Руднев с Белецким вернулись в Москву уже ближе к вечеру и тут же с вокзала направились в Гнездниковский переулок, надеясь застать там Терентьева и Кошко.

Анатолия Витальевича в конторе не оказалось, более того, никто из сыскных не мог сказать, где он и когда будет. Аркадий же Францевич был у себя, однако встретил посетителей без всякого радушия.

– Господа, порученное нам высочайшим повелением дело не только не имеет подвижек, но и разрастается в масштабах своего безобразия! – принялся выговаривать он, постепенно распаляясь. – Из всех достижений на сей день мы имеем зверское убийство интенданта, стрельбу со смертоубийствами в Разумовском клубе и «Национале», побег четырёх заговорщиков и попытку самоубийства помощника начальника Бутырской тюрьмы. По мне, так это полное фиаско, господа! Вас же, как я посмотрю, это нимало не заботит! Вы, судя по вашему виду, на природу изволили выезжать для променада! А Анатолий Витальевич и вовсе невесть где шляется, даже не соизволив держать меня в курсе своих планов!..

Начальник московской сыскной полиции имел много ещё что сказать, но Руднев воспользовался паузой, которую сделал Кошко, чтобы набрать воздуха для новой канонады упрёков, и торопливо спросил:

– Аркадий Францевич, как мне повидаться с Виктором Леонидовичем? У меня к нему очень важный вопрос.

Кошко, возмущённый тем, сколь бесцеремонно был перебит, скрестил на груди руки и желчно ответил.

– Вам следует поехать в столицу, милостивый государь, и записаться к нему на аудиенцию. Думаю, недели через две у его высокопревосходительства найдётся для вас минут пять-десять.

Руднев проигнорировал уничижительность тона статского советника.

– Он в Питере? – переспросил он. – А можно с ним как-то связаться, но только секретно?

Аркадий Францевич понял, что продолжать демонстрировать своё негодование бессмысленно, да и поутихло его возмущение под впечатлением от очевидной озабоченности Дмитрия Николаевича.

– Что вы ещё такое натворили, господа, что вам Виктор Леонидович понадобился? – строго, но уже ровно спросил он.

Руднев выложил на стол начальника московской сыскной полиции копию дела Вер-Вольфа.

– Покойный князь Вяземский оставил это для меня, на тот случай, если с ним случится непоправимое, – объяснил он, опуская подробности обретения документа.

Кошко пролистнул бумаги, тихо выругался в пышные усы и взялся за телефон. Руднев с Белецким поднялись, чтобы выйти из кабинета, но статский советник сделал им знак остаться.

Аркадий Францевич велел соединить со столицей, назвал номер и положил трубку. Через несколько минут царившее в кабинете молчание резанул настойчивый звонок.

– Здравствуйте, Мишель, это Кошко, – произнес главный московский сыщик в трубку. – Да… Понимаю, голубчик, но важность чрезвычайная… Да… Так и передайте… Через сколько? – Аркадий Францевич взглянул на часы. – Конечно… Благодарю вас, Мишель!.. Матушке от меня, голубчик, непременно кланяйтесь…

Окончив разговор, статский советник торопливо встал и взялся за шляпу.

– Идёмте, господа, быстрее, – без каких-либо объяснений повелел он.

Втроем они покинули контору через боковой ход, выведший их куда-то на задворки Тверской.

Как и после памятного происшествия в Бутырке, главный московский сыщик повёл друзей какими-то подвалами и чердаками. Шли они очень быстро. Пару раз Кошко пытался перейти на бег, но не до конца оправившийся после болезни Руднев такого темпа долго не выдерживал, так что им снова приходилось переходить на спешный шаг.

Через четверть часа они вышли в тесный переулок и оказались перед небольшим двухэтажным зданием с фасадом в четыре окна, на котором была размещена скучная, потемневшая от времени вывеска: «Страховое общество Зиновьев и К». Аркадий Францевич толкнул давно нуждающуюся в покраске дверь, и они оказались в невзрачной казенной зале, плотно заставленной письменными столами с картотеками, счётами и грудами бумаг. Вдоль стен жались забитые бесчисленными папками шкафы. Откуда-то из угла стрекотала печатная машинка. Работники страхового общества старательно корпели над документами и внимания на вошедших не обращали. Все они, как на подбор, были аккуратными подтянутыми мужчинами возраста не старше сорока пяти, за исключением одного единственного старика лет, наверное, семидесяти, но вполне ещё крепкого и отличавшегося прям-таки военной выправкой.

