Отступив в глубь арки под прикрытие густого сумрака, друзья замерли и прислушались.

Белецкий вопросительно взглянул на Дмитрия Николаевича. Руднев указал в ту сторону, откуда они только что пришли. Белецкий поставил на землю саквояж, который с самого утра имел при себе, и вынул из скрытой под мышкой кобуры револьвер.

Тут им стали слышны тяжёлые неровные шаги, и спустя несколько секунд в арке появился силуэт того, кому они принадлежали. Широкая мужская фигура замерла, слегка пошатываясь, а потом зигзагом двинулась по направлению к притаившимся друзьям.

– Экая тьма Египетская! Ни хрена не видать… – досадливо бубнил незнакомец, спотыкаясь на каждом шагу.

Это оказался колоритный бородатый купчина в изрядном подпитии. Одет торговый человек был в перекошенную и распахнутую сибирку, из-под которой сверкал золотыми огурцами шёлковый жилет, с трудом сходящийся на упитанном брюхе. На ногах купца красовались складчатые сапоги с «гамбургским передком», издававшие при каждом шаге звонкий скрип. Завершал образ щегольский театральный цилиндр, невесть каким образом державшийся едва ли не на затылке и совершенно нелепо сочетавшийся со всем остальным образом.

– Оп-па! – возрадовался купец, увидев перед собой двух человек. – Православные!.. Господа, а где тут проживает Ефросинья Антиповна Коровкина? – купец игриво погрозил воображаемой зазнобе пальцем. – У, Фроська, озорница!.. Онась мне адресок давеча нацарапала… Куды ж я его дел?..

Пьянчуга неожиданно скоро и ловко сунул пятерню в карман сибирки, и тут же стальная рука Белецкого мёртвой хваткой стиснула ему горло и вжала в стену, изрядно приложив спиной и затылком. В другой руке Белецкий сжимал револьвер, дуло которого упер купчине в дородный, искрящийся узорчатым шёлком живот.

– Двинешься – пристрелю, – тихо, но грозно пообещал Белецкий.

Купец послушно замер, всё ещё держа руку в кармане, придушено ухнул и скосил глаза на покатившийся по земле цилиндр. Не обращая внимания на этот его взгляд, Белецкий ощупал полу сибирки и убедился, что в кармане нет ничего подозрительного. Он уж было собрался обыскать купца всего, но тут за его спиной раздался сердитый голос Дмитрия Николаевича.

– Чёрт возьми, Анатолий Витальевич! Что значит этот ваш маскарад?

Белецкий опешил. Он внимательно всмотрелся в бородатое лицо забулдыги и только тут по глядящим на него с лукавой веселостью глазам признал помощника начальника московской сыскной полиции.

Белецкий выругался по-немецки и убрал револьвер.

– А вот как бы намял я вам бока, Анатолий Витальевич, – проворчал он.

– Тише! – шикнул Терентьев, сотрясаясь от беззвучного смеха. – Тише, господа!.. Идёмте-ка вон за то строение.

Сыщик неслышно метнулся за угол новенького дровяного сарая, стоящего в десятке шагов от них. Друзья без лишних вопросов повторили его манёвр.

– Вот, объясните мне, Дмитрий Николаевич, как вы это делаете? Меня в конторе ни одна живая душа не признала! А вы впотьмах в лицо глянули, и всё моё инкогнито насмарку! – продолжая плутовски улыбаться, спросил коллежский советник.

– Я вас ещё раньше определил, но подумал, что мне померещилось, – заявил в ответ Руднев. – Вы следили за нами, когда мы к Вершину заходили, только вы тогда не купцом, а хромым приказчиком прикидывались. Разнообразное у вас амплуа, ничего не скажешь.

– Разнообразнее, чем вы думаете! – гордо подтвердил Терентьев, снимая с себя подстёжку, имитирующий дородный купеческий живот, и отклеивая бороду. – Приказчика, значит, срисовали? А вот нищего на вокзале, мужика в Апрелевке и батюшку в Гнездниковском не приметили! Я, извольте знать, весь день за собой гримёрное депо гонял на знакомом лихаче. Аж на пять рублей накатал!

