшись, Руднев не сразу смог понять, где он, и что с ним произошло, но потом воспоминания разом вернулись – будто опрокинули на голову ушат холодной воды. Он осторожно приподнялся и огляделся. Вокруг не было ни души, только вдалеке слышался размеренный перестук колёс. Видимо, литерный продолжал свой путь в столицу.

– Белецкий! – крикнул Дмитрий Николаевич. – Белецкий!

Ответа не было.

Прихрамывая на ушибленную ногу – в остальном он чудом умудрился остаться целым и невредимым, – Руднев побрёл вдоль путей по направлению к Питеру. Ему казалось, что он шёл целую вечность, цепляясь ногами за жёсткие стебли полынной поросли и спотыкаясь о травянистые кочки, прежде чем, наконец, нашёл Белецкого. Тот был без сознания, а левый рукав его пиджака насквозь пропитался кровью. Белецкого задело пулей. Рана оказалась с внутренней стороны предплечья, и, хотя она была неглубокой, крови натекло много.

Пока Руднев с помощью платка и галстука сооружал раненому повязку, тот пришёл в себя.

– Опять я в Питере пулю словил! – сетуя на консервативную привычку судьбы, простонал Белецкий.

– Тебя всего лишь царапнуло, да и до Питера мы ещё не добрались. Так что не гневи Бога! – посоветовал Дмитрий Николаевич. – Лучше скажи, ты понял, что там произошло? Что с Виктором Леонидовичем?

– Думаю, убит, – покачал головой Белецкий. – Рокотов в него с пяти шагов стрелял. А что произошло, мне, честно говоря, разбираться было некогда. Филёр сперва пулю в чиновника послал, потом пытался в вас целить и в меня. Потом в дверь трое или четверо из охраны сунулись с винтовками. Двоих мы, кажется, уложили… Рокотов, когда я лез в окно, тоже на полу валялся… Что нам теперь делать, Дмитрий Николаевич?

– Для начала нужно добраться до Питера. Дойдём до ближайшей станции и сядем на первый же поезд.

– А если за нами охотятся? На станции нас наверняка будут поджидать!

– Если бы нас хотели поймать или убить, это было бы несложно сделать, просто остановив поезд и подобрав нас. А раз этого не произошло, значит, либо мы всех злоумышленников в поезде вывели из строя, либо вся эта перестрелка не имела к нам никакого отношения, и мы – случайные её участники, до которых никому нет дела… Ты готов идти?

– Сперва нужно найти портфель, – неожиданно ответил Белецкий и, поднявшись, направился в сторону, противоположную от столицы.

– Какой ещё портфель? – недоумённо спросил Руднев.

– Портфель Виктора Леонидовича с документами о смерти Вер-Вольфа. Прежде чем лезть на крышу, я выбросил его в окно. В него же я успел сунуть похищенные контракты.

– Я никогда не перестану на тебе удивляться! – восхитился Дмитрий Николаевич способностью Белецкого даже в критической ситуации сохранить выдержку и рассудительность.

Искать портфель им пришлось не менее получаса. За то недолгое время, что они пробирались по крыше вагона и прыгали, литерный успел промахать почти полторы версты, и, кроме того, портфель соскользнул с косогора и затерялся в болотистых зарослях ивняка.

Далее они двинули вдоль путей у кромки подступающего к железной дороге леса.

Лишь к самому вечеру, когда долгие июньские сумерки начали гаснуть, друзья вышли к небольшой деревеньке, на отшибе которой у самой железки стоял домик обходчика. К тому времени у сбивших ноги и сожранных комарами путников уже не оставалось сил от усталости и голода. Белецкий же и вовсе еле держался на ногах, и Рудневу приходилось его едва ли не тащить на себе.

