Остаток ночи Руднев с Белецким провели, вчитываясь в каждую букву полученных от герра Киршнера копий, а также ещё раз вдоль и поперёк излазили монографию «Über Schlangen» Оттера Базеля, переданную им на хранение Вершининым.
В каждой из четырёх книг содержались лишь скудные библиографические справки о Клаусе Ютенштайне, разнявшиеся степенью подробности, но по своей сути ничем не примечательные. Две монографии были написаны по-немецки, две на латыни. Белецкий выискивал в текстах эрративы и опечатки, пытаясь выявить в них систему. Сопоставлял переводы. Руднев, вооружившись лупой, всматривался в виньетки и гравюры, просматривал листы Базеля на свет, пытаясь обнаружить скрытые водяные знаки.
В поиске тайного текста они даже осмелились аккуратно отделить форзац, отогнуть подвёртку и снять сафьяновую переплётную крышку. Но так ничего и не нашли. Книги молчали, не желая раскрывать сыщикам своих секретов.
Утром с красными усталыми глазами они нагрянули в дом магистра эзотерических искусств и переложили задачу по разгадыванию неведомой загадки на стариковские, но отнюдь еще не дряхлые плечи Ираклия Семёновича.
У друзей оставалась надежда выяснить что-нибудь через изготовителя подделок, но туда они собирались отправиться вместе с полицией, прекрасно понимая, что иначе получат от ворот поворот.
В конторе сыскного управления дежурный с неуместно весёлой ухмылкой сообщил им, что помощник начальника в допросном. Озадаченные шутливым настроем агента, друзья прошли в унылый коридор с камерами для задержанных. Терентьева они обнаружили в самом дальнем каземате. Вместе с коллежским советником там находился красавчик-Нерон, с присущим собакам аппетитом уплетавший с руки сыщика ливерную колбасу. На полу в камере валялась старая шинель, а рядом стояло ведро с водой.
При виде Руднева и Белецкого Терентьев несколько смутился, а пёс замотал хвостом, что пропеллером, и, рискуя получить косоглазие, попытался одновременно смотреть на вошедших и на кормящую его руку. Оставить колбасу и поприветствовать старых знакомых, как полагается, оказалось выше его собачьих сил.
– Вот, пришлось его здесь квартировать, – объяснил Анатолий Витальевич. – В кабинетах этот дурак всё опрокидывал и чуть папку с документами не подрал. Ребята для него с утречка в соседнем трактире постной кашей разжились. Сожрал в один присест, троглодит! А я подумал, что он всё ж не лошадь, чтобы на голой овсянке-то, вот колбасы ему и принёс.
Нерон тем временем доел колбасу и, радостно поскуливая, кинулся к вошедшим за полагающейся ему по случаю встречи порцией глажки. Получив свое, он вернулся к Терентьеву и блаженно развалился у ног коллежского советника, слюнявя и облизывая сыщику туфли.
Любуясь этой умильной сценой, Руднев с Белецким с трудом удерживались от улыбок.
– Отчего вы его Киршнерам не отдали? – спросил Дмитрий Николаевич. – Или их ещё не отпустили?
– Отпустили, – фыркнул коллежский советник. – Их адвокат уже даже жалобу на меня настрочил. Да только забирать пса они отказались. Говорят, дурной очень! Мебель антикварную грызёт и обои шёлковые ободрал. Сказали, что и без нас собирались его живодёру спровадить. Сволочи, правда? Хорошая ведь собака! Он, оказывается, молодой ещё совсем, года нет.
– Стало быть, кинологам Нерона отдадите? – переглядываясь с Рудневым, поинтересовался Белецкий.
– Может, отдам, а может, и нет, – буркнул Терентьев, конфузливо отводя взгляд. – Ладно, господа… Будет о пустом-то! Что там с книгами?
Друзья рассказали о своих безрезультатных изысканиях и о своих надеждах на старого библиофила.
– Возможно, – высказал предположение Руднев, – секрет Ютенштайна сокрыт в какой-то одной конкретной книге. Их потому и скупали все до единой, чтобы найти. И мы не можем ничего вычитать в своих экземплярах не из-за нехватки сообразительности, а из-за того, что в них действительно ничего нет.