– Вы что же, сегодня всю дорогу за нами следите? – изумился Белецкий.

– Почти, – признался сыщик. – В Апрелевке на станции пришлось ждать. И ещё чуть не потерял, когда Аркадий Францевич вас чёрным ходом из конторы вывел. Пришлось даже зайти и вопросы позадавать. А в остальном, так в лучшем виде хвост вам, господа, приставил.

Терентьев снова тихо рассмеялся.

– Зачем же вы это затеяли, Анатолий Витальевич? – спросил Руднев. – И отчего нам и Кошко не сказали? Аркадий Францевич за самодеятельность вашу и скрытность с вас стружку до основания снимет!

Коллежский советник не ответил. Он предостерегающе поднял руку и прислушался.

– Тише! Сейчас всё поймёте, – шепнул он и, оставаясь в сумрачной вечерней тени, осторожно выглянул за угол сарая. Руднев с Белецким сделали то же.

Увидели они следующее. В арку вбежали двое и замерли, вглядываясь в темноту и тихо о чём-то переговариваясь. Спустя секунд пять следом за ними вошёл третий. Первые вытянулись во фрунт, и до друзей долетел злой приглушённый шёпот:

– Раззявы!.. Осмотреть!.. Где-то рядом… Живо!.. Здесь я сам…

Двое первых метнулись через арку обратно на улицу, а последний крадучись пошёл вперёд.

Когда он поравнялся с сараем, за которым прятались трое друзей, Анатолий Витальевич вдруг залихватски свистнул как-то уж очень по-разбойничьи.

Неизвестный подскочил от неожиданности, шарахнулся, не то споткнулся, не то поскользнулся и растянулся на утоптанной земляной дорожке у самых ног коллежского советника.

– Кто таков?! – нарочито грубо пророкотал Терентьев, наставляя на поверженного соглядатая выуженный из кармана фонарик. – А ну, документ покажи!.. Развелось ворья! Сейчас я тебя, каналья, мигом в кутузку определю!

Упавший человек с похвальным проворством перевернулся на спину и сел. Терентьев направил луч фонаря ему в лицо.

– Мать честная! – воскликнул помощник начальника московской сыскной полиции в притворном удивлении. – Господин ротмистр! Пётр Кириллович!

Названный Петром Кирилловичем прикрывал рукой глаза от света, нестерпимо яркого в густой уже темноте, и злобно смотрел из-под ладони на стоящего над ним коллежского советника. Надетый на нём штатский макферлан перекосился так, что из-под него стал виден рукав голубого мундира и серебряный погон. Рядом валялась слегка помятая шляпа.

– Как же вы так неосторожно, ваше высокоблагородие? – поцокал языком сыщик. – Надо под ноги-то смотреть, не то убьётесь…

– Уберите свой клятый фонарь, Терентьев, и не светите мне в глаза! – проскрежетал ротмистр.

Анатолий Витальевич опустил фонарь и протянул Петру Кирилловичу руку, намереваясь помочь тому встать на ноги, но ротмистр предложенную руку грубо отпихнул и поднялся самостоятельно.

– Я вам это припомню, господин ищейка, – прошипел он.

Помощник московской сыскной полиции сделал вид, что угрозы не услышал, и издевательски официальным тоном представил ротмистра своим спутника.

– Позвольте вам рекомендовать, господа, ротмистр Толстой Пётр Кириллович из отдельного корпуса жандармов. А это, ваше высокоблагородие, господа Руднев и Белецкий. Впрочем, вы это и без меня, Пётр Кириллович, знаете. Которой уж день их пасёте!

Толстой скрежетнул зубами, а Анатолий Витальевич продолжал глумиться.

– Что ж вы, господа жандармские, так топорно работаете? Я-то, как охламонов ваших срисовал, сперва и не подумал, что это могут быть наши славные голубые мундиры. Решил, шпанка (жарг. мелкий жулик, самый низкий уровень в криминальной иерархии) какая друзей моих выслеживает. Портмоне с часами подрезать намеревается! Присмотрелся, ан нет! «Табуретная кавалерия» с Петром Кириллычем во главе!

