В проулке между доходным домом Лопатина и храмом святых братьев-бессребреников было совсем темно. Плотные, словно сырой войлок, облака надёжно скрывали и звёзды, и луну, а свет фонаря, малахольно мерцавшего напротив арки Носовского подворья, как ни старался просочиться в расщелину шириной едва ли больше сажени, осилить непомерной для себя задачи никак не мог.
Густой застоялый мрак служил укрытием для пятерых мужчин, которые вот уж почти час то подпирали стену церкви, то топтались и охлопывали себя, выгоняя настырно заползавшую в рукава и за воротник ночную холодную сырость. Трое из них в цивильном платье преимущественно молчали, а двое в форме городовых – молодой парень лет двадцати двух и солидный дядька уже хорошо за пятьдесят – вели негромкий разговор на тему семейного счастья, с которым первому очевидно не шибко везло, а второму не то чтобы везло, но житейская мудрость позволяла смотреть на вопрос с философским оптимизмом.
– И что прикажете делать? – сетовал молодой. – Она мне говорит, у Таньки – соседки-лавочницы – каждую неделю обновка. То лента, то платок, а то серёжки с бирюзой! А ты, непутёвый, кулёк конфет разве что принесть можешь, да и то не в каждое воскресенье. Вот скажи мне, Порфирий Никодимыч, где мне на наше жалование серёжки да сапожки покупать? Я ж и так дополнительные дежурства беру, чтобы за квартиру-то отдельную платить. И ведь не хуже других живём! Не голодаем! В цирк её на Пасху водил! О прошлый выходной мороженую на бульваре ели! Что ей ещё не хватает?!
– Так оно ж, известное дело – баба, – веско отвечал Порфирий Никодимыч. – Ты, Тимоха, молод ещё, оттого и подходу к жене правильного не имеешь. Думаешь, что надобныть её во всём баловать. Чтоб она как сыр в масле, значит… Не! Тодысь баба ещё чего придумает, чего у неё нет, но ей занепременно требуется. Оттого как мыслию своейной баба бесконечную неисчислимость постичь может… Верно говорю, вашества? – один из троих гражданских, худой и высокий, утвердительно кивнул, и старший городовой продолжил поучать младшего коллегу. – И выходит, Тимоха, ты жинку свою ублажениями только ещё несчастнее делаешь, потому как она у тебя вечно ущербною и обделённую себя чувствует.
– Так чего ж делать-то нужно? – растеряно спросил слегка обалдевший от заумности речей Тимоха.
– Так надоть с нею это… Как её, едрить?.. А!.. Полярность! Во!.. Полярность нужно к бабе применять!
– Чаво применять?
– Темнота! Полярность, говорю! Ну, как у магнитного железа, знаешь? Одной стороной притягивается, а другой, наоборот, отпихивается. Так и жену! То, значит, всё ей наперекор, а то исключительно по ейному. Я вот со своей старухой до сих пор только так и справляюсь. Приду, стало быть, и говорю, всё, мать, указ по полиции вышел, что жалование нам урезают, потому как казна войною поизносилася. Давай экономь на всём! Она, конечно, повоет, поскулит. Платьишко старое из сундука вынет и залетает, мне в старые портки клинья вставит, чтоб на задницу лезли. Супец пожиже варить начнёт. А я так через неделю заявлюсь с кульком пшеничной муки, маслицем сливочным да с колбаской Краковской и порадую. Мне, скажу, за отменную службу начальство премию выдало, на, мать, пеки хлеб, будем бутеброжить, как бары. Так старуха-то моя сразу и счастливой деется. Понял?
– Так это ж обман! – возмутился Тимоха и поспешил заручиться поддержкой начальства. – Ваше высокоблагородие, разве ж можно жену обманывать, коли любишь?
– Коли любишь, нельзя, – авторитетно заявил помощник начальника московской сыскной полиции, поднимая воротник и поглубже засовывая руки в карманы. – Семейное счастье только на доверии строится и уважении взаимном…
Проповедь коллежского советника прервали донесшиеся из начала переулка звон разбитого стекла, пьяная брань, хохот, а после грянуло разливистое пение цыганского хора:
«К нам приехал! К нам приехал
Степан Михайлович дорогой!
Стёпа, Стёпа, Стёпа,
Стёпа, Стёпа, Стёпа,
Стёпа, пей до дна!
Пей до дна! Пей до дна!»
