Когда друзья покинули наконец морг и сели в казённую коляску, Терентьев сказал извиняющимся тоном:

– Вы простите, господа, но я вас довезу только до биржи72. Мне ещё в контору нужно.

– В этакое-то время? – подивился Белецкий. – Ехали бы спать, Анатолий Витальевич! Утро вечера мудренее!

– Да я бы с радостью! – вздохнул помощник начальника московского сыска. – Да только мне завтра с самого утра должно Аркадию Францевичу полный отчёт представить о ходе дознания трагедии в Разумовском клубе. Директор гимназии, где мальчик погибший учился, жалобу, вишь ты, на нерасторопность сыскной полиции подал. Дескать, такая трагедия! Погиб сын и брат героев войны – во всех отношениях положительный молодой человек, а мы рвения должного не проявляем. И ведь сразу на имя градоначальника реляцию-то подал! Он – директор этот – оказался в большой чести у супруги градоначальника, которая является патронессой какого-то там «Союза патриотического просвещения и искусств» – будь он неладен! А жалобщик наш – активный того общества участник.

– Как, вы сказали, общество называется? – встрепенулся Руднев, до этого момента то ли от усталости, то ли от глубокой задумчивости остававшийся к разговору абсолютно безучастным.

– «Союз патриотического просвещения и искусств», – повторил Анатолий Витальевич. – Молодёжь, видите ли, перековывают под реалии момента. Идейных патриотов растят! – сыщик отвернулся от собеседников и тихо, как бы про себя, горько и зло добавил. – Мало им пушечного мяса!

– И что директор ваш? – не отставал от коллежского советника Руднев. – Он у себя в гимназии тоже патриотов растит?

– Видимо! По крайней мере, учеников своих он летом в лагерь «Юных разведчиков» вывозит. Такие лагеря какой-то там английский генерал73 придумал, чтобы, значит, мальчишек в истых джентльменов воспитывать… А отчего, Дмитрий Николаевич, вас так это заинтересовало?

– Основателем «Союза патриотического просвещения и искусств» является Всеволод Александрович Остроградский, – объяснил Руднев. – Странное совпадение, не находите? Надо будет мне завтра к нему наведаться и вопросы позадавать.

– А я тоже знаю человека, имеющего отношение к «Юным разведчикам», – оживился Белецкий. – Мы с ним вместе участвовали в экспедиции вашего отца, Дмитрий Николаевич. Этот господин уже несколько лет мальчишек в лагерях походным навыкам обучает. Могу у него про гимназиста погибшего порасспросить, вдруг он его знает.

– Пока не надо, – отмёл предложение Руднев. – Ты, Белецкий, лучше по другим своим знакомствам пройдись. По боксёрам и кулачным бойцам. Разузнай всё, что про Ваньку Бешеного говорят.

– На этого типа и у нас в сыскном сведения имеются, – заметил Терентьев. – Я уж смотрел. Бандит как бандит. Малость на голову хворый, в том аспекте, что жестокостью особой отличался. Что вы, Дмитрий Николаевич, ещё про него знать хотите?

– Хочу знать, почему среди всех других душегубов Шлау выбрал именно его. Как пересеклись дорожки бывшего кулачного бойца и германского резидента, являющегося при этом университетским профессором и сотоварищем заговорщика Вер-Вольфа?

Терентьев скептически хмыкнул, но Руднев внимание на то не обратил, а заговорил о другом.

– Как вы думаете, Анатолий Витальевич, можно ли выяснить, какие заказы получали вот эти заводы за последние полгода? – Дмитрий Николаевич передал коллежскому советнику список, полученный давеча от мнимого страховщика.

Сыщик потёр подбородок.

– Боюсь, задачка непростая, – проговорил он. – Фабриканты свои коммерческие секреты хранят тщательнее, чем министерство двора свои. Предъявлять документы они обязаны только по судебному запросу, а получить такой в отношении заводов, где мощь нашей армии куётся, сами понимаете, совсем непросто. Подумаю, что можно сделать.

На том друзья и расстались, сговорившись назавтра встретиться у Анатолия Витальевича в конторе.