Пожилой страховщик, до того ковырявшийся у конторки, оторвался от своего занятия, взглянул на вошедших и просиял.

– Аркадий Францевич! Душа моя! Ох, как же рад! Давненько вы нас своим посещением не баловали! – провозгласил он неожиданно сильным басовитым голосом и дружески распахнул перед сыщиком объятья.

Кошко обнялся со стариком и тут же без объяснений заявил:

– Сергей Вениаминович, нам к аппарату надобно срочно. Телефонировать сейчас будут.

Страховщик понимающе кивнул, но с места не двинулся, его подслеповатые слегка слезящиеся глаза упёрлись в спутников Аркадия Францевича острым, будто шило, взглядом.

– Они по делу Вяземского, – дал скупое и странное пояснение Кошко, очевидно, не имея намерения представлять своих компаньонов.

Тот, кого назвали Сергеем Вениаминовичем, скорбно вздохнул, пробормотал: «Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего…», наскоро перекрестился и вполне себе бодрым шагом повёл посетителей вглубь конторы к ведшей на второй этаж лестнице.

Поднявшись и пройдя по узкому коридору, все четверо вошли в небольшой кабинет с добротной мебелью, множеством книг в застеклённых шкафах и карт, скрученных в рулоны и приткнутых по углам. На одной стене кабинета красовалась гравюра с изображением строительства первой корабельной верфи в Санкт-Петербурге, а на противоположной – писанный маслом портрет императорской четы.

В дальнем углу кабинета была ещё одна дверь. Сергей Вениаминович с хозяйским видом вынул из ящика стола сувальдный ключ и отпер её.

– Милости прошу! – сказал он, отворив проход в маленькую, словно кладовка, комнату без окон, в которой не было ничего, кроме висящего на стене телефонного аппарата, стула под ним и голой электрической лампочки под потолком.

Кошко в очередной раз взглянул на часы и красноречиво указал на телефон Рудневу.

– Это отдельная линия, её нельзя подслушать, – сказал он. – Можете говорить, не таясь.

Дмитрий Николаевич уже и без этих объяснений понял, что Аркадий Францевич привёл их с Белецким вовсе не в страховую контору, а в какую-то законспирированную штаб-квартиру секретных служб, нашпигованную агентами и набитую всякими шпионскими штучками, вроде прямой телефонной связи. Он кивнул и собирался уж было войти в переговорную коморку, но Сергей Вениаминович его остановил.

– Подождите-ка, молодой человек, – скомандовал он. – Как вы с таким-то кашлем говорить собираетесь?

После спешной дороги от Гнездниковского переулка Руднева и впрямь душил кашель, с которым он никак не мог справиться.

– Вот, выпейте-ка, – старик достал припрятанную где-то под столом бутылку Ожье, щедро плеснул из неё в стакан и долил до краёв водой. – Если коньяк на солодке настаивать, лучшего средства от лёгочных болезней не придумаешь, – авторитетно заявил он.

Дмитрий Николаевич вовсе не был уверен, что от коньяка, пусть и разведенного с водой, ему полегчает, но отказаться от настойчивой заботы не решился, потому с благодарным кивком глотнул предложенного снадобья и поспешил к телефону, который в этот момент надрывно задребезжал.

В трубке среди шелеста и потрескивания раздался слегка искажённый, но узнаваемый голос.

– Слушаю тебя, Аркадий Францевич…

– Виктор Леонидович, здравствуйте! Это Руднев, – представился Дмитрий Николаевич. – У меня к вам вопрос. Это касается Вяземского.

Трубка на несколько секунд замолчала, потом с брегов Невы снова послышался властный баритон.

– Добрый вечер, Дмитрий Николаевич! Что вы хотите спросить? Только коротко, у меня очень мало времени.

– Вам известно, почему Павел Сергеевич взялся просматривать дело Вер-Вольфа?

– Нет.

– Но может, у вас есть предположение? Вы говорили, что имеете основание связывать смерть Вяземского с этим странным заговором. Чем он вообще в это время занимался?

