Белецкий в тот день тоже с самого утра отправился добывать сведения, однако ему предстояло посетить куда как более сомнительные места, нежели московское присутствие министерства иностранных дел или галерея фабриканта Мещерякова.

Расследование завело его на самую окраину Москвы в лихую и убогую Андроновку, населённую рабочей беднотой и преступным элементом всех видов и сортов. Бродяги, воры, налётчики, скупщики краденого, дезертиры, беглые каторжники и анархисты проживали по здешним притонам и полиции нимало не опасались, поскольку заходить в эти места, особливо ночью, служивые побаивались.

Облавы здесь случались редко, да и то больше для проформы, так как задержать кого-либо в Андроновских бараках или, того пуще, в лабиринте грязных кривых проулков не представлялось возможным. Стоило охранителям порядка приблизиться к Андроновке, известие о том распространялось по всему выселку со скорость пожара, и все, кому встреча с полицией была противопоказана, уходили, словно рыба сквозь дырявую сеть, и хоронились в илистой мгле жалких лачуг и зловонных задворок.

Если же день был выходным или праздничным, то блюстителям законности грозило ещё и столкновение с оголтелой пьяной толпой рабочего люда, в отношении полиции значительно менее осторожного и куда более злого. Вооружённые камнями, дрынами или просто пудовыми кулаками, упившиеся до потери разума пролетарии с бессмысленной звериной яростью кидались на полицейских и гнали их прочь или учиняли расправу.

Жестокие массовые драки в принципе были излюбленным видом развлечений у населения Андроновки. Поглазеть на это неприглядное кровавое буйство выходили и мужики, и бабы, и малолетние ребятишки. Первые зачастую не желали довольствоваться ролью зрителей и сами кидались в молотящее кулаками и матерящееся месиво. Среди женщин же одни подзуживали и улюлюкали, а другие причитали и голосили, но всё-таки не уходили, а продолжали увлечённо таращиться.

Наблюдали за мордобоем не только обыватели, но и люди, имеющие до драки и её участников, так сказать, деловой интерес. Это были устроители кулачных боёв, легальных и нелегальных, посещаемых не одним лишь сбродом, а и куда более презентабельной публикой, готовой не только смотреть, но и делать ставки. Эти дельцы выбирали самых сильных, крепких и ловких драчунов и вовлекали их в своё предприятие, соблазняя лёгкими, на первой взгляд, наградными деньгами, а особо перспективным бойцам даже приплачивали и дополнительно тренировали у кулачных инструкторов.

Несколько таких мастеров кулачного боя, имевших не самые простые отношения с законом, обитали здесь же, в Андроновке, и с кое-кем из них Белецкий был очень хорошо знаком.

Белецкий, как уже упоминалось, был отменным бойцом, имевшим исключительные навыки в том числе и в рукопашном бое. Совершенствовать своё умение он никогда не прекращал и выбирал себе наставников, исходя лишь из их мастерства, не оглядываясь на их социальный статус и общую репутацию. Иной раз Белецкий даже участвовал в тренировочных боях, оттачивая таким образом свою технику, которую не решался в полной мере испытывать на своём собственном ученике – Дмитрии Николаевиче, опасаясь, что тот, при всей значительности уровня своей подготовки, после таких занятий не соберёт костей.

Едва везший Белецкого экипаж оказался на разбитом тракте, ведущем от Рогожской заставы в пригород, возница принялся причитать о любящей жене и троих детях, а на подъезде к Андроновке и вовсе ссадил седока, заявив, что, коли барину жизнь не дорога, он может хоть к лукавому на коврижки, а он человек семейный, потому ни животом, ни Савраской, ни коляской, которой только лишь о прошлый месяц переднюю ось заменили, рисковать не желает. Белецкий, уж и заранее знавший, что ни один извозчик до места его везти не согласится, пожал плечами, сунул в руки мужику оговоренную плату, вылез из пролётки и направился к лихому выселку, игнорируя уговоры возницы одуматься и поворотиться.