На следующее утро Руднев отправился искать встречи с Остроградским. Дома Всеволода Александровича не оказалось. В московской штаб-квартире министерства иностранных дел, которую за явную второстепенность столичные остряки прозвали «Дипломатическим Зерентуем»74, его тоже не было, но там Дмитрию Николаевичу повезло наткнуться на всеведущего секретаря, который с чрезвычайно важным видом доложил, что их высокоблагородие нынче-с будут не раньше полудня, поскольку всю первую половину дня изволят посвятить делам «Союза патриотического просвещения и искусств», а именно, подготовке выставки художников-баталистов в доме фабриканта Мещерякова.

Руднев направился в особняк мецената, где наконец и застал Остроградского.

Дмитрий Николаевич велел передать ему свою карточку с просьбой уделить немного времени для беседы. Хотя с Всеволодом Александровичем знакомы они было лишь шапочно, дипломат проявил свойственную представителям его профессии деликатность и радушно пригласил Руднева пройти к нему в залу, где в это время развешивали по стенам батальные полотна.

– Как вам нравится эта экспозиция, Дмитрий Николаевич? – с нескрываемой гордостью спросил Остроградский, обводя зал широким жестом. – Неправда ли, от взгляда на эти картины сердце начинает биться чаще, а душу наполняет ликование идущего в атаку воина?

– Мне незнакомо ликование воина, – сухо ответил Дмитрий Николаевич. – Я никогда не ходил в атаку, впрочем, как и вы.

Несколько обескураженный холодностью собеседника, Всеволод Александрович велел мастеровым на время прервать работу и покинуть залу.

– Вы, конечно, пишете в другом жанре, Дмитрий Николаевич, но дух борьбы свойственен и вашим работам, – произнёс он, делая ещё одну попытку понравиться визитёру. – Впрочем, вы, очевидно, пришли не за тем, чтобы вести споры о живописи. Чем я обязан чести принимать вас?

Руднев вынул из кармана серебряную пулю и продемонстрировал её Остроградскому.

– Я хочу поговорить с вами об этом, – отчеканил он.

Остроградский на мгновение весь замер, а после указал Дмитрию Николаевичу на табурет – единственный предмет мебели во всей зале, сам же как-то угловато сел напротив на невскрытый пока ещё ящик с картинами.

– Я слушаю вас, Дмитрий Николаевич, – отрывисто сказал он, глядя собеседнику в глаза.

Так они некоторое время сидели, скрестив взгляды, потом Руднев кивнул на картины и спросил.

– Неужели вот это всё стоило жизни Алёши Жарковского?

Выражение лица Всеволода Александровича сделалось торжественным и одухотворённым.

– Стоило! – произнёс он с пафосом. – Тысячу раз стоило! И меня удивляет, что вы, русский дворянин и патриот, можете ставить вопрос таким образом!

Руднева передёрнуло.

– Если быть патриотом означает безусловное принятие бессмысленных жертв, то я не желаю носить это звание, – отрезал он. – Предлагаю вам, Всеволод Александрович, свести обсуждаемый нами предмет исключительно в контекст закона. Так что оставьте при себе свои идейные убеждения и не пытайтесь пичкать меня своей сомнительной патетикой. От вашего русофильского фарисейства меня с души воротит.

Лицо Остроградского утратило выражение возвышенной одержимости и сделалось настороженно злым. Он скрестил руки на груди и закинул ногу на ногу.

– Извольте! – заявил он с презрительной, но немного натянутой ухмылкой. – Давайте говорить de lege ferenda (лат. с точки зрения закона). Что же вы имеете мне сообщить?

– Для начала я хочу сказать вам, что созданная вами организация попадает под определение террористической. И за это преступление вы, господин Остроградский, можете оказаться на виселице или, если повезёт, до конца своих дней гнить на каторге.

– Ужасные вещи вы говорите, Дмитрий Николаевич! – снова попытался сыронизировать дипломат. – Но позвольте вас спросить, о какой такой организации вы изволите рассказывать? Я абсолютно не понимаю, о чём вы ведёте речь.