– Прекратите паясничать, господин коллежский советник! – процедил сквозь зубы жандармский офицер.

Анатолий Витальевич враз переменил тон.

– Объясниться извольте, господин ротмистр! – рявкнул он. – На каком основании вы организовали наружное наблюдение за этими господами? Отвечайте!

– Я не обязан перед вами отчитываться! – отчеканил Пётр Кириллович. – Вы забываетесь, господин коллежский советник! Жандармерия пока что, слава богу, не в подчинении у сыскной полиции, и проводимые операции согласовывать с вами у меня никакой надобности нет…

– Мне до ваших операций наплевать и растереть! – перебил жандармского офицера Терентьев. – Однако отчёт я с вас в данном конкретном случае спрашиваю вполне правомочно! Вам, ваше высокоблагородие, отлично известно, что эти господа оказывают добровольную помощь в серьёзных криминальных расследованиях, и слежка за ними вашим ведомством, всё едино как слежка за всяким чиновником министерства внутренних дел, не должна проводиться в секрете от их начальствующего или курирующего лица, поскольку основанием под собой может иметь либо их неблагонадёжность, либо наличие угрозы для их жизни со стороны преступников. Так что же в данном случае имеет место быть?

– Подите вы к чёрту, Терентьев! – рыкнул Толстой.

Он сделал движение уйти, но сыщик бесцеремонно удержал его за руку.

– Ещё одно слово, господин ротмистр, – заявил Терентьев ядовито. – Завтра же на стол Джунковского реляция лежат о нарушении вами процедуры, а также с подробным описанием проявленных вашими агентами нерадивости и дилетантства, – губы коллежского советника расплылись в нехорошей улыбке. – И про конфуз ваш давешний упомянуть не премину. Честь имею, выше высокоблагородие!

Пётр Кириллович рванул прочь.

– Шляпку свою не забудьте! – елейно подсказал коллежский советник.

Жандармский офицер подхватил шляпу и, запахивая на ходу полы макферлана, выскочил через арку на улицу.

– Да-а, – протянул Руднев. – Умеете вы, Анатолий Витальевич, врагов наживать! Неужто и впрямь хотите рапорт на него написать? Он ведь вам непременно свинью подложит!

– Да и леший с ним! – отмахнулся Терентьев. – Писать, конечно, не буду. Просто припугнул, чтобы под ногами вертеться перестали!.. Поняли теперь, господа, отчего я Аркадия Францевича в планы свои посвящать не стал? Так-то оно вроде наше личное дело с Толстым, а вмешайся начальство, склока меж служб пойдёт. Разбирательства! Не досуг сейчас в дрязгах этих вязнуть.

Анатолий Витальевич повёл друзей на улицу. Выйдя из арки, он призывно свистнул, и из-за угла Софийки к ним подъехала пролётка с поднятым верхом. Вместо седоков в ней были сложены средних размеров чемодан и узел с разного вида одеждой. Терентьев приказал извозчику притаранить весь это скарб, оказавшийся его гримёрным депо и костюмерной, на задки коляски.

– А зачем жандармские и впрямь за нами следили, как думаете, Анатолий Витальевич? – спросил Дмитрий Николаевич, наблюдая за нешибко старательным возницей. – Смерть Вяземского признана естественной, а моё заявление о покушении в связи с отсутствием пострадавшего под сукно положили. Закрыто дело!

Коллежский советник презрительно фыркнул.

– Толстой из тех, кто изо всякого дела должен сделать чрезвычайное, – пояснил он. – Такую историю, как смерть подполковника генштаба, он при любом раскладе в заговор государственного масштаба раздул бы! А тут, как я думаю, он в курсе, что мы что-то копаем, вот и решил поживиться от наших заслуг себе на лавровый венок.

Терентьев взобрался на облучок рядом с извозчиком, уступив друзьям пассажирские места.

– И всё-таки, Анатолий Витальевич, зря вы ротмистра так унизили. Да ещё при свидетеле, – неожиданно высказался Белецкий.

Руднев с Терентьевым поворотились к нему в полном изумлении.