На этот раз трубка замолчала надолго, так что Рудневу даже показалось, что связь оборвалась.

– Алло!.. Виктор Леонидович! Вы меня слышите! – прокричал он.

– Слышу, – спокойно ответили на другом конце. – Я думаю.

Рудневу пришлось ждать еще с полминуты.

– Незадолго до того, как взять дело Вер-Вольфа на ознакомление, Вяземский был обеспокоен изменением графика эвакуации заводов. Несколько фабрикантов, сославшись на срочные заказы от частных лиц, тянули время. Павел Сергеевич опасался, что заминка может привести к разоблачению вражескими разведками дебюта с подставным планом операции. Это всё, что мне известно, Дмитрий Николаевич. Есть ли тут связь с Вер-Вольфом и, если есть, то какая, увы, я не знаю.

Теперь молчал Руднев.

– Алло!.. Дмитрий Николаевич, вы слушаете?

– Да-да!.. Вы могли бы прислать список заводов, которые передумали торопиться!

– Пришлю через Аркадия Францевича. Что-нибудь ещё?

– Пока это всё. Благодарю вас, Виктор Леонидович!

– До свидания, Дмитрий Николаевич! Даю отбой.

– Что, Руднев? Вы раскрыли дело? – не то с иронией, не то всерьёз спросил Кошко, забирая из рук застывшего в напряжённом размышлении Руднева телефонную трубку и вешая её на рычаг.

– Нет, но кое-что, кажется, начинает проясняться, – задумчиво ответил Дмитрий Николаевич. -Очень нужен список заводов…

– Это не тех ли заводов, что с западных окраин в центр Матушки-России перевозят? Павлуша, царствие ему небесное, ими ведь занимался, – неожиданно подал голос лже-страховщик.

Покуда Руднев говорил с Виктором Леонидовичем, старик комфортно расположился в кресле, налил себя добрую порцию Ожье и, прихлёбывая, внимательно слушал, имея при этом вид исключительно знающий и заинтересованный.

– Если так, господа, так это я вам быстро помогу! – заверил Сергей Вениаминович и дернул сонетку.

Через пару минут в комнату вошёл один из клерков и по-военному щёлкнул каблуками.

– Принесите-ка мне дело за номером… – старик на одном дыхании назвал комбинацию из дюжины цифр и букв.

– Слушаюсь, ваше превосходительство!

Мнимый клерк исчез и через некоторое время вернулся с толстой папкой.

Сергей Вениаминович приладил на нос пенсне, неторопливо пролистал бумаги, вынул одну и так же неспешно переписал старомодным закорючистым почерком.

– Извольте, – произнёс он, протягивая запись Дмитрию Николаевичу. – Здесь все пять заводов с именами владельцев.

Руднев поблагодарил и пожал старику сухую, словно птичья лапа, руку.

– Всегда рад помочь господам сыщикам! – откликнулся тот и дружелюбно подмигнул статскому советнику. – У нас ведь с вами, ваше высокородие, можно сказать, картельный сговор ко всеобщей пользе делу. Не так ли?.. – Сергей Вениаминович указал на значительно опустевшую бутылку коньяка. – У меня, Аркадий Францевич, ещё бутылочка Ожье найдётся. Так что вы уж захаживайте. И не только по делу, голуба вы мой!

Расставшись с Кошко у дверей подставного страхового общества, Руднев с Белецким вышли на ближайшую проездную улицу и остановили извозчика. Вопреки здравому намерению Белецкого ехать домой, чтобы переодеться из перепачканной ссохшейся грязью и кирпичной ржавчиной одежды в приличное и съесть что-нибудь посущественнее жидкого чая с пресными сушками от щедрот проводника, Руднев велел везти их на пересечение Неглинки и Кузнецкого Моста, где под помпезной вывеской собирал и хранил свои мистические знания чудаковатый магистр эзотерических искусств.

Ираклий Семенович визиту друзей неимоверно порадовался, послал кухарку в ближайшую лавку за калачами, сам поставил самовар и достал из неприкосновенных запасов диковинное варенье из волошского ореха (устар. грецкий орех) и наливку из смоквы.

– Дмитрий Николаевич, да вы никак хворали? – обеспокоился старик. – С лица-то совсем спали! А я-то думал, что же это вы не заходите!