– Я говорю об отряде мстителей, который вы под крылом своего «Союза патриотического просвещения и искусств» собрали из «юных разведчиков» и их учителей. Вы задурили головы мальчишкам и оставшимся не у дел воякам, раздали им оружие и указали на предателей отечества. На оборотней, по вашему мнению, заслуживавших серебряной пули.

– А вы что же, Дмитрий Николаевич, считаете, что предатели заслуживают чего-то иного, кроме смерти?

– Они, как любые преступники, заслуживают справедливого суда и сообразного их преступлениям наказания. И так считаю не только я, так считает закон.

– Если вы такой поборник законности, Дмитрий Николаевич, почему вы не на коронной службе? А?

– Каждый выбирает служение по себе.

Остроградский хлопнул по колену.

– Вот! Вот! Золотые слова! Каждый по себе! Отчего же тогда, извольте объяснить, милостивый государь, описанный вами отряд мстителей – если, конечно, допустить, что он существует – отчего этот отряд не имеет права быть?

– Вы, Всеволод Александрович, всё-таки решительно желаете услышать мою оценку вашего деяния с точки зрения нравственности? Что ж, пожалуйста! То, что вы сделали, отвратительно! Ради удовлетворения своих неоправданных амбиций вы решили поиграть в незримого героя и, мало того, что позволили себе решать, кто и почему достоин смерти, так ещё вовлекли в это наивные светлые души, вложив в их руки топор палача и поставив на линию огня. Сами же вы прятались за их спинами! Вы манипулировали своими сподвижниками, спекулируя на честных порывах и благородных, в сущности, воззрениях. Вы, Остроградский, трус и подлец с непомерным и нездоровым самомнением.

– Выбирайте выражения, господин Руднев! – скривился Остроградский, но упорствовать в своем оскорблённом достоинстве не стал, а вместо этого спросил. – И что же, у вас есть доказательства того, что я имею какое-либо отношение к убийцам с серебряными пулями?

Руднев выдержал драматическую паузу, сверля дипломата тем своим взглядом, который, казалось, был способен читать самые сокровенные и потаенные тайны человеческой души.

– А откуда я, по-вашему, узнал про «Юных разведчиков»?

Остроградский заметно заволновался.

– Вы блефуете! – заявил он. – Вы ничего не знаете! И доказательств у вас никаких нет и быть не может!

Дмитрий Николаевич неторопливо достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист разлинованной бумаги, очевидно вырванный из школьной тетрадки. С одного угла бумага была замарана густым бурым пятном, происхождение которого сомнений не вызывало.

– Вы знаете почерк Жарковского? – невозмутимо поинтересовался Руднев у побледневшего при виде окровавленной записки Остроградского. – Впрочем, неважно. Вот вам образец.

Вслед за запиской появилась свёрнутая в трубочку тетрадь, на обложке которой ещё неустоявшимся, почти детским почерком было написано, что это тетрадь для записи уроков по русской словесности ученика такой-то гимназии Алексея Жарковского.

Дмитрий Николаевич развернул окровавленный листок и, приложив к обложке тетради, продемонстрировал дипломату.

– Посмотрите внимательно. Видите? Почерк один. Эту записку мой напарник обнаружил на груди убитого мальчика, скончавшегося буквально у него на руках. Полиция о ней не знает. Читайте!.. Читайте, говорю вам!

Всеволод Александрович застыл, словно в параличе, потом неуверенно протянул руку к записке, но в последний момент отдёрнул её так, будто бумага его обожгла.

– Читайте из моих рук! – нетерпеливо наседал Руднев. – Или, может, вам прочесть? Тут сказано: «Дорогой мой и любимый брат! Если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Не грусти! Знай, что моя смерть не была напрасной! Я отомстил проклятым тевтонам за твою кровь и кровь нашего отца!..» Дальше не видно из-за пятна, а потом продолжается: «… хочу, чтобы ты знал, что твой брат был героем. Ты сам всё поймёшь из дневника…» Опять пятно, и после: «…какая это гордость и честь быть не просто «Юным разведчиком», но ещё …» Снова не разобрать, и уже в конце: «… ты это место знаешь. Там и спрятал, чтобы маменька не читала. Прощай, брат! Не поминай лихом! Береги матушку. Твой любящий брат Алёша» … Ну, что, Всеволод Александрович, я развеял ваши сомнения в отношении доказательств?