– Это у Рябушинских79 гуляют, – со знанием дела объяснил Порфирий Никодимыч. – Празднуют видать чавой-то…
– Не вовремя они взялись праздновать, – проворчал Терентьев и приказал городовым. – Идите-ка вы, братцы, к Банкирскому дому и следите, чтобы иного вашего брата там не было. Если кто для пресечения дебоша полицию кликнет, сами вызовитесь бузотёров унять, но ничего не предпринимайте. Скройтесь и, как уговорено, ждите сигнала.
Служивые козырнули и, придерживая шашки, потрусили к купеческим палатам, из окон которых теперь неслось надрывистое:
«Сколько счастья, сколько муки
Ты, любовь, несёшь с собой!»
– Лирический вечер выдался, – хмыкнул коллежский советник, зябко поёжился и добавил. – Лучше б плясовую завели!
Руднев, по настоянию Белецкого одетый в плотное шерстяное пальто и замотанный в шарф, надёжно защищавший его от осады промозглого сырого воздуха, тихо рассмеялся.
– Неужто вы, Анатолий Витальевич, романсов не любите? Признайтесь, сами, небось, их сочиняете! Такой-то знаток в сердечных делах! Даром, что всю жизнь на холостяцкую ногу!
Терентьев в ответ на шутку сперва промолчал, а потом заявил совершенно неожиданно для друзей.
– Я, к вашему сведению, господа, не холостой, а вдовый.
– Вы были женаты? – изумлённо переспросил Белецкий. – Почему вы никогда об этом не рассказывали?
– А вы никогда не спрашивали, – ответил коллежский советник.
– Так, если позволите, теперь спрашиваем. Расскажите, Анатолий Витальевич! – попросил Руднев.
– Да что тут рассказывать, – пожал плечами сыщик. – История самая обыкновенная. Был я ещё с пацанов влюблён в дочку соседа, владельца трёх скобяных лавок. Мы жили тогда в Хамовническом переулке. Отец мой служил чиновником ветеринарной службы, скотобойни и колбасные заводы инспектировал. До титулярного дорос. А однажды, мне тогда всего пятнадцать лет было, его на одном из складов телегой придавило, спину поломало, так что он до конца своих дней недвижимым оставался. Люди говорили, что его нарочно под колёса толкнули, потому как неудобным был, взяток не брал. Пока отец служил, мы, понятно, небогато жили, а как покалечился, так и совсем, хоть на паперть иди. Пенсии едва на хлеб хватало. Я тогда хотел гимназию бросить и работать пойти. Но мать запретила. Она у меня рукастая была, стала для состоятельных барынь и богатых купчих бельё женское шить по всяким там французским журналам. В общем, кое-как из нищеты выкарабкались. Я гимназию закончил и подал заявление в полицию. Матери не сказал, она бы меня прибила. Ей всё виделось, что я университет закончу и в большие чины выйду. Работала ради этого так, что пальцы артритом скрутило. Да только на университет мне бы и близко с её заработка не хватило… Надел я полицейский мундир и пошёл свататься, а отец моей избранницы мне в лицо плюнул и за дверь выставил. Я, говорит, не затем всю жизнь капиталы сколачивал, чтобы кровиночку свою за нищеброда отдать… Прилюдно скандал учинил… Меня такая обида взяла… Уж не знаю, что бы я тогда по молодости и дурости вытворил, да только пришла ко мне моя голубка тайно от своего отца и пообещала, что ни за кого, кроме меня, замуж не пойдёт, как бы её родитель ни настаивал. Уж лучше в монастырь! Дослужился я до помощника участкового пристава аж в двенадцатом классе, и снова свататься. Вот, говорю, я теперь чиновник МВД с сорока пятью рублями жалованья… Меня снова взашей. Что делать? Думаю, надо бросать службу и в частную охранную контору подаваться. Не хотелось мне этого, но деньги нужны! Сколько ещё моей суженной ждать меня и отцу перечить? Я ведь понимал, что рано или поздно он бы её всё равно насильно выдал, чтобы в девках не осталась. Написал я заявление, несу приставу, а тут мне навстречу по коридору идёт такой важный, солидный господин. Поравнялся со мной и палец мне в грудь упёр. Ты, говорит, Терентьев? Так точно, отвечаю. Ты, спрашивает, тех воров нашёл, что у купчихи Стрельновой сервиз и брошь старинную увели? Я, говорю. И Афоньку-Косолапа, что с бандою своею прохожих по ночам в Хамовниках громил, ты выследил? Точно так! А хочешь ты, добрый молодец, из наружной полиции в сыскную пойти служить? Я, говорит, её начальник, Михаил Аркадьевич Эфенбах. Слыхал, небось? Как не слыхать! Эфенбах живой легендой тогда в Москве был. В другой бы раз от такого его предложения я бы ему в ноги кинулся и сапоги бы целовал за оказанную мне, дураку, честь, но тут заколебался. У сыскарей-то жалование тоже хрен да малинка. Эфенбах метания мои заметил и спрашивает, неужто я в сыскном служить не хочу? Ну, тут я ему всё, как на духу, и выложил: про инвалида отца, про мать белошвейку с больными руками, про суженную свою, про её родителя-сквалыгу и про планы оставить коронную службу. Выслушал меня Эфенбах, а после забрал заявление и порвал. С завтрашнего дня, говорит, ко мне поступаешь. А через месяц, если покажешь себя молодцом, я тебя в университет на экстернат устрою за казённый кошт. Послужишь годок – в чине двину, а там уж и сам к твоему лавочнику пойду тебя сватать. Так всё и случилось. Через год с небольшим поженились мы с моей милою. А ещё через полгода её не стало… Тиф тогда в Москве лютовал… За три дня сгорела моя Варенька…
Анатолий Витальевич прерывисто вздохнул, отвернулся от друзей, немного помолчал и ровным бесцветным голосом закончил:
– Долго я горевал по ней. Потом как-то сгладилось. Но другой такой, чтобы под венец, уже не встретил. Были, конечно, зазнобы, но всё не то… Так, видать, бобылём век свой и проживу.
