Терентьев встретил Руднева с Белецким, прибывая в каком-то странном возбуждении. С заговорщицким видом он проводил их в свой кабинет, где по-мальчишечьи уселся на край стола и воззрился на друзей лукаво задорным взглядом.

– Я придумал, как выяснить всё про заказы военных заводов, – заявил он, самодовольно потирая руки.

– И как же? – несколько опасливо спросил Дмитрий Николаевич, обменявшись с Белецким красноречивым взглядом.

– Мы выкрадем контракты, – с победоносной улыбкой ответил помощник начальника московской сыскной полиции.

– Что?! – ахнул Руднев. – Анатолий Витальевич, вы хорошо себя чувствуете?!

– Прекрасно! – рассмеялся сыщик.

Обычно невозмутимый Белецкий всплеснул руками.

– Да вы, господа, что сегодня?! Белены что ли объелись оба?! У вас идеи безумные одна другой краше!

– А он что натворил? – Терентьев кивнул на Руднева.

– Я вам всё потом расскажу! – торопливо пообещал Дмитрий Николаевич. – Сперва объясните, что вы такое задумали?

– Всё очень просто, – довольно улыбаясь, принялся объяснять коллежский советник. – Как мне удалось выяснить, копии всех без исключения контрактов, что подписывают военные заводы, хранятся в специальном архиве при военном министерстве. Мы похитим те, что относятся к нашему списку и интересующему нас периоду.

– Похитим?! – в один голос воскликнули Руднев с Белецким, не веря своим ушам.

– Не сами, конечно, – беззаботно пояснил сыщик. – Я знаю одного малого, который сможет это для нас провернуть.

– Анатолий Витальевич, и думать не смейте! – напористо возразил Дмитрий Николаевич.

– Уже подумал! – рассмеялся Терентьев. – И даже всё организовал! Архив расположен отдельно от министерства и охраны там толком никакой. Ночью и вовсе только сторож. Для хорошего домушника – а я привлёк самого Пантелея-Хорька! – не составит труда пробраться туда и вынести бумаги, – коллежский советник глянул на часы. – К вечеру наш Хорёк будет уже Питере. Грядущей ночи и следующего дня ему хватит для подготовки. Так что через пару дней контракты будут у нас.

Дмитрий Николаевич решительно направился к двери.

– Я сейчас же пойду и всё расскажу Аркадию Францевичу! – заявил он. – Не позволю вам, Анатолий Витальевич, этакой авантюрой себя под монастырь подводить!

Терентьев вскочил и преградил ему дорогу.

– Подождите вы, друг мой! – пылко заговорил он. – Не горячитесь! Я прекрасно понимаю, на что иду!..

– Ни черта вы не понимаете!

– Понимаю! И потому не хочу ещё и Аркадия Францевича в это втягивать. Я бы и вам говорить не стал, да только боялся, что вы сами какую аферу затеете. Ведь нам и вправду иным способом до бумаг не добраться! Даже если бы с самого верху надавили, не видать нам контрактов! Их ревностно прячут от чужих глаз и не из-за военных секретов, а потому, что за ними совсем другого рода тайны прячутся. Казнокрады и взяточники, что на армейском бюджете жируют, найдут способ обезопасить свидетельства своих грязных делишек.

– Анатолий Витальевич, но ведь вы преступление организовали! – не сдавался Руднев. – Если всё вскроется, вы в лучшем случае на каторгу угодите с лишением всех прав состояния, а при худшем раскладе вам обвинение в государственной измене грозит со всеми вытекающими!

– Бог не выдаст, свинья не съест! – с показным фатализмом заявил Терентьев и уже серьёзно добавил. – Господа, дело-то у нас совсем нешуточное, и сколько там жизней под удар подведено, один Христос ведает. Не пристало нам в таком случае о цене думать! Вы, Дмитрий Николаевич, уже дважды под пулями побывали, а вы, Белецкий, чуть от яда не преставились. Теперь моя очередь головой рискнуть. Не препятствуйте! Чем быстрее мы этот змеиный узел разорвём, тем больше шансов и нам самим уцелеть!