Остроградский беззвучно открывал и закрывал рот, потом резко дёрнул воротник рубашки, так что отлетела верхняя пуговица.

– Щенок! – прошипел он. – Глупый щенок! Что он там понаписал?! Они же все клялись! Крест целовали! – ярость его внезапно в одну секунда прошла, превратившись в такой же силы панический ужас. – Погубил! – почти взвизгнул он. – Всё погубил! Меня погубил!

Дипломат закрыл лицо руками и стал, подвывая, раскачиваться из стороны в сторону.

Руднев терпеливо ждал, когда к Всеволоду Александровичу вернётся способность соображать и вести разговор. Наконец, Остроградский опустил руки и пылко заговорил, окрылённый новой идеей и новой эмоцией.

– Дмитрий Николаевич! Дорогой мой Дмитрий Николаевич! Ведь раз вы пришли, а не полиция и не жандармы, значит, там ничего такого и не написано? В дневнике-то. Ведь так?

– Я не знаю, что там написано, – пожал плечами Руднев. – Дневник где-то спрятан. Очевидно, брат Алексея смог бы его найти, если бы знал, что дневник существует. Но он об этом не знает, поскольку записки этой никогда не видел… Вы понимаете, к чему я клоню?

По тому, как на лице дипломата страх и отчаяние мешались с надеждой и злостью, Руднев убедился, что Остроградский суть намёка вполне уяснил.

– Что вы от меня хотите? – выдавил Всеволод Александрович. – Денег?

Дмитрий Николаевич презрительно фыркнул.

– Меня затруднительно купить, я очень богат, – пренебрежительно заявил он.

– Тогда что?! Говорите же!

В тяжёлом взгляде и во всей позе Всеволода Александровича читалось намерение броситься на Руднева и удавить, однако так же явственно было видно, что гневный порыв этот сдерживался не столько здравым смыслом или самообладанием, сколько свойственной Остроградскому трусоватостью, которую Дмитрий Николаевич счёл нужным ещё и подкормить. Он вынул из кармана золотой Брегет, щёлкнул крышкой, взглянул и небрежно сообщил:

– Для дальнейших объяснений у нас осталось совсем немного времени. Если в назначенный момент я не дам сигнал своему напарнику, он тут же пойдёт к Жарковским и расскажет им про дневник. Так что давайте, Всеволод Александрович, мы не будем тратить время на глупые выходки и никчёмные аффектации. Вы готовы меня слушать?

– Да! – выдохнул Остроградский.

Руднев поощрительно кивнул.

– Прекрасно! В таком случае, первое, что вы сделаете, это сейчас же напишете прошение об отставке по семейным обстоятельствам или по состоянию здоровья, это уж как вам больше нравится. Второе, вы завтра же уедете в своё имение. Оно у вас где-то под Тверью? Прекрасные места! Очень живописные! Так вот, вы уедете туда и никогда более не появитесь ни в Питере, ни в Москве. Я договорюсь с уездной полицией, чтобы за вами был неусыпный контроль. Поверьте, сделать это мне труда не составит. И последнее, вы расскажете мне всё о ваших мстителях, в частности, подробности происшествия в «Национале», убийства спекулянта-галантерейщика и покушения в Разумовском клубе. Вам всё ясно или есть вопросы?

– Только один, – заискивающий тон дипломата никак не вязался с его ненавидящим взглядом. – Какие у меня будут гарантии, что вы завтра же не отыщете дневник и не передадите его властям?

– Вам придётся довольствоваться моим честным словом, – ответил Руднев. – Впрочем, это бессмысленный вопрос, выбора у вас всё равно нет.

С этими словами Дмитрий Николаевич кликнул слугу и велел принести бумагу и ручку, а спустя ещё какое-то время снова вызвал его и приказал отнести на почту конверт, адресованный в министерство иностранных дел на имя начальника Азиатского департамента, где пока ещё служил Всеволод Александрович Остроградский.