– При каком свидетеле, Белецкий? – недоумённо переспросил коллежский советник.

Белецкий, удивленный непониманием друзей, переводил озадаченный взгляд с одного на другого.

– В смысле, «при каком»? – осторожно проговорил он. – Да при том, что за сараем стоял и наблюдал во всё время вашей отповеди, Анатолий Витальевич. А потом за ротмистром ушёл.

Терентьев с Рудневым переглянулись.

– Там никого не было, Белецкий, – мягко, но настойчиво сказал сыщик. – Вам померещилось.

– Das ist ein Witz, oder? (нем. Вы шутите, так ведь?) – сбился на язык своего родителя Белецкий.

Руднев с тревогой заглянул другу в лицо и тронул его за рукав.

– Белецкий, ты, верно, совсем устал?.. Надо нам было всё-таки домой заехать и пообедать.

– Was soll das zum Teufel? (нем. Да какого чёрта?) – Белецкий в раздражении стряхнул руку Дмитрия Николаевича. – Also sahen Sie nichts? Das ist unmöglich! (нем. Вы ничего не видели? Это невозможно!)

– Друг мой, там было темно, – попытался сгладить ситуацию коллежский советник, – и я фонарём светил. При таком контрасте иной раз тени всякие видятся…

– Das war nicht Schatten! (нем. Это не было тенью!) – отрезал Белецкий, скрестил руки на груди и отвернулся.

Весь остаток пути до Пречистенки он не проронил ни слова. Впрочем, поскольку обмениваться новостями, касающимися дела, при извозчике не представлялось возможным, Руднев с Терентьевым тоже преимущественно молчали, оставив разговор до приезда в Рудневский особняк.

– Располагайте моим кабинетом, Анатолий Витальевич, – гостеприимно предложил Руднев. – Вам там будет удобно переодеться, и с копией дела начнёте знакомиться, покуда мы с Белецким тоже сменим платье… А вы, Тимофей Кондратьевич, насчёт ужина поскорее распорядитесь.

Последние слова Дмитрий Николаевич адресовал семенившему следом дворецкому, который после болезни барина проникся к коллежскому советнику особым расположением и теперь в гипертрофированной услужливости пытался выяснить, не нужно ли что их высокоблагородию.

Белецкий, всё ещё мрачный и досадующий, тоже шёл вместе со всей честной компанией, имея своей целью выложить копию дела из саквояжа на стол Дмитрия Николаевича.

Вчетвером они вошли в Рудневский кабинет, да так и застыли на пороге.

Кабинете был перевёрнут вверх дном. Бюро открыто, ящики стола выдвинуты, шкафы распахнуты, а всё их содержимое вывернуто на пол. На столе раскиданы бумаги, картины со стен сорваны, ковёр сдёрнут и отброшен в угол. Старинный часы, приветствующие каждый час маршем Моцарта, и те вскрыты.

Терентьев зло выругался и кинулся к телефону. Белецкий подхватил охнувшего и начавшего оседать старика-слугу. Руднев же, выйдя из сковавшего его столбняка, бросился проверять мастерскую.

Вбежав в свою студию, он понял, что незванные гости побывали и здесь. Картины, к счастью, оказались нетронуты, но на полу валялись кисти, гратуары, мастихины, палитры, опрокинутые ящики с красками, коробки с углём и карандашами, бесчисленные альбомы и листы с эскизами. С подиума были сорваны драпировки, фоны опрокинуты и залиты скипидаром из разбитой бутыли.

Дмитрий Николаевич стоял посреди всей это разрухи, схватившись за голову и тщетно пытаясь вздохнуть.

– Царица небесная! Да как же это, барин! – прорыдал за его спиной камердинер Никифор.

Слуга, причитая и всхлипывая, кинулся было поднимать разбросанные инструменты, но тут к Рудневу вернулась способность дышать.

– Вон пошёл! Не смей ничего трогать! – в истерике выкрикнул он.

Никифор выронил собранные кисти и выскочил за дверь. Взглянув на его потерянное лицо с трясущимся подбородком и катящимися по щекам слезами, Дмитрий Николаевич опамятовался.