Не успел он договорить, как со стороны Китай-города послышались цоканье подков и шелест добротных колёс на дутиках.
Друзья отступили поглубже в тень и затаились.
Ладная коляска подкатила к воротам Носовского подворья, и из неё степенно вышла солидная особа духовного сана со свёртком под мышкой. Батюшка протянул извозчику плату и, благословляя, перекрестил.
– Добавить бы надо, ваше преподобие, – просительно проблеял возница.
– Не собирай себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут80… – назидательно пропел поп и ещё раз осенил извозчика крёстным знамением. – Господь с тобою, сын мой!
– Э-э… Холера! – обижено проныл лихач и непочтительно плюнул вслед удалявшемуся преподобию. – Чтоб тебе самому нутро ржа проела! Моль скуфийная!
– Он, – шепнул Терентьев и взглянул на часы. – Минут через десять пойдём.
Вскоре после того, как фальшивый поп неспешно скрылся в воротах подворья, оттуда вынырнул гружённый гроссбухами приказчик, бубнивший что-то плаксиво-сердитое. Малый, видать, получил серьёзный нагоняй от хозяина и был так взнервлён, что даже разронял свою бухгалтерию. Помянув непочтительным словом родительницу своего работодателя, приказчик собрал гроссбухи и размашистым шагом зашагал вверх по переулку.
– Ага… Зашёл к Киршнеру, – прокомментировал Анатолий Витальевич, считав условный сигнал лжеприказчика, роль которого исполнял болтливый агент Ларионов.
Спустя пять минут в Космодамианском переулке произошло малоприметное, но чёткое движение полутёмных, почти неслышных теней. Несколько человек нырнули в арку подворья, ещё несколько материализовались вдоль переулка, отрезая мазурикам пути к отходу, приди в их бедовые головы дурацкая идея сбежать.
Помощник начальника московской сыскной полиции неспешным слегка вальяжным шагом вышел из-под прикрытия стены Храма Космы и Дамиана Римских и двинулся в резиденцию короля немецких контрабандистов и барышников. Руднев с Белецким последовали за ним.
Друзья ещё поднимались по лестнице, когда со второго этажа, где располагалась квартира герра Киршнера, раздался грохот выбитой двери, женский визг и громогласный окрик: «Полиция! Не с места! Стволы и ножи на пол!»
Коллежский советник попридержал спутников.
– Дадим парням немного пошуметь и подготовить наш выход, – сказал он.
Наконец шум в квартире главы германского клуба затих, и Анатолий Витальевич в сопровождении друзей чинно вошёл в уютную немецкую гостиную.
Хозяин дома, элегантный и невозмутимый, сидел в кресле, небрежно закинув ногу на ногу, и со скучающим видом разглядывал носок своей туфли. Его супруга грациозно примостилась рядом на подлокотнике. Женщина была облачена в кружевной пеньюар, столь выразительно открывавший её пышную грудь, что топтавшиеся у дверей городовые пихали друг друга локтями и одобрительно крякали. В отличие от мужа, фрау Клара была до крайности возбуждена. Она обмахивалась батистовым платочком и не стеснялась выражать своё возмущение в таких немецких оборотах, которые не были понятны Рудневу и Терентьеву, и переводить которые Белецкий бы не решился.