Чопорный, одетый с иголочки в строгий элегантный костюм, чисто выбритый на немецкий манер Белецкий выделялся на раскисшей и залитой помоями Андроновской улице словно белая ворона в стае серого воронья. Прохожие мужики при его виде вязко останавливались и недобро смотрели на чужака, потирая кулаки или оправляя голенища латанных сапог, за которыми носили ножи. Иные заступали пришлому немцу поперёк пути, но, встретившись с ним глазами, тут же отступали, угадывая в невозмутимом, но остром взгляде зеленоватых глаз Белецкого не то чтобы отсутствие страха, но уверенную в себе и опасную для всякого проходимца силу.

Пройдя центральную улицу Андроновки до середины, Белецкий свернул в узкий тупиковый проулок и, преодолев его до конца, оказался перед покосившимся деревянным строением с грязными тусклыми окнами вдоль некрашеного фасада и двумя дверьми по обеим его концам.

На пороге одной из дверей сидело трое ребятишек в возрасте где-то от трёх до десяти лет. Двое старших, ссорясь и сквернословя, играли в ножички, а младший, укутанный в какое-то невообразимое тряпьё, жалобно канючил и тёр грязными кулачками зарёванные глаза.

При появлении немецкого барина старшие прервали своё занятие и вылупились на чужака со злым любопытством. Тот, который был самым старшим, поднялся на кривые рахитичные ноги, смачно сплюнул и, подражая развязной и грубой интонации взрослых, спросил:

– Те чё, дядя?

– Власий Демьянович дома? – спросил в ответ Белецкий.

Пацанёнок туповато захлопал глазами, и Белецкий уточнил вопрос:

– Птичник Влас дома, говорю?

– А? Дядя Влас-то? – наконец сообразил малец. – Дома… А тебе он на кой, дядя?

– Много будешь знать, скоро состаришься, – назидательно ответил Белецкий и принялся колотить кулаком во вторую дверь.

Через пару минут она со скрипом приоткрылась, и из неё выглянула повязанная вылинялым платком женская голова с невзрачным лицом.

– Чаво ломишьси?! – прокаркала женщина, сопроводив вопрос парой нелитературных междометий.

– Я ко Власу. Открывай давай, – цыкнул на привратницу Белецкий, и дверь послушно отворилась.

Он оказался в тёмных, наполненных застоявшимся кислым запахом сенях, из которых в дом вело две двери.

Белецкий уверено толкнул одну из них и прошёл в средних размеров комнату с низким потолком и дощатыми стенами.

В комнате было сумеречно. Тусклый свет, пробивавшийся сквозь два замызганных оконца, освещал её едва ли наполовину. Мебели было немного. В дальнем углу из-за ситцевой занавески виднелось изножье койки с соломенным тюфяком и тулупом, очевидно выполнявшим роль одеяла. В другом углу, ближе к окну, стоял стол, покрытый потёртой и в нескольких местах прожжённой клеёнкой. Подле него скамья и два табурета. Третий табурет с примощённым на нём жестяным тазом ютился в стороне, под рукомойником. Посередине комнаты стояла остывшая с ночи печка-буржуйка. У самой двери громоздился массивный походный сундук, а над ним на вбитых в стену гвоздях висели телогрейка, рабочий бушлат и ещё какая-то одежда.

В целом комната выглядела убого, но было в ней то, что выделяло эту камору из множества других таких же чепушных жилищ и наполняло особой атмосферой. В простенке между окон и на подоконниках здесь располагалось множество клеток, населённых всякими певчими и обычными птицами. Тут были щеглы, снегири, чижи, камышовки, дрозды и целое семейство жёлто-зелёных канареек. Всё это птичье царство неугомонно чирикало, свистело и щебетало.