Когда с этим было покончено, Руднев потребовал от Всеволода Александровича показаний по делу серебряных пуль, и выяснилось следующее.

Отряд мстителей – называли они себя «Серебряной ратью» – появился совсем недавно и как-то исподволь, будто вовсе и не патриотическое общество, а мелочный паскудный заговор склочных родственников.

Началось всё с Рождественского сборища «Юных разведчиков», состоявшегося в лектории Музея прикладных знаний75. По заведённой традиции на него приглашались видные мужи от науки, государственной службы и ратного дела, которые выступали перед мальчиками и вдохновляли их на великое служение царю и отечеству. На этот раз среди представителей воинской элиты оказался некий кавалерийский генерал, овеянный славой и увешанный орденами.

Старый вояка ударился в воспоминания о былых походах и боевых товарищах и излагал это все как-то уж больно саркастично, прям-таки по Лермонтову:

«…Да, были люди в наше время,

Не то, что нынешнее племя:

Богатыри – не вы!»

Насмешка генерала более всего задела двух вожатых из числа бывших пластунов, людей более чем достойных и ничуть не менее, чем генерал, героических, носящих в петлице ленточку солдатского Георгия и вышедших в отставку по серьёзным ранениям, полученным ещё в русско-японскую войну.

Свою обиду отставные унтеры в полной мере излили Остроградскому по завершению мероприятия, когда вдохновлённые мальчишки уже разошлись по домам. Щедро заливая незаслуженное поругание горькой, бывшие пластуны, что называется, начали за здравие, а кончили за упокой. Сперва они хорохорились и на все лады костерили зазнатого генерала, а после в пьяной тоске признали, что прав их превосходительство, не те уж они нынче.

От этих их хмельных речей в голове Остроградского что-то перещёлкнуло. Подумалось, что вот, сидят перед ним два героя, жрут водку и размазывают сопли, а ведь при мудром-то руководстве и известной осторожности, могли бы они ещё ого-го как послужить на благо России. Да ещё и как деликатно-то послужить!

Осенённый этой идеей, Всеволод Александрович принялся сетовать на времена и нравы, а пуще всего – на бесхребетность властей, не способных из-за приступного либерализма призвать к ответу очевидных врагов отечества. Вон, например, – Остроградский подсунул под нос пьяным вожатым «Московский листок» – мануфактурщик Штиглиц из выкрестов. Подмял под себя всё ситцевое производство и теперь поставляет в госпиталя да на фронт бинты и корпию по таким ценам, что за год вдвое обогатился. Явно, что против русского народа дело ведёт, да как к ответу эту сволочь призвать, когда перед законом он чист, аки агнец божий?! Вот, кабы нашлись истинные патриоты и прихлопнули бы гадину, да так, чтобы всем ясно стало, за что мануфактурщику участь такая. Тогда и другим крохоборам и прочей нечисти, что копает под империю нашу великую и святую, не повадно станет.

Выслушали георгиевские кавалеры дипломата и как-то даже протрезвели: притихли, переглянулись и домой заторопились. А на следующий день Всеволод Александрович за завтраком прочёл в газете о зверской расправе над мануфактурщиком Штиглицем. Его убили в собственной постели, перерезали горло, а в глотку запихали серебряный рубль. Обнаружить убийц по горячим следам полиции не удалось, но Остроградский не сомневался, что это дело рук его давешних собутыльников.

Сперва Всеволод Александрович, по собственному признанию, до оторопи перепугался, а после возликовал столь скорому и успешному воплощению его патриотической идеи. С исполнителями убийства о происшествии он не обмолвился ни словом, но через некоторое время снова пригласил их скоротать вечерок и поведал о неком инженере-механике Волкове, который должен был приехать в Москву на научно-технический симпозиум.

Как писали в газетах, Волков был гениальным изобретателем, большую часть жизни прослужившем на немецком заводе Даймлера, где по его чертежам собирались знаменитые немецкие автомобильные двигатели, которые теперь приводили в движение не роскошные, сверкающие глянцевым лаком автомобили, а военные грузовики и самолёты. Перед самой войной Волков вернулся в Россию, и гений его стал служить на благо родины, но разве могли жалкие пару лет компенсировать весть тот урон, что нанёс этот предатель своими прежними изобретениями, работающими теперь на мощь германского оружия.