Анатолий Витальевич такую версию поддержал, а Белецкий высказал альтернативное суждение.
– Скупать всё подряд могли и по другой причине, – заявил он. – Помните, надпись на кольце? А что, если в нём отсылка на книгу и страницу? Доктор Петуш, рассказывал, будто Ютенштайн хвастался в своём завещании, что все свои секреты оставил ученикам. Эти самые ученики в последствии могли зашифровать наследие чернокнижка в манускриптах с его упоминанием и раскидать по свету, чтобы только посвящённым было под силу собрать тайное знание воедино.
Друзья признали, что и такая гипотеза имеет право на существование.
– Предыстория не так важна, – практично резюмировал коллежский советник. – Кто, что и каким образом запрятал в чёртовых книжках, по сути, значения не имеет, если только это не поможет нам ухватить за хлястик ту сволочь, что всю эту дьявольщину из тьмы веков подняла и к злому делу приладила.
В погоне за призрачным хлястиком все трое в сопровождении летучей бригады нагрянули в подпольную типографию, адрес которой получили накануне от короля московских барыг и контрабандистов.
На огонёк они зашли, надо признать, очень удачно. Помимо нескольких тиражей «Записок рачительного садовода» господина И. Н. Зябликова, «Сборника православных сказок для примерных детей» князя А. А. Путятина и «Секретов женского очарования» мадам Н. О. Кошкиной-Реве, блюстители закона обнаружили в тайниках пять коробок царских акциз на водку, а также несметное количество всевозможных гербовых бланков, выделанных, что называется, в лучшем виде.
Взятый за цугундер типограф выкаблучиваться не стал и как на духу в числе прочих признаний покаялся в дружбе с гером Киршнером и его шайкой, для которой неоднократно выполнял всякого рода заказы, в том числе относящиеся к высокому искусству подделки букинистических раритетов.
Три книги с упоминанием Ютенштайна он тоже вспомнил и даже представил господину помощнику начальника московской сыскной полиции сохраненные на всякий случай гранки и гравюрные оттиски. Вцепившиеся в них, аки коршуны, Руднев с Белецким ничего нового не обнаружили. Типограф же заверил, что копии с подлинников были сняты идеально точно, и даже перечислил по памяти все дефекты и особенности, имеющиеся в исходных изданиях.
Таким образом друзья были вынуждены признать своё тотальное поражение в деле разгадывания Ютенштайновской тайны, а к вечеру аналогичное признание они услышали и из уст магистра эзотерических искусств.
Единственные две новости, которые хоть как-то внушали надежду на продвижение дела, были получены уже практически ночью.
Первая пришла на имя Терентьевской кухарки от троюродной сестры подруги её четвероюродной внучатой племянницы, проживавшей в Питере. Столичная жительница сообщала телеграммой, что отправила московской товарке банку клюквенного варения, и что гостинец прибудет в Первопрестольную завтра аккурат первым поездом. Депеша сея в действительности предназначалась коллежскому советнику и была от достославного учётного (жарг. вор-домушник) Пантелея-Хорька. Послание означало, что снаряжённый выкрасть заводские контракты рецидивист с задачей успешно справился и возвращается с добычей в Москву.
Вторая новость оказалась оформленной в ещё более неординарную форму.
Вернувшись на Пречистенку, Руднев обнаружил оставленное для него подношение от тайной поклонницы его художественного гения – так гласила надпись на приложенной открытке с пухлыми амурчиками, надушенной тяжёлыми приторными духами.
Подношение представляло собой корзину подарочного шоколада марки «Эйнем». Среди ярких и золотистых конфетных фантиков выделялась плитка шоколада с бравым названием «Гвардейский», на обёртке которой был изображен карабинер Лейб-гвардии Егерского полка в форме времён Отечественной воны 1812 года. На оборотной стороне обёртки было выведено химическим карандашом: «Ш. в стол.».
– И что всё это значит? – недоумённо спросил Белецкий.
– Думаю, это значит: «Шлау в столице», – ответил Руднев, передавая сладкоежке-Белецкому корзину. – Наслаждайся!
– Откуда ваша поклонница знает про Шлау? – Белецкий по-прежнему ничего не понимал.