В тот момент, когда Белецкий вошёл, хозяин комнаты возился у одной из клеток, прилаживая к ней поилку. Это был здоровенный мужик лет сорока пяти, роста не ниже Белецкого, но значительно шире в груди и плечах. У него были огромные ручищи и бычья шея, на которой крепилась массивная, абсолютно лысая башка с помятыми ушами и багровым шрамом на темени. Лицо у бугая было страшным: густые хмурые брови нависали над глубоко посаженными до странности светлыми водянистыми глазами, крупный нос был, очевидно, неоднократно поломан и напоминал лиловую ноздреватую бугристую картофелину, широкий щербатый рот прятался в густой пегой бороде, из которой торчали солома и несколько пёстрых перьев. Одет громила был в юфтевые сапоги, офицерские брюки-галифе и простую неподпоясанную крестьянскую рубаху с распахнутым воротом, так что была видна мускулистая волосатая грудь.

– Здорово живешь, Власий Демьянович! – поприветствовал хозяина Белецкий.

Тот неторопливо повернулся к гостю и растянул свою щербатую пасть в жутковатое подобие улыбки.

– Белецкий! – пророкотал Птичник Влас. – Давненько ж ты, прусская твоя кость, не захаживал! Уж поди, с Пасхи!

– Дела не пускали, – уклончиво объяснил Белецкий и вынул из кармана два бумажных кулька. – Вот, питомцам твоим гостинец принёс. Канареечное семя. И тебе тоже – чая фамильного77.

– Благодарствую! – здоровяк с довольным видом забрал гостинцы и гаркнул. – Лидка! Эй, Лидка! Самовар неси! И сушек… Гость у меня.

За стеной затопало и загромыхало, а после в дверь вкатилась давешняя баба с самоваром.

– Хость! Хость! – сердито ворчала она. – Я, можь, штопать собиралася! А тута, ишь ты, хость нарисовался! Чаи ему с сушками подавай!

Сварливая Лидка водрузила самовар на стол, принесла надколотый заварной чайник, два стакана в латунных подстаканниках и, шваркнув ко всему этому миску с сушками, удалилась, продолжая недовольно гнусить.

– Дура баба! – констатировал Влас. – И характер поганый… Но всё ж сестра. За порог не выставишь!

Он выплеснул в окно остатки спитой заварки и заварил по новой из кулька, принесённого Белецким. Закончив с приготовлением чая, Влас гостеприимно указал разглядывавшему в это время птиц Белецкому на один из двух стоящих у стола табуретов, а сам степенно уселся напротив.

Сделав два мощных глотка и сунув в рот сразу две сушки, Влас поскрёб лысую башку и в раздумьях проговорил:

– Даже и не знаю, кого против тебя, Белецкий, нынче определить… Новенький есть, Петька, но ты его уделаешь. А мне этого малого в субботу выставлять. Он так-то неплох, но агличанами порченный. Скачет, финтит, что шлюшка балетная. А как на кулак нарвётся, так удар и не держит… Ещё Макар есть, ну, тот, что в прошлый раз тебе под дых зело приложил. Только видится мне, что он для тебя недостаточно скорый. Тебе попроворнее противник нужен, чтобы ты ловчее шевелился… Ильшат бы подошёл, но так он, басурманин, третьего дня за мордобой в кутузку угодил. На фабрике кладовщик что-то там про евойного Магомета не то вякнул, ну, и рассвирепел татарин. Четверых опосля в больничку свезли. Остаётся мне самому с тобой покуражиться, – бугай криво подмигнул и осклабился. – Да ты не бойся, Белецкий! Я нонче не в форме. Спину, видать, продуло.

Влас демонстративно поиграл мускулами и мощно расправил грудь.

– Да что ж мне с тобой с хворым-то биться? – подыграл Белецкий – Уж я тебя, Влас, в другой раз отметелю, когда спину поправишь. Да и не за тем я пришёл.