– Экая у мерзавца фамилия подходящая! – заметил один из отставных унтеров. – Волчара и есть! Волколак окаянный!

– Я в книге одной читал, что волколаков нужно серебряной пулей убивать, – поддержал тему его сотоварищ, прищурил глаз и вытянул палец, изображая, будто целится. – Пуф! Прямо в черное его сердце! А после сказать: «Николай Угодник, Батюшка! Посади нечистого на цепь окроплённую, а меня защити от происков племени его поганого!».

Инженер Волков так и не доехал до Москвы, а был застрелен на маленькой захолустной станции, где вышел из вагона купить себе в буфете пирожков. Поскольку в карманах убитого не нашли ни часов, ни портмоне, преступление сочли ограблением и причислили к послужному списку орудующей в том районе банды Васьки Гусака.

Была, правда, в этом деле одна странность, отмеченная в отчёте доктора областной больницы Л.И. Сорокина, проводившего вскрытие. Эскулап указал на тот факт, что вынутая им из сердца убитого пуля предположительно могла быть серебряной, но проверять это предположение никто не стал, да и отчёт, по чести сказать, ни дознаватель, ни следователь не читали, поскольку причина смерти инженера и без умствований доктора была очевидна.

После этого второго убийства Остроградский решил, что пришло время облечь стихийную пока что идею в красивую и доходчивую форму. Так появился устав «Серебряной рати», состоящий, помимо пафосных слов о великой цели, всего из двух пунктов, в соответствии которыми члены тайного отряда должны, во-первых, беспрекословно исполнять приказы своего вождя, а, во-вторых, никому и никогда, даже под пыткой, не раскрывать тайну «Серебряной рати».

Повязанные кровью вожатые лично отбирали из числа «юных разведчиков» бойцов для отряда. Предпочтение отдавалось тем мальчикам, у которых война отняла отцов или братьев. Возвышенная риторика, таинственность, претенциозное название, а пуще всего то, что членам отряда выдавались настоящие револьверы и маузеры, было для таких молодых людей особенно привлекательно. Вскоре «Серебряная рать» насчитывала уже дюжину бойцов, не считая отставных пластунов.

К счастью для юношей, никто из них не успел очернить душу тяжким грехом, поскольку три месяца им было отведено исключительно на боевую подготовку. Остроградский не торопился, здраво рассудив, что от уровня готовности его бойцов зависит не только успех будущих акций, но и его личная безопасность. Все казни должны были проходить без сучка и задоринки, так, чтобы полиция ни за что не смогла бы выйти на след «Серебряной рати» и её вождя.

Когда срок подготовки уже подходил к концу, Всеволод Александрович всерьёз задумался о том, где взять достаточное количество предателей, чтобы удовлетворить жажду мести его ратоборцев. Газеты, конечно, подкидывали немало идей, но этого явно было недостаточно. Нужен был основательный список. И тут ему помог случай.

На одном из журфиксов у Каменских Остроградский разговорился с банкиром Гинцбургом. Тот рассказал, что вот уже вторую неделю обхаживает швейцарскую заводовладелицу мадам Атталь, которая имеет миллионные контракты с российскими оружейными и механическими заводами. Гинцбург имел серьёзные виды на партнёрство с предпринимательницей, но та беззастенчиво выдвигала ему такие условия, что, по словам достойного банкира, пойди он на них, остался бы не то что без денег, но и без подштанников.

– Проклятущая баба! – лютовал возмущенный финансист. – Я в жизни своей такой выжиги не встречал! В этой чёртовой кукле нет ничего святого! Когда я намекнул ей, что имею ряд полезных знакомств, и кое-кто из высоких чинов обязан мне за незначительные услуги… ну, вы понимаете… эта стерва заявила, что ей это не интересно, поскольку она располагает иным, куда более действенным ресурсом – компроматом. Представляете?! Эта французская salope (фр. шлюха) хранит у себя грязное досье на всех чиновников и дельцов Европы! Да-да! Она таскает его за собой в огромном сейфе! Я видел его своими глазами! Мерзавка пригласила меня к себе для переговоров и похвасталась! Даже имела наглость намекнуть, что и на меня у неё что-то имеется! Une petite Française catin! (фр. Маленькая французская потаскушка!)