В углу комнаты жалась белокурая горничная. Девушка жалобно всхлипывала и повторяла: «Ich verstehe nichts!» (нем. Я ничего не понимаю!), но взгляд её при этом жуликовато бегал по лицам полицейских, высматривая простака, который проявит слабину и, пожалев невинную жертву обстоятельств, позволит ей потихоньку улизнуть.
Полицейским было не до неё. Их внимание было сосредоточено на отце Елпидифоре. Поддельный иерей – крепкий бородатый мужик в рясе с серебряным наперстным крестом на груди – стоял на коленях посреди гостиной, а два дюжих агента заламывали ему руки, не давая подняться. Батюшка мотал патлатый башкой и свирепо материл блюстителей порядка.
– А ну, заткнись! – рявкнул на Елпидифора коллежский советник. – Мало того, что ты, богохульник, рясу нацепил и святую обитель обобрал, ещё сквернословишь под крестом!
Вор обложил сыщика особо смачным ругательством и тут же схлопотал крепкую зуботычину от третьего агента, под глазом у которого набухал яркий, как спелая слива, фингал.
– Тебе, падла, их высокоблагородие велели пасть закрыть! – пролаял агент. – Али оглох, падаль каторжная! – он поворотился к Терентьеву и обижено доложил. – Этот пёсий сын чуть глаза меня не лишил! Талмудом своим звездорезнул!
– Факт нанесения увечья сыскному агенту отразить в протоколе, – сухо бросил Терентьев и приказал. – В наручники его и уводите. И девицу прихватите.
С помощью городовых агенты скрутили рычащего, упирающегося и сплёвывавшего кровь из разбитой губы на полированный паркет клюквенника (жарг. вор, специализирующийся на кражах в церквях) и выволоки его из уютной гостиной. Вслед за варнаком один из служивых вывел и немецкую горничную. Ангелоподобная фрейлин пыталась выцарапать полицейскому глаза и, словно портовая шлюха, поносила его отборной разноречной бранью.
Коллежский советник проводил задержанных равнодушным взглядом, а после с видом полноправного хозяина положения уселся в кресло напротив четы Киршнер.
– Теперь и поговорить можно, – заявил он и вперил в хозяина дома тяжёлый и недобрый взгляд. – Ну, что? Совсем совесть потерял? Мало тебе цацек ворованных, одеколонов необандероленных и коньяка бодяжного? Святынями приторговывать взялся?
Анатолий Витальевич не просто «тыкал» главе немецкого клуба, но и подчёркивал это обращение особой презрительной интонацией.
– Я решительно не понимаю, о чём вы таком изволите говорить, господин полициант, – передёрнул плечами герр Киршнер, по-русски он говорил значительно чище доктора Петуша.
– Вот об этом, – коллежский советник снял несколько слоев бумаги и ветоши со старинной книги, украшенной серебряным окладом с каменьями. – Для кого товар?
Немец передёрнул плечами.
– Это принадлежит отцу Елпидифору. Я понятия не имею, что это такое.
– Интересно, много ли в этом доме найдётся ещё вещей, о которых ты не имеешь понятия? – задал риторический вопрос сыщик и дал знак оставшимся агентам. – Переверните тут всё и отыщите мне что-нибудь из сводок. А если вдруг ничего не окажется, подбросьте.
– Это незаконно! – возмутился герр Киршнер. – Вы учиняете произвол! Я стану жаловаться!
– Валяй! – равнодушно ответил коллежский советник, со злой улыбочкой наблюдая, как агенты бесцеремонно взламывают дверцы готического секретера и снимают со стен пейзажи Бюркеля и Ахенбаха. – Не забудьте проверить шкатулку фрау, – подсказал сыщик.
После этих его слов Клара Киршнер вскочила и кинулась на Анатолия Витальевича, словно разъярённая фурия, но дюжий городовой перехватил её, отволок в угол дивана и удерживал там за руку, с нескрываемым удовольствием любуясь соблазнительными персями, бурно вздымающимися среди кружевных оборок.
Герр Киршнер раздражённо хлопнул ладонью по столу.
– Чего вам от меня нужно, господин коллежский советник?! – досадливо спросил он. – Просто скажите! Незачем устраивать в моём доме погром!.. Да велите же вы им прекратить!
Последнее восклицание спровоцировал звон разбитого фарфора: полицейские принялись разбирать стеклянную витрину, и одна из статуэток упала и разлетелась на куски.
– Велю, когда найдём книги, – подавив ленивый зевок, отозвался помощник начальника московского сыска.
– Какие книги?! – взревел Киршнер.
Ещё одна фарфоровая фигурка упала и жалостно хрустнула под грубым сапогом.