– Во-он оно как, – протянул здоровяк и нахмурился. – Знаешь же ты, Белецкий, что не люблю я, когда ты ко мне с вопросами всякими престаешь. Я чакарить (жарг. доносить) не привык. Чай, не шпанка какая!

– Тот, про кого я тебя спросить хочу, умер, – поспешил успокоить собеседника Белецкий. – И чтобы ты там про него мне не рассказал, ему от того уж ни тепло, ни холодно.

– Всё равно паскудство, – упрямо проворчал поборник уголовной этики. – Пользуешься ты, Белецкий, моим к тебе расположением, но меру-то знай!

– Так я аккурат в меру, – пообещал Белецкий и спросил. – Знаешь ты что про Ваньку Бешеного?

Птичник Влас утробно ухнул и как-то всей своей тушей подобрался.

– А ты верно говоришь, что он помер ужо? – спросил он.

У Белецкого от изумления брови полезли на лоб.

– Да ты, Влас, никак его боишься?

– Бешеную собаку бояться не срамно, – покачал страшной своей башкой кулачных дел мастер. – Так помер или брешешь?

– Верно помер! Я сам его мёртвым, как тебя, видел, – заверил собеседника Белецкий и постучал себе по виску. – Голову ему прострелили.

– Тодысь ладно, – согласился Влас. – Расскажу, что знаю. Лукавый это был человек.

– В каком смысле «лукавый»?

– А в том смысле, что бесовское отродье, а не человек.

– Лютый такой? Так у вас тут все не херувимы!

– Мало, что лютый. Хотя и это тоже через край. Он ведь всякий раз дело чуть не до смертоубийства доводил. Едва его останавливали окаянного! Но не в этом дело! Он, Ванька этот, какую-то особую силу имел, да такую, что не в руках или ногах, а чёрную силу! Нечистую!

Белецкий состроил скептическую мину.

– Ну уж, ты расскажешь! Сказки всё! Не бывает в людях этакой силы. Ловок был, силён, зол, бесшабашен – вот и вся бесовщина.

– А ты, Белецкий, коли не веришь, так чего спрашиваешь! – обиделся здоровяк. – Я тебе как есть говорю, не то чтобы с чужого языка. Сам видал, как он сопротивников своих околдовывал! Его из-за этого-то и отвадили от боёв. Верно тебе говорю, Белецкий, нечестью он был! Как есть, нечестью!

Птичник Влас сплюнул и перекрестился.

– Так что же он такое делал? – уже куда более заинтересовано спросил Белецкий. – Как чары наводил?

– А чёрт его знает! – передёрнул мощными плечами бугай. – Так-то оно и непонятно было. Вроде ничего и не делал, да только второй боец вдруг всякую перед ним силу терял, будто его опоили чем. А ещё люди говорят, тут-то я уж сам на себе не испытывал, что страх в сопротивниках появлялся такой, что стыло нутро. Будто они пред зверем диким. Будто волк им на грудь бросается, а потом кишки рвёт. От многих такое слыхал. И даже от тех, кто более-то никогда и ничего не убоялся. В общем, говорю тебе, Белецкий, Ванька твой Бешеный душу чёрту, видать, продал, чтобы непобедимым сделаться. Оттого и побить его никто не мог, хоть конституция у него так себе, и техники никакой. Это я тебе со всей ответственностью заявляю. Чёрный был человек! У бесов на сковородке, стало быть, нынче корчится, али в карты с ними режется. Одно слово, нечисть!

Вернувшись домой, Белецкий нашёл Дмитрия Николаевича в мастерской, где тот уже успел навести порядок.

Вопреки обыкновению всё в студии было разложено по местам, причём с какой-то маниакальной системностью: краски – по цветам, кисти и подрамники – по размеру, эскизы – по темам и времени создания и так далее. Такое неожиданное проявление пунктуальности, совершенно несвойственной для творческой и небрежной Рудневской натуры, кольнуло душу Белецкого. Он и без того понимал, что вандализм, учинённый в мастерской неизвестными взломщиками, был для его друга буквальным личным надругательством, но то, насколько тяжко было это потрясение, он понял только теперь, определив во внезапной одержимости порядком болезненное стремление Дмитрия Николаевича очистить свою святая святых от малейшего следа прикосновения чужих злонамеренных рук.