– Это прислала не поклонница, а князь Пётр Романович Багратион, – объяснил Дмитрий Николаевич, указав на нарисованного гвардейца. – Потомок шефа лейб-гвардии Егерского полка.
На следующий день Руднев с Белецким явились в Гнездниковский раньше, чем Аркадий Францевич окончил своё ежедневное утреннее совещание с московскими сыскарями. Дежурный, знавший их в лицо, дозволил друзьям пройти в кабинет помощника начальника, где те коротали время в обществе жизнерадостного Нерона, окончательно закрепившегося в своих правах любимца Анатолия Витальевича.
Наконец вернулся и сам хозяин кабинета. По его возбуждённому виду и по тому, как он довольно потирал ладони, было ясно, что устроенная сыщиком афера выгорела.
– Если меня будут спрашивать, я занят! – крикнул Терентьев дежурному и плотно прикрыл за собой дверь. – Хорёк не сплоховал, господа!
Коллежский советник достал из шкафа небольшой чемодан, забитый мятыми рубашками и невообразимыми цветастыми подштанниками с пошлыми рисунками. Немного повозившись, Анатолий Витальевич вскрыл второе дно чемодана и вынул оттуда увесистую пачку бумаг.
Любитель весёленьких кальсон и впрямь выполнил свою работу на славу, и теперь на руках у сыщиков имелась полугодичная подборка контрактов пяти оружейных заводов.
Однако ожидания сыщиков с ходу углядеть в этих бумагах если не разгадку, то хотя бы зацепку, себя не оправдали. Фигурирующими в контрактах заказчиками являлись либо армейские подразделения, либо другие заводы, либо ничего не говорящие им имена и названия. С предметами контрактов было и того хуже: машины, механизмы и их части в большинстве случаев обозначались какими-то аббревиатурами или сочетаниями малопонятных технических терминов, вроде «правоходный кондуктор» или «проушина для верхнего крепления».
– Как мы найдём то, что относится к нашему делу? – не в силах скрыть разочарование, спросил Белецкий.
– Может, попробуем сопоставить по датам? Или по совпадению заказчиков? – предложил Анатолий Витальевич.
Отложив в сторону то, что касалось масштабных государственных контрактов, друзья сосредоточились на заказах от частных лиц и малоизвестных контор. Вскоре они убедились, что, судя по бумагам, никто из мелких заказчиков не вёл дела сразу со всеми пятью заводами. В датах совпадений тоже не нашлось. Не было их и в подписях под бумагами, и в описаниях заказа.
– Стоп! – приказал Руднев, практически отчаявшимся друзьям. – Мы делаем что-то не то! Давайте с начала! Что нам точно известно? Вяземский прикрывает эвакуацию заводов, и вдруг эти пять начинают затягивать с перебазированием, ссылаясь на срочные заказы. Дальше в наших сведениях провал. Вероятнее всего, Павел Сергеевич попытался разобраться в сложившейся ситуации… И после – это нам известно наверняка – он запрашивает дело Вер-Вольфа, с которого снимает для меня копию и прячет её. Выходит, что, копнув подозрительные контракты, он наткнулся на что-то, что однозначно натолкнуло его именно на историю с заговором. Что это может быть? Что?!.. В тот момент Вяземский ещё не знает подробностей заговора, иначе бы он не запрашивал дело, ему известно лишь то, что об этом абсурде пишут газеты.
– В газетах назывались имена заговорщиков, – принялся рассуждать Белецкий. – Самым очевидным было бы предположить, что Павел Сергеевич обнаружил связь упомянутых журналистами лиц с заказами. Только не факт, что эта связь отражена в контрактах!
– В этом случае, я бы поставил на имя самого Вер-Вольфа, – высказался Терентьев. – Перед смертью князь произнёс слово: «Вервольф». Мы предполагали, что он указывал на своего убийцу или на сам заговор, но, возможно, он пытался сообщить ключ к расследованию, которое пред тем хотел вам, Дмитрий Николаевич, поручить.
Руднев замер, глядя сквозь друзей невидящим взглядом. Потом он молча отобрал несколько контрактов и выписал из них адреса, по которым требовалось доставить заказанные детали.
– Анатолий Витальевич, у вас найдётся карта Питера? – спросил он.