– А вот эти… – Анатолий Витальевич неторопливо вытащил из внутреннего кармана сперва записку, а затем очки, которые, тщательно протерев, водрузил на кончик носа. – Так-с… Как они там назывались?.. Да!.. Значит: «Приключения Телемака» 1818 года, «Древняя российская гидрография» 1773-го и «Курфюрстская Библия» аж 1698-го. Я всё правильно назвал, господин Белецкий?
Белецкий, который вместе с Рудневым, всё это время молча и не без злорадства наблюдал за происходящим, утвердительно кивнул.
Киршнер взметнул вверх руки.
– Остановите же их! – воскликнул он. – Эти книги в скрытом ящике секретера. Если позволите, я достану их сам.
– Позволяю, – свеликодушничал коллежский советник.
Глава немецкого клуба метнулся к секретеру и под пристальным взглядом двух агентов, и не подумавших посторониться, сдвинул инкрустированную боковую панель. За ней оказалась вместительная ниша. Один из агентов тут же отпихнул Киршнера, от души приложив ему локтем по рёбрам, и запустил пятерню в нишу, тщательно ощупывая содержимое.
– Оружия нет, – констатировал полицейский. – Тока книги и кошель с монетами. Тяжёлый!
– Там империалы, – елейно произнес герр Киршнер. – Но сколько их, господа, я, право, не помню.
– Внесите в протокол попытку подкупа чинов полиции, – отчеканил Терентьев и взмахом руки подбодрил подчинённых. – Продолжать обыск.
– Анатолий Витальевич, мы же цивилизованные люди! – взмолился хозяин дома, торопливо роясь в скрытом ящике.
– Для тебя, Киршнер, я «ваше высокоблагородие»! – рявкнул сыщик.
– Простите, ваше высокоблагородие! – скрипнув зубами, поспешил исправиться король контрабандистов и барышников. – Вот!
Он вынул на божий свет три книги и бережно передал их в руки Белецкому.
– Я сохранил их у себя, Фридрих Карлович, хотя Паисий Спиридонович и имел на них серьёзные виды, – сообщил Киршнер и ядовито добавил. – Надеюсь, ваше драгоценное здоровье в порядке? Мы все были так обеспокоены вашим внезапным недомоганием!
– Видимо, бабушкин штрудель не в то горло пошёл, – хмыкнул в ответ Белецкий, трепетно перелистывая страницы и убеждаясь, что все три книги в целости и сохранности.
– Смею рассчитывать, что теперь инцидент исчерпан? – спросил хозяин дома, со злой нервозностью наблюдая за не прекращающимся нарочито бесцеремонным обыском.
Анатолий Витальевич удивлённо поднял брови.
– Ты что же, Киршнер, думаешь, я только ради этих книжонок в подворотне два часа мёрз?
– Ваш хабар включает в себя отца Елпидифора и украденное им из Антониево-Сийского монастыря Евангелие, – рассудительно заметил глава немецкого клуба.
– Его бы я и без тебя поймал, – отмахнулся Терентьев.
– Sie Stück Scheiße! (нем. грубая форма по смыслу близкая к «Ах, ты дрянь!») – прошипела с дивана фрау Киршнер. – Gib ihnen einfach ein Bestechungsgeld! (нем. Дай же ты им взятку!)
– Зафиксировать повторную попытку подкупа, – кивнул письмоводителю коллежский советник.
– Halt du Clara einziges Mal die Schnauze! (нем. Заткнись, Клара!) – прикрикнул на жену Киршнер и, снижая тон до деловой вежливости, спросил Анатолия Витальевича. – Чем я могу быть полезен вашему высокоблагородию?
– Пользу бы ты, Киршнер, мог принести, если бы где-нибудь в Сибири рельсы клал, – усмехнулся помощник главы московского сыска. – А покуда тебя к этому делу не приставили, отрабатывай своё паскудство доносительством.
– Что вы хотите от меня узнать? – проскрежетал король контрабандистов.
– Для начала расскажи-ка всё о заказе на книги про средневекового алхимика Клауса Ютенштайна. Кто твой клиент, и зачем ему эти книги?
– Я не спрашиваю клиентов, зачем им товар! – окрысился Киршнер. – Я спрашиваю лишь о цене, которую они готовы заплатить. И кстати, ваше высокоблагородие, в соответствии с "Уложением о наказаниях» торговля книгами преступлением не является.
– Не является, – согласился коллежский советник. – В отличии от их хищения и скупки заведомо краденного… – Терентьев, сделав широкий жест рукой, обратился к агентам. – Чего вы всё здесь-то роете, братцы? Комнат много!