Моля Бога не оставить их в своей милости и даровать гостеприимных хозяев, Дмитрий Николаевич постучал в дверь дома обходчика. Им открыл очень сутулый человек неопределенного возраста с рябым лицом и прилизанными седоватыми волосами. На обходчике поверх фуфайки был накинут железнодорожный бушлат, а залатанные на коленях форменные брюки были заправлены в обрезанные валенки. Хозяин с опаской смотрел на странных неожиданных гостей, один из которых имел заскорузлый от крови рукав и был близок к обмороку. Но всё же обходчик внял просьбе впустить их хотя бы на несколько минут и дать напиться.

Едва они вошли в маленькую аккуратную комнатёнку, Дмитрию Николаевичу бросилась в глаза этажерка, доверху забитая дешёвыми изданиями авантюрных романов как русских авторов, так и переводных. На столе подле стакана с недопитым чаем также лежал, заложенный пасхальной открыткой, «Клуб Червонных валетов»88.

Руднев решил воспользоваться очевидной страстью обходчика к бульварной литературе. С видом таинственным и роковым он поведал хозяину драматическую историю вымышленных их с Белецким приключений, в которой было намешано всё, что только можно: похищенная злодеями красавица, спрятанные сокровища, мстительные родственники, масонский заговор и кровавая погоня по крыше мчавшего на всех парах поезда. История получилась такой невероятной и такой захватывающей, что железнодорожник в неё поверил и от всей души вызвался помочь двум доморощенным Рокамболям. Для раненного тут же нашлись склянка йода, бинт и таблетка пирамидона. Невзирая на возражения, хозяин даже уступил ему свою постель, отгороженную от комнаты ситцевой занавеской.

Когда перевязанный и напоенный сладким чаем Белецкий уже спал, Руднев трапезничал с обходчиком разваристой перловой кашей с салом и в благодарность за гостеприимство потчевал хозяина рассказами из своей жизни, щедро приправляя их подробностями, почерпанными им из книг, читанных в гимназические годы.

Проснувшись на следующее утро, друзья обнаружили, что добросердечный любитель авантюрных романов принёс им из деревни на завтрак яиц, творога, сливок и свежего ароматного хлеба. При этом железнодорожник поклялся на образах, что никому и словом не обмолвился о секретных делах его гостей, наврав сельчанам, что, де, приютил двух святых странников. Было очевидно, что обходчик ликовал, благодаря судьбу за то, что та позволила ему хотя бы раз вырваться из трясины скучных однообразных будней его серой безрадостной жизни и взаправду попасть в яркий мир головокружительных приключений. Эта его искренняя радость успокаивала совесть друзей, вынужденных пользоваться наивной доверчивостью своего благодетеля.

От той деревни, на окраине которой Руднев с Белецким провели ночь, до ближайшей станции оказалось пять с небольшим вёрст. Железнодорожник вызвался договориться с кем-нибудь из деревенских мужиков, чтобы они довезли путешественников. Предложение это было как нельзя кстати, поскольку после давешних прыжков с поезда и марш-броска по болотам, даже несмотря на отдых, друзья чувствовали себя разбитыми.

Через час они отъезжали от деревни, примостившись на телеге между предназначенных на продажу хомутов и мешков с чем-то невероятно угловатым и жёстким.

Предполагая, что хозяин откажется принять с Рокамболей плату за беспокойство, постой и угощение, Руднев напоследок незаметно вложил в дю Террайя червонец, а Белецкий пообещал подписать книголюба на альманах «Пуля и клинок».

На маленькой захолустной станции кроме них оказалось всего лишь два пассажира – старик священник с солидным чемоданом и румяная молодуха с корзиной. Друзья забеспокоились, что в такой малочисленной компании привлекут к себе внимание дежурного, но тому, к счастью, было совершенно не до них, поскольку он был целиком и полностью поглощён заигрыванием с хохотливой молодухой, шаловливо накручивающей на палец концы цветастого платка.

Здраво оценив состояние своей одежды и, главное, обуви, которым даже тщательная чистка не смогла вернуть приличный вид, путники приобрели для себя билеты во второй класс, и, наконец, без всяких новых приключений Руднев с Белецким продолжили свой путь в столицу по Николаевской железной дороге.