Скрепя сердце друзья согласились.

– Теперь о своих подвигах рассказывайте, – велел коллежский советник, как ни в чём не бывало.

Руднев повторил свой рассказ про Остроградского.

История с поддельным письмом хитроумного сыщика нимало не удивила, зато вызвало бурное негодование то, что Руднев своей волей решил ограничить наказание мерзавца изгнанием из столиц.

– Да вы что, Дмитрий Николаевич! Этого подлеца охранке сдать следует! Пусть они его по-свойски определят как бомбиста-эсера! Экая мразь! Мальчишек на грех да на смерть повёл, сволота! Виселицы ему мало за это! К варнакам (жарг. беглые каторжники) посадить и шепнуть им словечко! Вспомнит тогда Алёшу Жарковского! – лютовал коллежский советник.

– Не надо его ни к варнакам, ни к жандармам! – возразил Руднев. – Иначе он ещё и мучеником окажется! Нынче всякая идея со псевдопатриотический подстёжкой оголтелыми дураками подхватывается и разносится, что чума. Не приведи Господь, ещё и последователи у «Серебряной рати» найдутся! Уж лучше пусть эта крыса в норе отсиживается, чем кто-нибудь от неё бациллу подхватит.

Терентьев ещё немного попрепирательствовал, но постепенно угомонился, пообещав устроить за Остроградским неусыпный контроль и при первой же попытке того опять учинить какую-нибудь подлость, призвать к ответу по полной строгости.

Когда же Руднев рассказал про Ютенштайна в экипаже фон Клебека, Анатолий Витальевич хотел было немедленно установить слежку и за бароном, но Дмитрий Николаевич его и здесь остановил, велев сперва выслушать Белецкого. Тот отчитался о своих изысканиях, а под конец добавил.

– У Дмитрия Николаевича есть преинтереснейшая идея, объясняющая непобедимость Ваньки Бешеного, а заодно и всё наше дело раскрывающая.

– Последнего я не утверждал, – возразил Руднев. – Но идея у меня и вправду есть, – и он принялся объяснять. – Думаю, началось всё с профессора Вер-Вольфа и его премии. Среди поданных на соискание проектов, как я предполагаю, оказалась идея своего рода психологического оружия. Её автор предложил воздействовать на врага с помощью внушения…

– Дмитрий Николаевич, вы Антония Погорельского78 перечитали?! – перебил Терентьев. – Какое ещё психологическое внушение?! Это же утопия!

– Подождите! Дослушайте до конца! Я и сам понимаю, что версия невероятная, но она практически всё расставляет по своим местам! Итак, на руках оценочной комиссии оказался проект невиданного доселе оружия, способного не убивать, но подчинять людей чужой воле, что для целей войны ничуть не менее эффективно. Не думаю, что предложенные методы воздействия на психику позволяют повергать армии в бегство, скорее, речь идет о локальном воздействии на индивидуумов и о разжигании массовой истерии толпы. То есть оружие идеальное для шпионов, провокаторов и диверсантов. Идею тут же перехватили вражеские агенты, которые, как и предупреждал Рогдай, засели в рядах оценочной комиссии. Они решили использовать технологию для прикрытия какого-то грандиозного заговора и создали с её помощью дымовую завесу в виде ложных отчётов Рогдая и сказки о мнимом заговоре. Они внушили Рогдаю и другим ложную информацию, а реальную замаскировали. Апофеозом их мистификации стала газетная утка про разоблачение заговора и штурм Лисьего Замка. Вынужденные гоняться за призраками спецслужбы потерялись…

– Дмитрий Николаевич, попридержите коней! – снова перебил друга коллежский советник. – Допустим – говорю только: «Допустим!» – что мы и впрямь столкнулись с происками германских шпионов, вооружённых невообразимыми технологиями внушения, и они устроили весь этот цирк с отчётами агента и газетными статьями. Но при чём здесь тогда Ютенштайн с его ядами и книгами? И как в эту историю затесался предатель Шлау со своим душегубом?