Терентьев вышел из кабинета и через некоторое время вернулся с крупномасштабной картой нынешнего Петрограда, испещрённой какими-то значками и стрелочками.
– Как-то столичные приезжали, – пояснил коллежский советник с лёгкой ироничностью в тоне, – совместную операцию проводили по поимке банды фальшивомонетчиков. Накрыть было нужно разом и у нас, и на Неве. Так питерские сыскари каждый свой шаг с этой картой сверяли, будто города своего без неё не помнят, право слово!
Руднев не слушал. Он разложил карту на столе, и, не хуже упомянутых Терентьевым столичных сыщиков, принялся расставлять на карте точки в соответствии с выписанными им адресами. После поводил по карте карандашом, обвёл несколько точек жирными кружками и заявил:
– Вот оно! То, что навело Пашку на мысль о Вер-Вольфовском заговоре!
Белецкий с Терентьевым воззрились на Дмитрия Николаевича с непониманием.
– Отсюда вывезти груз можно только по воде, – принялся объяснять Руднев. – От железной дороги далеко, от больших трактов тоже. Если по воде, то стало быть, либо в сторону Ладоги, либо к Балтике. К Ладоге бессмысленно, так как все пять заводов выше по Неве. Значит, в Невскую губу. А куда там везти, если за Кронштадтом всё минами перекрыто? По одной стороне Стрельна, Петергоф и Ораниенбаум. Вряд ли там все эти железяки нужны. По другой стороне залива – дачи – тоже маловероятное место назначения. А вот это, – Руднев упёр карандаш в небольшой мыс на изгибе береговой линии между Питером и Сестрорецком, – это, господа, Лисий Нос, где располагается тот самый пресловутый Лисий Замок.
– Какое-то уж больно сложное умозаключение, – заметил Белецкий. – Неочевидное!
– Это для тебя, Белецкий, оно неочевидное! И для меня! А Вяземский генштабистом был. У него всякие там дислокации и пути движения сами собой в голове складывались. Скорее всего, он сперва про Лисий Замок и не думал, просто странность этих местоположений вызвала у матёрого разведчика подозрения. Увидев же в газете название цитадели вервольфовцев, он задумался и решил проверить, нет ли тут связи. Запросил дело и тогда уже почуял реальную опасность.
Терентьев выбрал контракты с вычисленными Рудневым адресами и начал выписывать из них реквизиты заказчиков.
– Наверняка конторы подставные и подписи липовые, но поискать концы стоит, – пояснил он.
Не успел коллежский советник закончить фразу, как дверь его кабинета резко распахнулась. Не на шутку встревоженный дежурный, позабыв о чинах, выпалил приглушенным шёпотом:
– Анатолий Витальевич!.. Там!.. За вами…!
Из конторы доносился непривычно резкий гул голосов, топот тяжёлых сапог и бряцанье, которое обычно издавали цепляющиеся за плотно расставленные столы шашки городовых.
Помощник начальника московского сыска одним махом сгрёб ворованные контракты и запер их в потайном отделении забитого вульгарным исподним чемодана.
Шум в конторе меж тем усилился. Среди голосов стал явственно слышен командный баритон ротмистра Толстого.
– Вы ничего не знаете! – с нажимом произнёс коллежский советник, обращаясь к друзьям, и, шагнув из кабинета, рявкнул. – Что за базар?!
К нему тут же подступили трое жандармов. Предводительствующий ими Пётр Кириллович с победоносным видом стоял посреди конторы, мурлыча под нос бравурный кавалерийский марш Штейбельта, и постукивал в такт каблуком начищенного до блеска сапога.
– Терентьев, вы арестованы! – провозгласил он.
Жандармы потянулись ухватить Анатолия Витальевича под руки, но замерли, остановленные глухим, но громким собачьим рыком. Это был Нерон, обиженный внезапным уходом своего благодетеля и кинувшийся вслед Терентьеву в надежде, что тот если не передумает, то по крайней мере скрасит горечь расставания каким-нибудь угощением.
Белецкий захлопнул дверь кабинета перед самой мордой собаки и подпёр плечом. Псина всей своей мощью обрушилась на дверное полотно и залаяла.
– Я его держу, – сообщил Белецкий таким тоном, что жандармские сразу уяснили: тот, кто попробует войти в кабинет, непременно будет сожран.