– Прости, Никифор! – проговорил он, выходя из мастерской и закрывая за собой дверь. – Прости!.. Но ты только туда не ходи… И скажи, чтоб никто не ходил… Я сам потом всё приберу… Сам!

Дмитрий Николаевич помчался обратно к кабинету, у дверей которого толпилась уже вся прислуга, охая и ахая наперебой.

В самом кабинете Терентьев внимательно осматривал вывернутое содержимое бюро. Двое из слуг хлопотали подле совсем сникшего в углу дивана Тимофея Кондратьевича, а Белецкий отмерял для старика сердечные капли.

– Я вызвал наружных из участка и наших, – с деловитой сдержанностью доложил коллежский советник. – Взломщики побывали также в вашей спальне, а ещё – в спальне и кабинете Белецкого.

– И в мастерской, – добавил Руднев и обессиленно опустился на стул.

Белецкий вскинулся.

– Картины пострадали? – напряжённо спросил он.

– Нет, но разгром там полный, – ответил Руднев, пытаясь собраться с мыслями. – А здесь что?

– На грабёж непохоже, – заключил помощник московской сыскной полиции.

– Шкатулка вашей матери и ордена отца целы. Ваши тоже не тронули, – поспешил вставить Белецкий.

– Запонки и часы на месте. Ценные бумаги не взяли, – дополнил Анатолий Витальевич и спросил. – Сколько у вас денег в бюро хранилось?

– Сотен пять… – неуверенно ответил Руднев. – Может, тысяча…

– Семьсот сорок рублей с мелочью, – снова вмешался Белецкий. – И у меня в ящике триста рублей на хозяйственные расходы.

– По крайней мере семьсот сорок шесть рублей здесь наличествуют, – констатировал Терентьев.

– Да чёрт с ними, с деньгами! – взорвался Руднев. – Вы мне, Анатолий Витальевич, объясните, как всё это произошло?! Средь бела дня! Слуг полон дом!

При этом возгласе обожаемого барина, Тимофей Кондратьевич завыл белугой.

– Ох, бари-ин! – стонал старик. – Это ж я, выходит, недоглядел! Лиходеев пропусти-ил! Этак же они и вас могли подстеречь и жизни лиши-ить!

Старик зашёлся рыданиями, и Белецкий отмерил ему вторую дозу успокоительного.

– Тимофей Кондратьевич, полно вам убиваться! Слава Богу, не пострадал никто, да и, поди, не взяли ничего! – попытался утешить старика Руднев, но успеха не достиг.

Тогда он приказал уложить дворецкого в постель и позвать к нему доктора, остальным же слугам велел возвращаться к своим делам.

Когда порядок в доме был восстановлен, как раз явился участковый надзиратель с двумя городовыми и трое сыскных. Полицейские честь по чести принялись фиксировать и дознавать происшествие.

Терентьев увёл друзей в гостиную, подальше от разоренных комнат. Белецкий подсуетился и приказал подать им чая и холодных закусок.

– Дмитрий Николаевич, я успел опросить нескольких ваших слуг, – сообщил коллежский советник. – Никто ничего не заметил. Видимо работали профессиональные взломщики. Прошли садом и пробрались через окно. Ваши люди подтвердили, что некоторые окна на первом этаже были открыты. Дверей в комнаты вы с Белецким не запираете, так что пройти в нужные помещения для злоумышленников труда не составило…

– Но как их не услышали?! – воскликнул Белецкий.

– Думаю, бандиты вас отследили и поняли, что вы уехали надолго. Комнаты ваши на втором этаже. Прибирают в них утром, а дальше там и не бывает никого, все внизу. Мастерская и вовсе в дальнем крыле. Работали шниферы осторожно, вот никто ничего и не услышал, – пожал плечами Терентьев. – Интереснее другое! Если это не грабители, то что они искали?

– Может, какие-то документы? – предположил Белецкий. – Например, Дмитрий Николаевич, те что… – Белецкий замялся, не желая напоминать Рудневу про недавнюю его потерю и ища возможность хотя бы не назвать имени Шарлотты, – те, что вы Виктору Леонидовичу отдали.