– Да подождите! – всполошился Киршнер. – Я же только собрался вам всё рассказать!
– Слушаю.
Коллежский советник взглядом остановил подчинённых.
– Год назад в наших кругах прошёл слух о некоем чудаке, который за любые деньги скупает книги с упоминанием этого самого Ютенштайна. Заказчик действовал через подставных лиц, оставаясь анонимом.
– Так уж и анонимом? – не поверил Терентьев. – Ты, Киршнер, мазурик осторожный. Стрелянный воробей! Абы с кем дела не ведёшь. Выкладывай давай, что знаешь о заказчике?
– Я, конечно, навёл справки, – скромно подтвердил хозяин дома. – Оказалось, что за книжки платит казна.
– Как это? – удивился сыщик.
– А так, ваше высокоблагородие! Книги скупала библиотека Императорского Санкт-Петербургского университета. Oh, Entschuldigen Sie! (нем. О, извините!) Петроградского университета!
– Это точно?
– Абсолютно! Я лично отвозил туда товар… несколько раз… и передавал хранителю.
– А расплачивались с тобой как? – продолжал выспрашивать коллежский советник.
– Там же на месте и расплачивались, – ответил Киршнер. – Хранитель подтверждал ценность книги и отсчитывал червонцы. Я, видите ли, предпочитаю получать плату в золотых рублях…
– При передаче книг вы случайно не встречались с профессором Вер-Вольфом? – задал вопрос скромно стоявший в углу и молчавший до этого времени Руднев.
– Нет, профессора Вер-Вольфа я не знаю. Лишь в газетах читал, что он возглавил какой-то там антиправительственный заговор с немецкой подкладкой.
– Зато ты наверняка знакомы с другим профессором, – снова перехватил инициативу Анатолий Витальевич. – С Романом Арнольдовичем Шлау.
Хозяин дома покосился на Белецкого.
– Вы нас тогда не успели представить, – небрежно заметил Белецкий в ответ на этот взгляд.
– Так что у тебя за дела со Шлау? – нажал коллежский советник.
– С ним меня также связывает букинистическая тема, – уклонился от прямого ответа глава немецкого клуба.
Терентьев нахмурился.
– Не испытывай моего терпения, Киршнер! Мне и так уж опротивело с тобой разговоры разговаривать! Излагай давай во всех подробностях!
– Профессор тоже интересовался книгами про Ютенштайна, – неохотно ответил Киршнер и под суровым взглядом коллежского советника продолжил. – Он не только был готов скупать их, так сказать, на свободном рынке, но даже предлагал мне баснословные деньги за похищение всей коллекции у первоначального заказчика.
– Он знал, кто был этим первоначальным заказчиком? – вставил вопрос Руднев.
Киршнер задумался, а потом ответил неуверенно.
– Чёрт его поймёт! Когда я сказал ему про университетскую библиотеку, он не то чтобы удивился, но эти сведения были для него новостью, после которой он ещё больше стал наседать на меня со своим предложением о краже книг.
– И что ж ты не согласился? – усмехнулся Терентьев.
– Я не организовываю краж казённого имущества! – возмутился король барыг и пояснил. – За такое по нынешнем временам повесить могут.
– Предусмотрительно! – похвалил сыщик, продолжая расспросы. – Так ты продал Шлау книги?
Киршнер снова запнулся.
– Отвечай! – цыкнул на него помощник начальника московской сыскной полиции.
– Это сложный вопрос, ваше высокоблагородие, – замялся глава немецкого клуба. – Продать-то я продал, аж целых три, но…
– Но? – нетерпеливо спросил Анатолий Витальевич и красноречиво взглянул на топчущихся без дела полицейских.
– Но я продал подделки. Видите ли, когда начался этот ажиотаж с Ютенштайном, я решил заказать у одного хорошего мастера несколько копий. Книжки скупали чёсом. Я и подумал, что смогу под шумок подсунуть липу. Хранитель университетской библиотеки, конечно, слишком серьёзный эксперт, чтобы повестись на подделку, а вот Шлау не так сведущ…
– У вас ещё подделки остались? – перебил Киршнера Дмитрий Николаевич.
Хозяин дома вынул из тайника в секретере три книги.
– У меня было по две копии с трёх изданий, пояснил он, – отдавая книги Рудневу.
– Нам нужны имя и адрес мастера, который сделал их для вас, – потребовал тот.
Киршнер написал требуемое на листке бумаги и тоже передал Рудневу.
– Надеюсь, вы не станете упоминать меня, когда начнёте задавать вопросы этому талантливому человеку, – высказался он, а после неожиданно спросил у Терентьева. – Скажите, ваше высокоблагородие, вы интересуетесь профессором Шлау с перспективой его ареста?