– Я смею предполагать, что Ютенштайн и Ванька Бешеный – одни из тех, кто, собственно, и является психологическим оружием, – ответил Руднев. – Эти двое обладают способностью к внушению! Заговорщики каким-то образом нашли их и им подобных и привлекли к делу. Невероятные способности психологического воздействия в полной мере объясняют то, как Ванька наводил оторопь на противников, как он заморочил лакея, Багратиона и хозяина номеров, став для них неприметным. А талант Ютенштайна вы, Анатолий Витальевич, испытали на себе, когда он заставил вас увидеть несуществующую заточку.

– Это зачем же ему такое понадобилось? Чтобы схлопотать от меня, так что дух вон?

– Именно! Ему было нужно, чтобы вы его крепко ударили. Ударили бы до потери сознания, с которой его непременно бы определили в тюремный лазарет. Ютенштайн не сомневался, что тюремное начальство придёт к нему лично, чтобы задать вопросы о происшедшем. Уж больно много необъяснимого и тревожного успело произойти в Бутырке с момента появления там капитульцев! Уверен, все эти странные события были делом рук Ютенштайна или его соратников. Ведь не исключено, что все четверо заговорщиков обладают даром внушения. Расчёт аптекаря был верным. Фролов пришёл к пострадавшему, и Ютенштайн внушил ему, что тот должен их отпустить, а может, даже и план побега полностью составил. Так или иначе, Алексей Степанович телефонировал сообщникам преступников, дал приказ пропустить подставную карету, выпустил заговорщиков, а потом стрелялся. Может, с него тогда морок сошёл, а может, попытку самоубийства он предпринял ещё под действием внушения Ютенштайна.

– Что же Алексей Степанович пытался сказать мне своей запиской? – спросил Терентьев.

По голосу коллежского советника было понятно, что в этот момент версия Руднева уже не казалось ему такой уж фантастичной.

– Думаю, Фролов сам толком не помнит, что с ним случилось. У него в голове сумбур, помноженный на ощущение произошедшей катастрофы. Не в силах сформулировать мысль, он написал слова, за которыми стоит что-то для него сейчас важное. Вероятно, от вас, Анатолий Витальевич, он ожидает помощи. Слово «крещёный» может быть связано с желанием получить отпущение совершённого им греха, а «Вервольф» – то, что после всего случившегося почему-то засело в его голове. Например, аптекарь назвал фамилию профессора? Мы же не знаем, какова во всём этом роль Курта Адлеровича Вер-Вольфа. Кто он? Участник заговора или жертва обстоятельств?.. А может, заговорщики величают себя оборотнями. Вон, Остроградский же говорил, что барон фон Клебек себя Вервольфом назвал. И спятивший журналист про оборотня рассказывал. Если предположить, что к нему приходил барон, всё одно к одному выходит.

– То есть барон тоже замешен в заговоре и может обладать даром внушения, – резюмировал Белецкий. – А какова, по-вашему, Дмитрий Николаевич, роль профессора Шлау? Он и является тем самым германским шпионом, что паразитировал на оценочной комиссии премии? Это он набрал гипнотизёров – или кто они там? – для прикрытия некого основного заговора?

– Возможно, первоначально всё так и было, – ответил Руднев. – Но после Шлау затеял какую-то свою игру. Скорее всего, решил продаться ещё какой-то разведке, а мы с вами невольно выдали Ютенштайну факт предательства профессора, когда я брякнул про книгу. Это и толкнуло аптекаря на побег. Ютенштайн хотел остановить Шлау или поквитаться с ним. Я практически уверен, что третий стрелок в клубе Разумовского пришёл туда по душу Романа Арнольдовича, и, более того, я думаю, что, если бы в дело не вмешался Алёша Жарковский, стрелять в Шлау должна была Шарлотта.

– По-вашему, она тоже замешена в этот заговор? – растеряно спросил Белецкий.