Руднев подтвердил предположение библиофила, но поспешил заверить Ираклия Семеновича, что нынче уж почти совсем здоров и, кабы не кашель, вовсе чувствовал бы себя замечательно.

– От кашля у меня есть верное средство! – участливо засуетился магистр. – Во-первых, вот, – он сунул в руки Дмитрию Николаевичу потрёпанную невзрачную книжонку в скромной бумажной обложке. – Это, сударь мой, переведённый с китайского трактат древнего врачевателя Чжан Чжунцзина. Там, помимо прочего, замечательнейшая дыхательная гимнастика описана. Очень действенная!..

– Гимнастика – это по части Белецкого, – отшутился Руднев, передавая книжку другу, – он сперва сам освоит, а потом обязательно меня научит.

– Лодырь вы, Дмитрий Николаевич! – укоризненно зацокал языком старик. – Ладно! Не желаете китайской гимнастикой лечиться, вот вам снадобье. Нужно принимать по десять капель три раза в день.

Ираклий Семенович налил в стакан воды, отмерил туда лекарство и с тем же видом, что давеча старик в страховой конторе, протянул стакан Рудневу.

– Пейте вот! – настоятельно велел он.

Руднев покорно подчинился, не желая обидеть чудака-библиофила.

– Это, к слову сказать, – пояснил Вершини, – рецепт самого Клауса Ютенштайна.

Дмитрий Николаевич поперхнулся, а Белецкий выронил книгу.

– Да не беспокойтесь вы, господа! – замахал руками Ираклий Семенович. – Ничего опасного! Рецепт наподобие датских капель. Я сам готовил. К вашему сведению, друзья мои, я имею образование фармацевта. Да-с! Через эту профессию и пристрастие своё к мистическим темам приобрёл. Увлёкся одно время историей вопроса, а в древности-то всякий лекарь магистерий (здесь в значении «философский камень») отыскивал. Так вот и втянулся!.. Впрочем, я это лишь к тому, что потреблять можете абсолютно спокойно!

Несмотря на заверения фармацевта-эзотерика, Руднев с опаской отставил недопитый стакан и спросил:

– Откуда вы, Ираклий Семенович, микстуру Ютенштайна откопали? Он же яды стряпал!

– Ютенштайн, конечно, знаменит именно своими ядами, – согласился букинист. – Но, как мне удалось узнать, первоначально его профессией было врачевание. Правда, академического диплома он не имел и, по сути, был знахарем, а не доктором, но исцелял настолько успешно, что одно время был придворным лекарем при герцоге Иоганне Альбрехте II Мекленбургском. У герцога был телохранитель, который то ли из педантичности, то ли из подозрительности тщательно записывал состав всех снадобий, что готовил Ютенштайн для суверена и его семьи. Таким образом эти рецепты дошли до наших дней, и ваш покорный слуга добыл их у одного своего приятеля-аптекаря, тоже большого любителя мистической старины.

– Вы бы адрес этого приятеля назвали, чтобы я его аптеку за версту обходил, – проворчал Белецкий.

Вершинин пропустил сарказм Белецкого мимо ушей и увлечённо продолжил.

– Ютенштайн мог бы войти в историю как один из величайших фармацевтов, но ему не повезло. У герцога была дочь, обожаемая, но слабая здоровьем. Девочке было всего тринадцать лет, когда она скончалась, и в её смерти обвинили лекаря, дескать, это он своими зельями свёл ребёнка в могилу.

– Надеюсь, он лечил её не от кашля? – полушутя-полусерьёзно поинтересовался Руднев.

– Нет! – заверил букинист. – Девочка страдала какой-то нервной болезнью. Истерией или падучей. Что-то вроде того… И Ютенштайн, разумеется, не мог её вылечить…

– Но отравить-то мог! – ввернул Белецкий.

– Полно вам, Фридрих Карлович! – возмущённо всплеснул руками Вершинин. – Вот именно такие скептики, как вы, во все времена препятствовали развитию науки и толкали гениев на кривую дорожку!

– Не сердитесь на Белецкого! Он рассуждает как сыщик, – вступился Дмитрий Николаевич, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться над растерянной физиономией друга, получившего неожиданную отповедь. – Чем история-то закончилась? Ютенштайн обиделся на герцога и пошёл варить яды?