Руднев сидел посреди всего этого невообразимого благоустройства на полу, а перед ним лежали листы с записями и зарисовками. Хотя бумаги и были разбросаны с характерной для Дмитрия Николаевича небрежностью, свидетельствующей о том, что его душевное состояние вроде бы уже успело прийти в норму, при появлении друга и его попытке освободить себе место на подоконнике, переложив оттуда на диван стопку альбомов, лицо у Руднева зло дёрнулось, а во взгляде появилась истерическая нетерпимость. Белецкий торопливо вернул альбомы на место и замер, боясь к чему-либо прикоснуться. От этого его растерянного вида Дмитрий Николаевич пришёл в себя. Он провёл рукой по лицу, будто отгоняя наваждение, а потом с несколько виноватым видом произнёс:

– Извини, Белецкий! Я что-то нервный нынче… Располагайся, где тебе удобно! И давай рассказывай, какие новости принёс. Вижу, что ты не с пустыми руками.

Белецкий счёл за лучшее выбрать для себя место рядом с Дмитрием Николаевичем на полу, так как это требовало от него лишь сдвинуть и без того пребывающие в беспорядке бумаги.

Кратко, но чётко он изложил настойчиво высказанную Птичником Власом версию о сверхъестественной природе бойцовского таланта Ваньки Бешеного и досадливо добавил:

– Если у них там такая молва об этом молодчике шла, бессмысленно пытаться правду найти. Все одно повторять будут: нечисть, мол, и всё тут! Тёмный народ и на сказки падкий!

Но Руднев байку про продавшего дьяволу душу Ваньку, кажется, воспринял исключительно серьёзно.

– Отчего же ты думаешь, что это сказки? – спросил он.

– Помилуйте, Дмитрий Николаевич?! – растерялся Белецкий. – А как иначе-то? Вы же не думаете, что там и впрямь бесовщина и колдовство! Безумец этот Ванька был! Бывают такие виды помешательства, которые в беспредельной жестокости выражаются, вот у него, вероятно, так и было. Оттого его все и боялись!

– Прям уж все? Не бывает так, Белецкий! Твои мордовороты не институтки, которые небылицы друг за дружкой повторяют, а потом на пустом месте со страху визжат и в обморок падают. Этих мужиков всех разом каким-то там помешанным не запугаешь. Оторвали бы они ему голову если и не в поединке, так в подворотне. Нет, Белецкий, Ваньку Бешеного неспроста боялись. Была в нём и впрямь опасная сила, против которой кулаки беспомощны.

– Кулаки беспомощны, а пуля, стало быть, взяла! – саркастично заметил Белецкий. – Что-то у вас, Дмитрий Николаевич, бесовщина выходит уж больно уязвимой. Или Ваньку тоже серебряной пулей уложили?

– Нет, его обычной пулей убили, свинцовой. А что касается серебряных пуль, которые в нашем деле фигурируют, то за ними и вовсе никакого мистицизма не было.

И Дмитрий Николаевич принялся рассказывать другу про Остроградского и его «Серебряную рать». Когда повествование дошло до того момента, где Руднев предъявил дипломату залитое кровью письмо и тетрадь по русской словесности, Белецкий перебил:

– Какое ещё письмо?!

– Вот это, – и Дмитрий Николаевич вынул из кармана все ещё лежавший там сложенный тетрадный листок.

– Но откуда вы его взяли?! Не было же у мальчишки никакого письма!

– Понятно, что не было! – усмехнулся Руднев. – Но Остроградский-то об этом не знал. Поэтому письмо я просто подделал и запачкал красной тушью с терракотовой акварелью.