– Нет! Не так! Её должны были подставить! Помните, как дело было? Мы стояли вчетвером: Шарли, Уваров, Шлау и я. Потом, за минуту как появиться гимназисту, к нам подошел барон фон Клебек и принялся нести какую-то чушь. Я тогда ещё подумал, что от его ерунды мысли вязнут. Так оно и было на самом деле! Не знаю, барон ли или его подельник, что пальто позабыл, но кто-то точно нас морочил и под прикрытием этого морока вложил в руку Шарлотты «Бульдог». Дальше бы Шарли внушили, что она должна выстрелить в Шлау. Ты, Белецкий, стоял в стороне от нас, поэтому не попал под влияние и видел револьвер у Шарлотты.

– Значит, мальчика убили пулей, предназначавшейся Шлау? – уточнил Терентьев.

– Вполне вероятно! Гимназист непреднамеренно поломал заговорщикам весь план. Всё пошло наперекосяк! Шарлотта при падении выронила пистолет. Птолемей Вольфович не решился стрелять сам и в суматохе припрятал оружие. Тогда подельник барона произвёл роковой выстрел, а дальше был вынужден поспешно бежать, поскольку наваждение со всех спало, и его могли обнаружить.

– Так! – снова прервал Анатолий Витальевич. – Выходит, заговорщики бежали, чтобы убить изменника-Шлау, и на этот шаг их толкнуло упоминание книги… Что же это за чёртовы книги такие?! Что в них скрыто?

Руднев развёл руками.

– Не знаю! Возможно, прав был Вершинин, когда высказал предположение о дошедшем до наших дней рецепте снадобья, каким-то образом зашифрованного в книгах. Только я бы предположил, что речь не яде, а о препарате, делающего человека более внушаемым. Я проштудировал рецептурник Ютенштайна, который нам Ираклий Семёнович дал, и попытался сопоставить с современным травником. Получилось, что, не считая нескольких самых обычных микстур, что и сейчас от простуды или несварения желудка применяют, там в основном успокоительные или возбуждающие средства. Вершинин нам рассказывал, что Ютенштайн пытался лечить дочь герцога от какой-то нервной болезни. А что, если помимо прочего он применял внушение и смог составить зелье, усиливающий его эффект?

– Значит, на кольце, которое ищет Ютенштайн и его люди, всё-таки зашифрован рецепт? – спросил Белецкий. – Воспользовавшись своим даром, они пробрались и в хранилище улик, и к нам на Пречистенку. Они же посетили Вершинина и следили за нами. Видать, им позарез нужно кольцо! Так нужно, что они даже нервничают и небрежно работают! Я, вон, соглядатая заметил, а Вершинин запомнил про Лисий Замок и волчий след. Видимо, ему это тоже как-то в голову запало, как «вервольф» Фролову.

Руднев скептически поморщился.

– С кольцом я не уверен. Ну, сами посудите, какой смысл искать кольцо ради надписи, состоящей из двух букв и двух цифр, которые хозяин кольца наверняка помнит? Думаю, тут что-то другое.

– Дмитрий Николаевич, – вдруг как-то уж совсем мрачно заговорил Терентьев, – вы вначале сказали, что все эти пасы с внушением нужны лишь затем, чтобы тумана напустить и скрыть настоящую суть заговора. Что же они, по-вашему, скрывают?

– Боюсь, – ответил Руднев, – что заговорщики прячут ещё одно изобретение, поданное на премию Вер-Вольфа. И более всего меня страшит предположение, что это оружие тайно куётся на заводах из списка Вяземского. Если это так, то, выходит, куют его не для фронта, а для того, чтобы применить здесь, у нас, в России. Иначе бы заказ переправили в германские цеха.

На несколько секунд в кабинете помощника начальника московского сыска повисло тягостное молчание. Друзья пытались найти возражения против высказанной Рудневым гипотезы, но она была столь же логичной, сколь и страшной.

Анатолий Витальевич вскочил и заметался по кабинету.

– Всё наше дознание гроша ломаного не стоит, если мы не сможем отыскать это дьяволово изобретение и не успеем остановить заговорщиков! – воскликнул он, ероша себе волосы. – А может, мы уже не успели?!