Теперь Остроградский знал, где ему найти список врагов России, которых следовало отдать на расправу его благородному воинству.

Всеволод Александрович рассказал про сейф пластунам, и те наняли для дела маститого взломщика, которого вместе с его подельниками планировалось по завершению операции ликвидировать. Из всего плана заговорщикам удалось реализовать лишь пункт с убийством шнифера, в остальном же предприятие, не без помощи Дмитрия Николаевича, потерпело крах.

Раздосадованные провалом старожилы «Серебряной рати» начали роптать и обвинять Остроградского в своей неудаче, едва не закончившейся их поимкой. Почувствовав, что пахнет жареным, хитроумный Всеволод Александрович заговорил соратникам зубы так, что те враз уяснили: виновником фиаско является посредник, сведший их с Семёном Битым. Этим посредником был никто иной, как Ануфрий Ануфриевич Судейкин, знакомый одному из пластунов в качестве ростовщика, которому тот время от времени закладывал то свою медаль, то трофейный тонато76.

В тот же вечер грешную жизнь Рихтера-Судейкина оборвала серебряная пуля.

Это убийство хоть и скрасило горечь неудачи ратоборцев, истинного удовлетворения им не принесло. Патриоты жаждали поквитаться с настоящим предателем, и тут вождю «Серебряной рати» судьба снова предоставила шанс.

На этот раз всё начиналось со скандала, вернее, с мерзкого и недостойного поступка Фёдора Андреевича Каменского.

По твёрдому убеждению Остроградского, граф давно уже завидовал успеху «Союза патриотического просвещения и искусств», особенно тому, что с некоторых пор союзу стала покровительствовать сама госпожа Адрианова, супруга московского градоначальника. Не стесняясь в выборе средств, Фёдор Андреевич начал распускать о «Союзе патриотического просвещения и искусств» порочащие слухи, а после и вовсе опустился до того, что принялся назначать собрания своего никчёмного общества «Русичи» на те же дни и часы, в которые собирался союз Остроградского и, более того, сообщать всем, якобы от имени Всеволода Александровича, что собрание союза переносится. Случилось так и теперь.

Кипя от праведного гнева и имея намерение положить конец проискам своего соперника, Остроградский заявился в дом к Каменским, но его не пустили даже на порог. Возмущенный таким оскорбительным поведением хозяев, Всеволод Александрович устроил взбучку графскому швейцару и заявил, что не уйдёт, покуда их сиятельство не соизволит выйти к нему для объяснений. Граф выйти не соизволил, а прислал вместо себя племянника свой жены – этого никчёмного повесу барона фон Клебека.

Птолемей Вольфович или Веремей Вольгович, как этот шут предпочитает себя именовать, выслушал претензии Всеволода Александровича, как и ожидалось, без всякого почтения и даже что насмешливо, а под конец и вовсе заявил, что ему некогда, и он спешит. Возмущенный Остроградский язвительно спросил, куда же может торопиться столь необременённый заботами человек, и барон вдруг ему глумливо подмигнул и ответил: «Я иду встречаться с товарищем по заговору. Мы собираемся убить царя. Помните, в газетах писали? Заговор Вер-Вольфа. Так вот, я один из них. Соратники называют меня Вервольфом. Запомните, Остроградский! Я Вервольф!»

От такой отвратительной и недостойной шутки Всеволод Александрович лишился дара речи и даже как бы на время полностью утратил способность соображать. Когда он пришёл в себя, фон Клебек отъезжал от подъезда в своём щегольском фаэтоне, имея при этом такой небрежный и скучающий вид, будто бы между ними ничего не произошло.

И тут-то Остроградского кольнуло страшное подозрение. Ему подумалось, а что, если этот негодяй вовсе не шутил, а сказал истинную правду? Мог же он думать, что никто просто не поверит такому чудовищному признанию.