– А тетрадь с образцом почерка вы каким образом достали?

– Тетрадь – тоже подделка. Я подумал, что Остроградский вряд ли знает почерки мальчиков.

Белецкий покачал головой.

– Выходит, вы про Остроградского ещё вчера догадались?

– Да, когда Анатолий Витальевич стал про жалобу директора гимназии сетовать. Мне всё не давал покоя вопрос, как могут быть связаны отставные пластуны и мальчишка-гимназист? А вариант с «Юными разведчиками» и «Союзом патриотического просвещения» как раз всё и объяснял… Но ты дальше слушай, у моей истории конец похлеще, чем про твоего Ваньку Бешеного.

Дмитрий Николаевич досказал про стычку Остроградского с бароном фон Клебеком и про беглого Ютенштайна, увиденного дипломатом в коляске барона.

– Бред! – решительно заключил Белецкий. – Всё это какой-то бред! Остроградский либо лгал вам, Дмитрий Николаевич, либо умом тронулся на почве своих патриотических идей.

– Уверен, что ни то и ни другое! – возразил Руднев и пододвинул к Белецкому один из лежавших перед ним листов. – Вот, смотри!

На бумаге под заголовком «Странности» значился список из пятнадцать пунктов, часть из которых уже была выписана Рудневым в его блокнот тогда, когда они с Белецким ехали от Апрелевки к развалинам часовни.

Покуда Белецкий читал, Дмитрий Николаевич приписал к списку шестнадцатый пункт:

« 1. Источник газетных публикаций

2. Преследователь журналиста

3. Безликий гонец (Ванька Бешеный)

4. Факты из дела Фролова

5. Допрос безликих

6. Заточка у Ютенштайна

7. Побег из Бутырки

8. Попытка самоубийства Фролова

9. Третий стрелок в клубе

10. Пистолет у Шарлотты

11. Проникновение убийц к Уварову

12. Отчёты Рогдая

13. Соглядатай у сарая

14. Визитёр Вершинина

15. Взломщики на Пречистенке

16. Околдованные бойцы»

– И что вам говорит этот перечень? – спросил Белецкий, перечитав список несколько раз. – Признаться, я не могу выстроить на этих фактах какую-либо гипотезу.

– А ты подумай, Белецкий! Что объединяет все эти шестнадцать пунктов?

– Не знаю! Что их может объединять? Разве то, что всё это может иметь отношение к нашему расследованию!.. А может и не иметь! В этих эпизодах вообще всё непонятно! То ли было, то ли нет! Морок!

– Вот! Ты абсолютно прав, Белецкий! Морок! Во всех этих случаях свидетели или участники видели то, чего не было, или не видели то, что было…

– Подождите! Подождите! – перебил Белецкий. – Всё не совсем так! Давайте по порядку! Источник у журналистов очевидно был. Это неоспоримо! Иначе, как бы в нескольких газетах одновременно появлялась бы одна и та же информация? Да и бумаги свихнувшийся репортёр видел.

– Правильно! Источник был! Бумаги были! Только не было описанных в них событий.

– Газетная утка! Что в этом такого?

– Ничего, если не считать того, что все причастные к ней умерли, сошли с ума или пропали. А единственный живой свидетель рассказывает про оборотня.

– Ну, допустим! Тут действительно всё очень странно! А что за безликий гонец?

– Слуга в доме Каменских не смог мне описать Ваньку Бешеного, через которого Шлау записки передавал. Всё твердил, что тот, дескать, «без личины» был. Мне это определение потом на допросе в Бутырке вспомнилось. Вроде и видел я этих допрашиваемых, а образ уловить не мог.

– Дмитрий Николаевич, да лакей этот – дурак! А вы на допросе просто не могли сосредоточиться из-за духоты, например, или атмосферы тягостной.