– О своём опоздании, думаю, мы бы узнали из газет или почувствовали бы на собственной шкуре, – рассудительно высказался Белецкий.

– Нам надо ехать в столицу, – заявил Руднев. – Там можно попытаться разговорить профессора Вер-Вольфа и его соратников. А самое главное, я считаю, нужно искать ответ в Лисьем Замке, откуда всё началось.

Терентьев резко остановился, прекратив мерить кабинет шагами.

– Нет! Не сейчас! – решительно возразил он. – До возвращения Хорька мы не должны появляться в Питере! Нельзя, чтобы ограбление архива совпало по времени с нашим появлением в городе. Это нас скомпрометирует!

– Хорошо, – согласился Руднев. – Тогда давайте думать, что мы можем сделать в Москве. Например, я могу ещё раз посетить журфикс у Каменских и там зацепиться за барона фон Клебека.

– Мне не нравится ваше предложение! – запротестовал Белецкий. – Если верно, что барон не только заговорщик, но и месмерист, то вы, Дмитрий Николаевич, не просто сунетесь в волчье логово, где вам вполне могут перегрызть глотку, но и окажетесь под психологическим влиянием злоумышленников. Я даже боюсь предполагать, чем это может закончиться!

– Белецкий прав! – поддержал коллежский советник. – От всех этих вервольфов – будь они неладны! – нам с вами, господа, нужно держаться как можно дальше.

– Тогда остается две нити, – продолжил рассуждать Руднев. – Книги и Шлау…

Помощник начальника московской сыскной полиции звонко щёлкнул пальцами.

– Точно! И я знаю, какой узелок обе эти нити связывает! – торжествующе заявил он.

Коллежский советник приказал принести ему сводку по всем донесениям информаторов за последние несколько дней.

Глубоко пожилой письмоводитель со слегка трясущейся головой, замотанный поверх мундира в плотный клетчатый платок, делавший его похожим на огромную черепаху, принёс в кабинет стопку папок.

– Сквозняки-с, ваше высокоблагородие, – прошамкал старик в ответ на неодобрительный взгляд начальства, покоробленного столь вольным отношением к ношению мундира. – Отчёты за последнюю неделю я уж все к делам подшил. К чему конкретно интерес имеете?

– К кражам церковных ценностей, – ответил Анатолий Витальевич, нацепив очки и перебирая папки.

– Это здесь, извольте …

Письмоводитель выудил узловатыми трясущимися руками одну из нижних папок и передал коллежскому советнику, остальные документы сгрёб в охапку и унёс, шаркая ногами, обутыми в стоптанные латанные валенки.

– Сквозняки-с, – повторил он с укоризной, покидая кабинет.

– Проклятая война! Молодым не даёт жить, а стариков на покой не пускает, – проворчал вслед дряхлому чиновнику Анатолий Витальевич, и, перелистнув несколько страниц дела, тыкнул в бумагу пальцем. – Вот! Имеется донесение о том, что аккурат нынче в Москву приезжает некто Иерей-Елпидифор. Этот проходимец на самом деле церковного сана отродясь не имел, но попом прикидывается мастерски и специализацию имеет соответствующую. Крадёт православные реликвии. Не то что церкви обирает ради золотых да серебряных окладов и утвари. Нет! Это птица высокого полёта! Он в основном работает под заказ: дониконовские иконы, книги редкие, даже мощи святые однажды вынес. Дважды его в каторгу отправляли, и дважды бежал. Последний его ангажемент, предположительно, связан с похищением из Антониево-Сийского монастыря Евангелия от Луки, принадлежавшего самому Ивану Грозному. Наш информатор утверждает, что заказчиком Елпидифора на этот раз является никто иной, как герр Киршнер. Так что есть у нас замечательный повод нагрянуть к вашим друзьям, дорогой мой Белецкий, и потолковать с ними не только про богомерзкую торговлю святыми рукописями, но и про амитье (от фр. amitié – дружба) с предателем-Шлау, а также про манускрипты о средневековом отравителе.