Коллежский советник удивился такому повороту.
– А тебе что за дело? Или боишься, что он тебе за фальшивые книги счёт предъявит?
– Кабы я счётов от всяких дядей сараев (жарг. простаков, дураков) боялся, держал бы бакалейную лавку, – презрительно фыркнул король контрабандистов.
Выказанное гером Киршнером высокомерие взбесило сыскных агентов, у которых и без того чесались руки как следует прижать зарвавшегося барыгу.
– Анатолий Витальевич, дозвольте нам закончить обыск! – взмолился один из них. – А то, что этот блатокай (жарг. скупщик краденного) выделывается и кота за причиндалы тянет!
Хозяин дома заволновался.
– Ваше высокоблагородие, я готов вам помочь с поимкой Шлау, но со своей стороны рассчитываю на ваше понимание…
– Не рассчитывай! – рявкнул коллежский советник. – Хочешь, чтобы я твою шкуру от Шлау спас, выкладывай! Я же вижу, что у тебя поджилки трясутся!
– Sag es ihnen! (нем. Скажи им!) – взвизгнула фрау Киршнер.
– Halt den Mund! (нем. Заткнись!) – осадил её супруг.
Он снова сел в свое кресло и придал себе вид оскорблённого достоинства.
– Вы всё не так поняли, ваше высокоблагородие, – заявил глава немецкого клуба. – Я опасаюсь не самого Шлау, а того, что тень его делишек может испортить мою репутацию!
Анатолий Витальевич хохотнул.
– Твою репутацию? Да она у чёрта белее!
– Может быть! – с достоинством отозвался Киршнер. – Но есть то, в чём я никогда не замараюсь!
– Это в чём же? – поинтересовался Терентьев. – Только не говори мне, что на складку (жарг. на убийство) не пойдёшь! Белецкого-то кто утопить велел?
– Я говорю про измену отечеству и государю! – с пафосом ответил русский немец.
– Твою мать! – не сдержался коллежский советник. – Дожили! Уголовник мне в нос патриотизмом тычет! Ты ещё «Боже, Царя храни…» спой, может, я тогда и поверю, что ты ни сном ни духом про то, как вместе с твоей контрабандой шпионы да террористы свои шифровки переправляют.
– Их и почтой переправляют не меньше, – парировал глава немецкого клуба. – Я же Иван (жарг. авторитетный преступный главарь)! И закон уважаю!.. Так вашему вашеству есть интерес до профессора или псов своих со сворок спустите?
– Не хами мне, Киршнер! Не то я и псов спущу, и душу твою чёрную велю из тела вытрясти! – пригрозил помощник начальника московского сыска таким тоном, что даже его агенты попритихли. – Рассказывай!
На Киршнера угроза тоже подействовала, и он торопливо изложил:
– Шлау собирается вывезти что-то из Питера. Морем. Он просил организовать для него судно, которое сможет выйти в нейтральные воды и там передать на другой корабль не менее ста пятидесяти пудов груза в нескольких ящиках81. Не думаю, что столько может весить наворованное добро. Разве что он статуи из Летнего сада спёр. Скорее всего, речь идёт о какой-то машине или деталях. И если Шлау вывозит их тайком, значит, скорее всего, он шпион, продающий врагам наши технические достижения.
Несколько секунд в уютной немецкой гостиной царила гробовая тишина.
– Вы обеспечили ему судно?
– Когда ему нужен корабль?
– Откуда должны были вывозить груз?
Руднев, Белецкий и Терентьев задали вопросы все разом.
Киршнер был удовлетворён произведённым эффектом.
– Нет, я ему отказал, – ответил он величаво. – Но уверен, он сможет найти менее щепетильных торговцев. Фрахт ему был нужен на конец мая-начало июня, так что, возможно, Шлау ещё в Питере. А грузиться он собирался на Лисьем Носу. Есть там такая небольшая пристань напротив Лисьего замка. Большего я, к сожалению, не знаю. Надеюсь, и этого хватит вам, господин коллежский советник, чтобы взять Шлау за горло.
– Это точно всё? – сурово спросил Анатолий Витальевич.
– Честное благородное слово! – откликнулся король контрабандистов, подтвердив свои слова жестом, традиционным для завсегдатаев Хитровских кабаков.
Помощник начальника московского сыска кивнул своим агентам.
– В кутузку его.
– Как в кутузку?! – возмутился герр Киршнер. – Я же к вам со всей душой! Как со своим!