– Нет! – уверено возразил Руднев. – Когда бы документы искали, перевернули бы бумаги и книги, а взломщики в библиотеку даже не зашли. Тут что-то другое…

Дмитрий Николаевич уставился в пространство невидящим рассеянным взглядом.

– Мастерская… Мой кабинет… Кабинет Белецкого… – тихо бормотал он. – Бюро… Секретер в спальне… Ящики… Коробки … – наконец он заговорил внятно. – Они искали что-то небольшое, к чему мы с Белецким оба касательство имели… И наверняка это с нынешним делом связано… Знаю! – Дмитрий Николаевич аж вскочил. – Они кольцо искали! То, что убийца гимназиста в клубе Разумовского потерял!

– А почему у вас-то?! И отчего раньше не пришли? – недоверчиво спросил Терентьев, однако заметно заволновавшись.

– Раньше не приходили по той самой причине, на которую вы, Анатолий Витальевич, уже указывали! С того вечера, когда стреляли в клубе, мы с Белецким сегодня первый раз надолго из дома отлучились, – с жаром воскликнул Руднев. – А до того могли искать и не только у меня! Звоните в контору, Анатолий Витальевич! Проверьте, никто улики без вас не запрашивал.

Коллежский советник кинулся к телефону, и через пять минут выяснилось, что, хотя в журнале выдачи должных записей не оказалось, коробка с уликами по делу о стрельбе в клубе Разумовского оказалась вскрытой и неопечатанной. Кто и когда имел к ней доступ, выяснить не удалось.

– А кольцо там? – задал ключевой вопрос Руднев.

– Так его там и не было, – неожиданно заявил Терентьев. – Его Алвис Екабсович в своё Стигийское болото71 унёс для каких-то там безбожных экспериментов.

– Господа, я вот что подумал, – с тревогой вдруг заговорил Белецкий. – Тот соглядатай, которого я давеча видел, а вы нет… А что, если он всё-таки был? Ну, предположим, я лучше вас в темноте вижу или угол обзора у меня был выигрышный. Не важно! Вдруг этот тип как раз следил за нами на предмет кольца? Злоумышленники на тот момент уже убедились, что среди улик и здесь, на Пречистенке, кольца нет, и решили выяснить, кому мы его ещё могли передать…

– И увидели, как мы зашли в дом к Вершинину, на двери которого про эзотерику написано! – закончил Руднев, догадавшись к чему клонит Белецкий.

– Именно!

Коллежский советник снова сорвал трубку с телефонного аппарата.

– Я велел к дому вашего библиофила отправить наряд и проверить, всё ли у него хорошо, но деликатно, чтобы старика до кондрашки не довести, – сообщил он. – Морг тоже приказал под усиленный контроль взять, покуда я туда ни доеду.

– Мы с вами! – тут же вызвался Руднев.

Терентьев возражать не стал.

Новый день друзья встретили, входя во врата Аидова царства, и его суровый повелитель встретил их неприветливо.

– Ни днём, ни ночью от вас, господа, покоя нет! – сердито сверкая очками, заявил Петуш, и его акцент сделался ещё отчётливее. – Что на этот раз стряслось? Если никто не умер, извольте явиться утром!

– Мы опасались, что умерли вы, доктор, – устало ответил Терентьев.

– Глупая шутка! – фыркнул Алвис Екабсович.

– Нам не до шуток! – покачал головой сыщик.

Лифляндец близоруко прищурился и оценивающе оглядел каждого из полуночных посетителей.

– Ладно, проходите, – смилостивился он.

Доктор провёл сыщиков в свой кабинет, в котором витало такое зловоние, что сыщики прикрыли носы платками.

– Господи, доктор! Вы трупы под столом храните что ли? – морщась, спросил Терентьев.

При этих его словах стоявший у стола Руднев в ужасе метнулся и забился в угол между шкафом и подоконником.

– Вы снова неудачно шутите, Анатолий Витальевич, – высокомерно заметил Алвис Екабсович. – Я провожу эксперимент. Фиксирую стадии развития личинок Calliphoridae (лат. калифорида или падальная муха) в зависимости от времени. Эти наблюдения позволят определять время смерти на стадии позднего разложения. Вот, смотрите.