– А события, про которые нам Фролов читать давал? Тёмная история с газетами, не пойми как покалечившийся анархист, спятивший тюремщик, писарь вроде как стащивший план тюрьмы, а может, и не стащивший, девица, в отца стрелявшая. Это всё тоже из-за духоты? Вспомни, во всех этих историях люди делали что-то по совершено непонятным даже для них самих причинам, будто бы наваждение на них находило.

Белецкий, всё ещё не готовый согласиться с мнением Дмитрия Николаевича о сверхъестественной сути перечисленных в списке событий, впился в перечень глазами, однако три дальнейших пункта и впрямь виделись ему странными. Он попытался оспорить хотя бы первый из них.

– Заточка вполне могла померещиться Анатолию Витальевичу, если Ютенштайн сделал характерный замах. Терентьев увидел движение, а остальное его опыт в мозгу дорисовал сам по себе.

– Мог, – признал Руднев. – Я бы ровно так же, как ты, рассудил, если бы потом не произошёл этот чёртов побег, и Фролов бы не стрелялся. И если бы мы с тобой позже не спорили про пистолет и соглядатая. Ты ведь и сейчас клясться готов, что видел их, а я настолько же уверен, что ничего такого не было. И скажи мне на милость, как могло произойти, что никто в клубе не заметил третьего стрелка? А как Шлау со своим живодёром прошёл мимо хозяина номеров, а, главное, мимо опытного разведчика, так что никто их не видел? Как среди бела дня кто-то, никем не замеченный, перевернул наши комнаты? Почему по следам отчётов Рогдая не удалось схватить за руку ни одного предателя? Почему Вершинин, никогда не жаловавшийся на слабую память, не смог вспомнить своего визитёра? Почему кулачные бойцы все, как один, боялись ничем невыдающегося малого, и как он их побеждал?

– Ну, и какое же объяснение, по-вашему, есть для всех этих «почему» и «как»? – осторожно спросил Белецкий.

– Да ты сам давеча ответил! Морок! Наваждение!

Белецкий окончательно потерялся в рассуждениях Руднева.

– Перестанете, пожалуйста, изъясняться метафорами, Дмитрий Николаевич! Я вас не понимаю!

– Да я тебе прямо говорю, без метафор! Буквально наваждение! Во всех этих случаях люди оказывались заморочены! Их восприятию либо что-то навязывалось, либо наоборот – скрывалось.

– Дмитрий Николаевич, такого не может быть!

– Ещё как может! Вон цыгане издревле умели людям голову дурить, да так, что те в здравом уме и на трезвую память все деньги им добровольно отдавали. Берсерки орали и грызли щиты, парализуя волю противников, а в Индонезии местные колдуны делают то же самое при помощи особенного танца. Дикие африканские туземцы ритмичным боем в барабаны могут ввести в транс целую деревню. Ты и сам видел подобное у буддистов, только там мантры читают. Внушение, Белецкий! Эти техники существовали с давних времён! И сейчас их изучают, и всячески пытаются использовать, например, в медицине. В Европе ещё в восемнадцатом веке начали практиковать так называемый месмеризм или природный магнетизм, а сейчас это называют гипнозом.

Белецкий обалдело таращился на друга. Высказанное Рудневым предположение выходило за всякие рамки здравомыслия.

– Дмитрий Николаевич, всё, что вы упоминали: берсерки, цыгане, шаманы, это по большей степени – мифы. Да и гипноз до сих пор до конца не изучен, и реальность такого воздействия на человеческое сознание не доказано.

– То, что какое-то явление не изучено и не доказано, вовсе не значит, что его нет и быть не может, – упрямо возразил Руднев. – У меня сложилась гипотеза о том, что на самом деле может стоять за заговором Вер-Вольфа. В этой гипотезе ещё очень много белых пятен, но я в ней практически уверен.

Руднев взглянул на часы и поднялся на ноги.

– Нам пора к Анатолию Витальевичу. Поехали, Белецкий. Там всё и расскажу.