Тем временем опомнились сыскные и с мрачной решимостью на лицах сдвинулись ближе к незваным гостям. Руднев предостерегающе поднял руку и качнул головой, призывая московских сыщиков к благоразумию.
– Взять его! – приказал ротмистр, указав на коллежского советника. – А после обыскать кабинет и все личные вещи!
Жандармы схватили Анатолия Витальевича за локти, но с обыском кабинета, за дверью которого бесновался Нерон, никто не спешил.
– Какого чёрта! – зарычал помощник начальника московской сыскной полиции, стряхивая себя арестную команду. – Что вы себе позволяете, господин ротмистр? На каком основании вы меня арестовываете?!
Пётр Кириллович злорадно улыбнулся, вынул из кармана казённую бумагу и протянул Терентьеву.
– На основании приказа за подписью шефа Московского жандармского дивизиона. Желаете ознакомиться?
– Желаю, – ответил сыщик и сунул руку в карман за очками.
Заметив это его движение, жандармы тут же кинулись, повалили Терентьева на пол и обшарили на предмет оружия, которого у коллежского советника не оказалось.
Покуда сыщик лежал, вжатый в пол, ротмистр Толстой мстительно пнул его сапогом в лицо.
– Под ноги надо смотреть, не то убьётесь, – злобно повторил он совет, полученный от Терентьева на задворках Петровки.
Анатолия Витальевича рывком поставили на ноги, из носа у него текла кровь. При виде этого сыскные возмущённо загалдели, кто-то предложил вышвырнуть голубые мундиры взашей, наваляв им для науки.
Неминуемую стычку предотвратило появление Кошко.
– Молчать всем! – гаркнул он с порога.
В конторе враз воцарилась тишина, нарушаемая лишь ударами лап и подвываниями неугомонного Нерона, всё ещё пытавшегося вырваться из кабинета, и хлюпаньем разбитого носа коллежского советника.
Аркадий Францевич с одного взгляда понял, что происходит что-то из рук вон скверное.
Московские сыскари со злыми, но растерянными лицами окружили арестную команду жандармских, под конвоем которой стоял, запрокинув голову, его помощник и зажимал нос окровавленным платком. Глаза начальника и подчинённого встретились, и Кошко прочёл во взгляде Терентьева обречённую решимость человека, совершающего акт самопожертвования.
Аркадий Францевич посмотрел на Руднева и Белецкого. У тех на лицах было написано хмурое отчаяние, а во взглядах угадывалась мольба о помощи.
– Что всё это значит? – сухо спросил Кошко у ротмистра Толстого, единственного из всех присутствующих в конторе имевшего вид довольный и даже что торжествующий.
– Это значит, что мною производится арест бывшего коллежского советника Терентьева по обвинению в государственной измене, – отчеканил Пётр Кириллович.
– Что вы себе позволяете, господин ротмистр? – загрохотал Аркадий Францевич так, что Толстой аж отпрянул. – Какой такой «бывший»?! И что ещё за ахинея про государственную измену?
Надо отдать должное Петру Кирилловичу, самоуверенности ему было не занимать, и замешательство его перед гневом статского советника длилось лишь несколько секунд. Он протянул Кошко приказ об аресте Анатолия Витальевича и отчеканил.
– Господин Терентьев обвиняется в похищении секретных документов из архива военного министерства. Подробности преступления изложены в чистосердечном признании его сообщника Пантелея Коганова, известного под кличкой Пантелей-Хорёк. Надеюсь, ваше высокородие слышали о таком?
– Слышал, – презрительно скривил губы Кошко, возвращая ротмистру наскоро прочитанный приказ. – Что вы пообещали этой сволочи за ложный донос?
– На что вы намекаете?! – возмутился Толстой.
– А я не намекаю! – рубанул начальник московского сыска. – Я объяснений от вас требую! В частности, я хочу знать, почему у их высокоблагородия лицо в крови?
– Господин Терентьев оказал сопротивление, – нагло ответил жандармский офицер.
«Врёт!» – выкрикнул кто-то из агентов, но суровый взгляд Кошко пресёк всякое проявление эмоций со стороны сыскных.