И патологоанатом с горделивым видом сдернул черную тряпицу со стеклянной банки, стоящей на подоконнике, у которого ютился Руднев. Смрад многократно усилился. Дмитрий Николаевич диким взглядом уставился на копошащуюся за стеклом отвратительную массу.

– Доктор! Уберите отсюда эту гадость и избавьте нас от подробностей ваших энтомологических изысканий! – прикрикнул на судебно-медицинского эксперта коллежский советник.

С оскоблённым видом непонятого гения Алвис Екабсович подхватил свою банку и вынес за дверь. Белецкий кинулся открывать окно, чтобы впустить свежий воздух.

Петуш вернулся, неся с собой три стакана.

– Уж раз вы пришли, господа, я, наверное, должен угостить вас чаем, – брюзгливо произнёс он, всем своим видом давая понять, что визит сыщиков причиняет ему исключительные неудобства, и лишь чрезвычайная воспитанность требует от него соблюдения правил гостеприимства.

Не слушая возражения гостей, не имевших ни малейшего желания что-либо вкушать в этакой атмосфере, лифляндец разлил чай из оловянного чайника и вручил всем по стакану.

Подойдя к Рудневу, который так и продолжал жаться в углу, находя эту диспозицию для себя наименее дискомфортной, Алвис Екабсович ткнул ему в грудь своим тонким и длинным пальцем.

– Вы неважно выглядите, Дмитрий Николаевич! – авторитетно заявил он. – Вам после болезни нужно больше бывать на свежем воздухе, правильно питаться и вдоволь высыпаться, а не щекотать себе нервы полуночными посещениями морга.

– Алвис Екабсович, общение с вами в любое время и в любом месте серьёзное испытания для наших нервов, – иронично, но незлобиво перебил лифляндца Анатолий Витальевич. – Если позволите, я всё-таки объясню цель нашего визита и причину беспокойства. Мы пришли забрать у вас кольцо Ютенштайна и предупредить, что есть веские основания подозревать повышенный интерес к кольцу со стороны неизвестных пока злоумышленников. Так что будьте осторожны, доктор! Я приставил охрану к моргу и постараюсь добиться охраны для вас лично…

– В этом нет необходимости! – отрезал Петуш, вынул из ящика стола револьвер, сунул в карман и без тени хвастовства констатировал. – Я попадаю в гривенник с тридцати шагов.

Терентьев крякнул и не стал развивать тему личной безопасности патологоанатома, хотя, конечно, не был уверен, что меткость в стрельбе в должной степень сможет ее гарантировать.

Доктор тем временем достал из шкафа лоток с какими-то железяками, порылся в них и выудил кольцо и отбитую верхушку в форме волчьей морды.

– Очень интересный механизм для впрыскивания яда, – бесстрастно сообщил Петуш. – Я хочу усовершенствовать его, чтобы создать портативное устройство для подкожных инъекций. Это может быть полезно, например, для военно-полевых врачей в условиях боя, когда нет возможности вколоть лекарство обычным шприцом… Да! Хочу обратить ваше внимание, господа, не знаю, важно ли это, но всё же… Это не точная копия кольца из книги, – Алвис Екабсович вынул книгу, которую уже демонстрировал сыщикам, когда высказывал свою гипотезу о причине смерти князя Вяземского. – Видите? Копия не полностью симметрична. На ней есть несколько резких выступов. Вот здесь, справа, у уха. И профиль зверя более резкий и зауженный. Возможно, это небрежность исполнения.

– А что вы думаете о надписи? – подал голос Дмитрий Николаевич.

Петуш пожал плечами.

– «RP», скорее всего, означает «Recipe», а цифры могут соответствовать номеру компонента в каком-то списке. Допускаю, что есть другие кольца с другими цифрами. На них на всех может быть записан состав одного препарата, а может быть, рецептов несколько. Если соберёте все кольца и добудете список, на который идёт отсылка, милости прошу. Я воссоздам рецепт и скажу вам, что это такое. Пока же ничем более помочь не могу.