– Это с каких таких пор коллежский советник Терентьев твоему поганому брату своим стал? – нахмурился Анатолий Витальевич и равнодушно указал на женщину в пеньюаре. – И фрау не забудьте…
Киршнер, приглушённо бранясь, подчинился полиции, а Клара устроила бунт. Взвыв, словно банши, она с остервенением вцепилась зубами в руку державшего её городового. Служивый заорал благим матом и ухватил беснующуюся хозяйку дома за растрепавшиеся волосы. Та слегка уняла прыть, и подоспевшие на выручку своему сотоварищу городовые скрутили и увели женщину.
Коллежский советник наблюдал всю эту сцену с невозмутимым спокойствием.
– Завтра их выпустят, – со вздохом сказал он друзьям. – Предъявить мне им нечего. Краденного Киршнер в доме никогда не держит, и Елпидифор его не выдаст. Но ночку эта парочка у меня всё равно на нарах проведёт.
В этот момент в уютную немецкую гостиную вернулся один из городовых и, козырнув начальству, спросил.
– Ваше высокоблагородие, а телка-то куды девать?
– Какого телка? – опешил сыщик.
– Того, что в чулане. Выпускать что ли?
– Выпускай, – обалдело ответил Терентьев, недоумённо переглядываясь с не менее озадаченными друзьями.
Служивый шагнул за портьеру и щёлкнул замком.
Раздалось утробное рычание, и в комнату ворвался огромный немецкий дог. В три прыжка он оказался у кресла, в которое вжался помертвелый коллежский советник, и водрузил свои мощные передние лапы на плечи помощнику начальника московского сыска.
– Это Нерон! – поспешил прояснить ситуацию Белецкий. – Не бойтесь, Анатолий Витальевич, он ласковый!
Псина, по всей видимости, тоже признала Белецкого и, радостно завиляв мощным хвостом, кинулась к старому знакомому, но в порыве восторга перед тем от всей своей широкой собачьей души облизала Терентьеву лицо.
– Уберите его отсюда! – заикаясь, взмолился сыщик, в ужасе глядя на то, как гигантская собака с радостным щенячьим визгом тычется огромной брылястой башкой в руки Белецкого и Руднева.
– Анатолий Витальевич, да вы разве собак боитесь? – спросил Руднев, начесывая млеющему от удовольствия псу за ушами.
– Это не собака! Это монстр! Ему не ошейник, а седло нужно!.. Да уберите его, чёрт возьми!
Последние слова Терентьев адресовал городовому, который, будучи напуган не меньше начальства, стоял, вжавшись в стену, и не смел пошевельнуться.
Белецкий придержал Нерона за ошейник.
– Я его держу, – заверил он, но не рассчитал.
Заметив попытку коллежского советника выбраться из кресла, собака одним движением вырвалась и снова подскочила к Анатолию Витальевичу. Жарко дыша огромной распахнутой пастью, пёс в упоении принялся лизать руки перепуганному до полусмерти человеку, а после завалился перед ним на спину, задрав вверх огромные лапы.
– Просто погладьте его, Анатолий Витальевич, – посоветовал Руднев. – Вы ему нравитесь!
– А он мне – нет! – простонал Терентьев. – Сделайте что-нибудь, господа!
Белецкий снова попытался отловить Нерона за ошейник, но тот извернулся, уселся и положил свою слюнявую морду коллежскому советнику на колени.
– Живодёров нужно звать, ваше высокоблагородие, – придушено просипел городовой, мелкими шашками пробиравшийся вдоль стены к двери. – Пусть они ентого Цербера определят.
– Собака – частная собственность Киршнеров, – вступился за Нерона Дмитрий Николаевич. – Нельзя его на живодёрню без их согласия.
– Так они и не против! – от самой двери и потому уже бодро ответил служивый. – Мы как вошли давеча, Палкан-то ентот на нас и кинулся, а немцы-то и говорят, дескать, пристрелите, не жалко – все туфли в доме сожрал окаянный.
Нерон, продолжая держать голову на коленях Анатолия Витальевича, будто бы понял, о чём говорит городовой, и жалобно завыл, с истинно собачьей тоской заглядывая человеку в глаза.
– Ну, и что с тобой делать прикажешь? – растерянно спросил Терентьев, тронутый этим взглядом.
Он робко поднял руку и положил Нерону на холку. Собака забила по полу тяжёлым крепким хвостом.
– Давайте его к нам в Гнездниковский, – повелел коллежский советник. – Дерюгу ему там какую-нибудь на пол киньте, воды налейте. Что там ещё собакам полагается? Завтра хозяевам вернём или вызовем кинологов с охоцкого рынка, они пристроят. Кабель-то, видать, породистый.