– Не дай вам Бог, ротмистр, быть неточным в своих показаниях! – угрожающе заявил Аркадий Францевич. – Когда ситуация прояснится, я велю начать в отношении ваших действий прокурорскую проверку!
– Как раз для прояснения ситуации мне необходимо провести обыск в кабинете подозреваемого, – ввернул Пётр Кириллович.
– Ещё чего?! – рявкнул Кошко. – В конторе московской сыскной полиции я дозволю производить досмотр только после личного указания Директора Департамента полиции. Есть оно у вас? Нет?! Тогда забудьте!
– Да как скажете, ваше высокородие! – с дрянной улыбочкой ответил Толстой. – Чем больше я забуду, тем больше господину Терентьеву придётся на допросе вспоминать. Увести арестованного!
– Стоять! – осадил Аркадий Францевич. – Куда вы его?
– В Таганскую.
– Надеюсь, вы помните, что полицейских чинов определяют в отдельные от прочих арестантов камеры. А господина коллежского советника должно содержать в дворянской.
– Их высокоблагородию я даже клопов породистых гарантирую! – съязвил Пётр Кириллович. – Уводите!
– Стоять!.. Прежде доктора к Анатолию Витальевичу позовите! – снова остановил жандармов статский советник.
– Носовые платки я выдам господину Терентьеву без рецепта! – пообещал ротмистр.
– Я приказываю вызвать врача! – прорычал Кошко, а после, сменив тон на самый что ни на есть дружеский, обратился к Терентьеву. – Анатолий Витальевич, вы откуда обеды предпочитаете?.. Я велю передать вам несколько бутылок Лакрима Кристи82 а мадам Кошко испечёт для вас свой фирменный пирог с крольчатиной.
– Пироги и неаполитанское вино несомненно взбодрят арестованного в промежутках между допросами, – прошипел ротмистр.
– О допросах и речи быть не может! – врезавшаяся в диалог реплика прозвучала с заметным прибалтийским акцентом. – Как врач я категорически запрещаю и требую медицинского освидетельствования арестованного!
Распихивая угловатыми локтями сгрудившихся сыщиков, к Терентьеву проталкивался несуразный, похожий на гигантское насекомое судебно-медицинский эксперт Алвис Екабсович Петуш. Он сердито посверкивал светлыми близорукими глазами из-под толстых стёкол очков и выговаривал что-то в пространство на непонятном всем, включая даже Белецкого, языке.
Добравшись до всё ещё силящегося остановить текущую из носа кровь коллежского советника, лифляндец деловито пощупал ему пульс и пощёлкал пальцами у лица.
– Наблюдается явная заторможенность и нарушение рефлексов, – авторитетно заявил он. – Кроме того, пострадавший жалуется на замутнённость сознания, головокружение, головную боль и тошноту… Ведь жалуетесь, Анатолий Витальевич?
– Угу, – охотно подтвердил Терентьев. – Жалуюсь!
– Все признаки коммоции, то есть сотрясения мозга. Больному требуется постельный режим и абсолютный покой. Я составлю соответствующее заключение на имя начальника Таганской тюрьмы, и до вынесения вердикта медицинской комиссии беру Анатолия Витальевича под свой врачебный надзор. Буду регулярно посещать его в камере, проводить осмотр и следить за соблюдением моим пациентом предписанного ему режима… Надеюсь, господин, ротмистр, у вас нет претензий к моим действиям со стороны законности и процедуры?
Пётр Кириллович скрипнул зубами в адрес долговязого патологоанатома.
– Нет, доктор. Вы в своём праве…
– Вот и прекрасно! – хмыкнул эксцентричный эскулап и приказал малость обалдевшим от такого поворота дела жандармам. – Носилки сюда! Ходить пострадавшему противопоказано!.. И льда принесите!
Из фельдшерской притащили носилки и уложили на них явно приободрившегося Анатолия Витальевича. Петуш прикладывал ему к переносице завернутый в полотенце лёд, а забрать арестованного позволил лишь тогда, когда кровотечение полностью прекратилось.
Выходя вслед за носилками, Алвис Екабсович произнёс, обращаясь к Рудневу и Белецкому:
– Больной пробудет под моим надзором не менее пяти дней. Но и не более, господа!