В последней фразе патологоанатома отчётливо прозвучало требование прекратить злоупотреблять его терпением и гостеприимством.

– Спасибо, доктор! – вежливо поблагодарил коллежский советник, но с места не двинулся. – Мы сейчас уйдём и оставим вас наедине с вашими мухами. Только ещё одно. Мне необходимо сделать один звонок. Вы позволите?

Не дожидаясь дозволения, Терентьев поднял телефонную трубку и крутанул ручку.

Телефонировал он в контору, где его звонка должен был дожидаться молодой, но смышлёный сыскной агент Ларионов, отправленный Анатолием Витальевичем к магистру эзотерических искусств для деликатного прояснения обстановки.

Молодой сыщик сперва бодро отчитался о том, что охрана за магазином и квартирой букиниста установлена надёжная, но неприметная, а после поведал, что Ираклия Семёновича поздний визит сыскного чиновника нимало не потревожил, а даже что, напротив, порадовал. По словам старика гости у него случаются не часто, а московские сыщики люди в общении исключительно приятные, в чём Ираклий Семёнович убедился ещё по прошлому разу, когда к нему пару недель назад заходил другой полицейский, тоже из сыскных.

– Какой такой полицейский? – насторожился Терентьев.

– Вот и я, Анатолий Витальевич, удивился, – затараторил Лаврентьев. – Я ж ничего такого не знаю, а так бы наверняка знал. Наши бы, кто ходил, обязательно бы рассказали про этакого чудака. У него ж там и шар, как у гадалки в цирке, и астролябия настоящая, и даже чучело… этого самого… ну, ящера из зоологического сада… А! Вспомнил! Аллигатора!

– Ты, Ларионов, давай дело говори! А не про астролябии с аллигаторами рассказывай! – проявило строгость начальство.

– Так я и говорю! Закралось у меня подозрение, что кто-то это не тот к магистру приходил, и себя, значит, за нашенского выдал. Я старика спрашиваю, а что за полицейский был? Как, дескать, выглядел? Тот мне отвечает, что зрение у него уже, мол, не то, потому особливо не разглядел. Так себе человек: ни молодой, ни старый, ни худой, ни толстый, ни высокий…

– Я понял! – вконец утратил терпение коллежский советник. – Дать описание свидетель не может! А зачем приходил этот неизвестный? Это хотя бы Вершинин объяснил?

– Это объяснил! – от возможности порадовать начальство молодой сыщик возликовал. – Букинист говорит, что этот подставной… ну, то есть он-то не знал, что это подставной, а наоборот даже…

– Короче!

– Короче, ваше высокоблагородие, подставной просил дать заключение о ценности украденной книги.

– Какой ещё книги?

– Древней какой-то, латинянской. Я название записал. Но Вершинин говорит, что про книгу такую никогда не слыхивал. Он даже потом у таких же, как он, чудаков выспрашивал, да так и не узнал про неё ничего.

Терентьев снова нетерпеливо перебил словоохотливого агента:

– Диктуйте название, Ларионов!

После непродолжительной паузы, заполненной напряжённым сопением, молодой человек начал старательно диктовать по слогам. Коллежский советник сперва пытался записывать за ним латиницей, но, сбившись на невнятном произношении записал всё русскими буквами.

– Это всё? – спросил он Ларионова.

– Точно так, Анатолий Витальевич! – отрапортовал тот.

– Тогда даю отбой.

Терентьев повесил трубку и пододвинул листок с записью Белецкому.

– Что скажете? – спросил коллежский советник. – Можете перевести?

Белецкий на секунду задумался, разглядывая странную запись, а после подписал своим каллиграфическим почерком: «Vulpes castrum et lupus vestigium».

– Это значит: «Лисий замок и волчий след», – перевёл он и вопросительно посмотрел на Петуша. – Согласны, доктор?

Польщённый тем, что его и в этом случае призвали в эксперты, Алвис Екабсович приосанился и тоном профессора, поощряющего своего студента за усердие, подтвердил заключение Белецкого, а после надменно прибавил:

– Похоже, господа-сыщики, след кольца Ютенштайна ведёт вас в Лисий Замок, так что не смею задерживать.