Озарённый своим прозрением, Всеволод Александрович вскочил в пролётку первого подвернувшегося извозчика и велел тому следовать за коляской барона. С полчаса они колесили по Москве, и вот наконец фаэтон приостановился у дверей какого-то доходного дома. Из подъезда вышел невзрачный человек в сером пальто с поднятым воротником и в надвинутой на глаза шляпе. Незнакомец подсел к фон Клебеку, и коляска покатила дальше.

Одержимый своими подозрениями Остроградский сунул извозчику трёшницу и велел догнать экипаж барона и приблизиться на столько, на сколько можно. Лихач, будучи парнем рисковым, выполнил повеление барина в лучшем виде, так что через минуту коляски поравнялись, и Всеволод Александрович буквально сунулся под фордек, желая рассмотреть таинственного спутника фон Клебека.

– Вы мне не поверите, Дмитрий Николаевич! – пылко воскликнул Остроградский, он столь увлёкся своим рассказом, что, кажется, позабыл о предшествующих этому разговору событиях. – Вы даже представить себе не можете, кем оказался этот человек!

– И кем же? – сдержано, но очень сосредоточено спросил Руднев.

– Это действительно был один из тех заговорщиков, о которых писали в газетах! Член Капитула! Барон обратился к нему по имени, и я сразу вспомнил! У меня хорошая память на имена. Профессиональная привычка дипломата, видите ли… Так что я абсолютно уверен! Он назвал его: герр Ютенштайн.

Всеволод Александрович торжествующе смотрел на своего собеседника, ожидая от того бурного удивления или возражений, но ничего такого не дождался. Вместо этого Дмитрий Николаевич также ровно задал следующий вопрос:

– И что же сделал фон Клебек, когда вы сунулись к нему в экипаж?

– О! Этот дерзкий преступник расхохотался, и заявил, что, если я хочу продолжать с ним беседу, то незачем на ходу перескакивать из экипажа в экипаж. Что он готов уделить мне пять минут завтра в клубе Разумовского, и даже назвал мне точное время встречи. А после снова прибавил: «Не забудьте, Остроградский! Меня зовут Вервольф!». Дальше он вытолкал меня и наорал на моего извозчика… Что было потом, Дмитрий Николаевич, думаю вы и сами догадываетесь. Я собрал «Серебряную рать», и по жребию мы выбрали ратоборца, которому предстояло совершить акт справедливого возмездия. Судьба указала на Алексея Жарковского. Фортуна сперва благоволила ему, помогая пробраться в клуб, но в последний миг, увы, отвернулась. Он так и не успел послужить России. Жаль, что этот смелый юноша умер слишком рано.

– А мне жаль, что вы, Остроградский, умрете слишком поздно, – не сдержался Дмитрий Николаевич. – У меня остался к вам последний вопрос. На том журфиксе, где умер князь Вяземский, вы явно выжидали момента, чтобы переговорить с Павлом Сергеевичем наедине. Что у вас за дело было до него?

Дипломат потупил глаза и залился краской, словно смущённая гимназистка.

– Это… Это… Я не могу вам сказать! Это очень личное! – запинаясь, пробормотал он, демонстрируя застенчивость, неожиданную для человека, только что признавшегося в организации тайного общества и в ответственности за убийства пятерых человек.

– Отвечайте! – жёстко приказал Руднев.

– Я хотел просить князя выступить посредником… Я имел неосторожность… Проявил интерес к даме… Замужней… А её муж… Он офицер… Из гвардии… Знакомый Павла Сергеевича… В общем, он узнал… И грозился вызвать меня на дуэль! А я не терплю крови!.. И стрелять не умею!..

Дмитрий Николаевич вскочил. Он долее не был способен находиться рядом с этим человеком, низость, трусость и подлость которого имели те масштабы, что вызывали в Рудневе физическое отвращение.

– Завтра же вы должны убраться из Москвы, – сухо напомнил он и покинул залу, на стенах которой в золочёных рамах шли в атаку и героически умирали мальчишки былых времён.