– Почти что так, молодой человек, – все ещё сердито пыхтя, закончил своё повествование магистр эзотерики. – Ютенштайну пришлось бежать и какое-то время скрываться от гнева герцога. Тогда-то он, по всей видимости, и прибился к Шварцбургскому семейству, а там его талант потребовался уже, так сказать, в дьявольской ипостаси… – оценив смиренно вежливую заинтересованность на лицах своих слушателей, Вершинин сменил-таки гнев на милость. – Впрочем, я как обычно отвлёкся и потратил ваше драгоценное время, господа, на излишние подробности! Я ведь хотел про надпись на кольце поговорить, ту, что на фотографии. Если помните, там было указано: «RP 12». Мне показалось справедливым ваше предположение, Фридрих Карлович, что буквы «RP» это слово «Recipe», и я обратился за советом к тому самому приятелю-аптекарю, о котором уже говорил и который, собственно, и рассказал мне предысторию Ютенштайна как врачевателя, а также передал сборник с рецептами его снадобий. Тогда-то мне в голову и пришла идея, что раз нашлись составы лекарств, возможно, рецепты ядов тоже не утрачены. Их могли сохранить ученики Ютенштайна, которых он упоминал в своей исповеди, и не просто сохранить, а каким-то хитрым образом зашифровать в книгах о своём учителе, ключ же к шифру нанести на кольца. Если это так, то понятно, почему кто-то пытается собрать все книги про Ютенштайна. Он ищет его рецепт яда!

Магистр эзотерических искусств торжествующе воззрился на своих слушателей. Белецкий хмурился, находя предположение букиниста вполне допустимым и не видя ничего хорошего в таком варианте. Руднев же, как всегда это с ним бывало в минуту глубокой задумчивости, выглядел рассеянным и отстранённым.

– Спасибо, Ираклий Семёнович, вы нам очень помогли… – наконец сказал он.

Когда Руднев с Белецким вышли из букинистической лавки, почти стемнело. Белецкий хотел было поймать извозчика, но Руднев заявил, что желает пройтись.

– Воздух уже сырой! И прохладно становится… – ворчал Белецкий, – Сляжете опять!

– Не слягу. Меня Ютенштайновский эликсир вылечил, – усмехнулся в ответ Дмитрий Николаевич. – Давай хоть до Александровского сада дойдём. Я половину мая пропустил! Дай хоть немного насладиться, пока опять дождь не зарядил!

Они неспешно пошли в сторону Театрального проезда.

– Как вам идея Ираклия Семёновича? – спросил Белецкий. – Думаете, он прав?

– Он ошибается, – возразил Руднев.

– Почему вы так уверены? – ответ Дмитрия Николаевича оказался для Белецкого неожиданностью. – По-моему, всё это очень правдоподобно. Книги начали собирать какое-то время назад, а потом произошло убийство Павла Сергеевича, предположительно этим самым ядом. Вероятно, убийцы смогли разгадать средневековую загадку.

– Нет, Белецкий. Я уверен, что мы имеем дело уж точно не со средневековой загадкой. Тут что-то современное.

– Но почему?

– Потому, что кольцо не средневековое. Его современный мастер делал. Этого по фотографии не понять, поэтому вы с Вершининым и решили, что кольцо – старинный артефакт. Я же его в руках держал после того, как доктор Петуш волчью морду сколол. Там петли на современном токарном станке вытачивали. Никаких сомнений! Это кольцо – копия, сделанная в наши дни с рисунка в книге.

Белецкий был разочарован.

– Раз кольцо современное, так и незачем было к Вершинину за советом идти, – уныло проговорил он.

Руднев и тут возразил.

– Нет, Белецкий! Ираклий Семёнович меня на мысль навёл, да только она пока зыбкая совсем, сквозь пальцы, что песок, уходит.

– Думаете, что рецептурник Ютенштайна, который вы у нашего магистра забрали, поможет вам эту мысль в кулак поймать?

В тот момент, когда Белецкий задал свой вопрос, они поравнялись с проходной аркой меж двух сомкнутых по фасаду домов. Вместо того, чтобы ответить, Дмитрий Николаевич неожиданно резко втолкнул в неё друга и приложил палец к губам, призывая к тишине.