На следующее утро Руднев с Белецким сошли на полустанке Апрелевка Московско-Киевско-Воронежской железной дороги и сели в коляску, присланную попечителем приюта отцом Феофаном, которому накануне вечером Белецкий отправил соответствующую депешу.
Давешний ветер нагнал-таки дождь, который поливал до полуночи, а потом выдохся и перешёл в тягостную беспросветную морось, окончившуюся перед самым рассветом, но грозящую в любой момент заладить вновь. Тяжёлое белёсо-серое небо неуютно придавливало маячившую вдали деревеньку, размазанную на полгоризонта полосу леса и благодатно зеленевшее поле, по-майски изумрудно-сочное и оттого разительно яркое по сравнению с блеклой высью.
На счастье путешественников дорогу до полустанка ещё не успели разбить, так что коляска, хоть и цепляла колёсами грязевую жижу, особливо в ней не вязла и продвигалась вполне бодро.
Кучер, степенный мужик с кудлатой бородой, ни расспросами, ни байками путников не донимал. Ломая шапку и кланяясь в пояс, он равнодушно выслушал приказ отвезти путников к развалинам старой часовни. Если возницу и удивила такая странная цель поездки, виду он не подал. Да и что взять с барина, который поди уж почти два десятка лет в имении своём не появлялся, а тут, поди ж ты, примчался спозаранку без должной степенности и чемоданов.
Через три версты от станции дорога раздваивалась: один путь резко поворачивал налево, а второй – по дуге забирал вправо. Тот, что первый, вскорости переходил в живописную липовую аллею, в конце которой среди густых зарослей сирени и чубушника просматривались очертания старой усадьбы Милюково. Вторая дорога через реденькую берёзовую рощицу вела к монастырю, расположенному на высоком берегу в месте слияния Десны и Пахры.
Руднев бросил беглый взгляд в сторону усадьбы и поспешно отвёл глаза, не желая испытывать себя на прочность. И без того сердце его рвало пережитое накануне расставание, о котором он строго-настрого запретил себе думать, но всякий раз в его душе поднималась волна удушающей боли, едва лишь в мыслях Руднева возникал пустой пробел, не занятый какими-нибудь заботами или размышлениями.
Ему хватило и одного взгляда на липовую аллею, чтобы всколыхнуть тягостные воспоминания о давней трагедии и пробудить боль в искалеченной пожаром руке. По заверению докторов боль эта носила характер исключительно иллюзорный, но это нимало не мешало ей мучить Дмитрия Николаевича до зубовного скрежета.
Заметив, что Руднев болезненно морщится и трёт руку, Белецкий вынул из саквояжа альбом для эскизов и настоятельно сунул его в руки Дмитрию Николаевичу.
– Нарисуйте что-нибудь, – велел он, зная, что привычные движения были лучшим средством от мнимой боли.
Дмитрий Николаевич достал из кармана карандаш и машинально начал класть на бумагу быстрые, уверенные штрихи. Спустя минуту из-под грифеля злобно ощерилась клыкастая волчья морда.
– Белецкий, я ведь совсем забыл, – сказал Руднев, опуская карандаш. – Что там с кольцом из Разумовского клуба? Есть у Вершинина предположения о надписи?
– Так, на вскидку, Ираклий Семенович никаких идей не высказал, – ответил Белецкий. – Я оставил ему фотографии, и он обещал подумать да в книгах своих порыться. Велел зайти через несколько дней, но мне уж тогда не до того было.
Руднев снова принялся рисовать, и вскорости рядом с волчьим ликом появились портреты профессора Шлау, его подручного Ваньки Бешеного, надворного советника Фролова, гимназиста Алёши Жарковского и барона фон Клебека.
– У меня такое чувство, Белецкий, – задумчиво произнес Руднев, поправляя неточные на его взгляд линии, – что разгадка всё это время у нас перед носом маячит.
– Отчего же тогда мы её не видим? – скептически пожал плечами Белецкий.
– Не знаю… Может, смотрим не туда… А может, она природу имеет запредельную, которая в голове не укладывается, и потому разумом нашим отвергается, как заведомо невозможная.
Белецкий озадачено взглянул на друга.
– Вы, Дмитрий Николаевич, всегда отъявленным скептиком были. А теперь что же, мистиком заделались?
– Мистика не мистика, но сам посуди, в этом деле какое-то невероятное количество необъяснимых событий.
Руднев перелистнул на новый лист и начал записывать своим аккуратным убористым почерком:
«1. Заговор Вер-Вольфа – Статьи – Гибель журналистов – Оборотень, требующий отдать материалы
2. Книги Ютенштайна – Способ убийства Вяземского – Покушение на Белецкого
3. Серебряные пули – Личности стрелков – Личности жертв
4. Стрельба в клубе – Убийца стрелка – Кольцо
5. Побег Ютенштайна – Попытка самоубийства Фролова»
– Для каждого пункта из вашего списка, Дмитрий Николаевич, я легко найду самое что ни на есть прозаическое объяснение, – как это обычно бывало в ходе обсуждения дела, Белецкий взял на себя роль сурового критика, в споре с которым Руднев зачастую умудрялся выйти на какую-нибудь неожиданную и оригинальную идею. – По первому пункту я подозреваю банальное должностное преступление. Чрезмерно рьяные карьеристы с погонами решили продемонстрировать свою незаменимость и даровитость, для чего устроили грандиозную мистификацию с подкупом статистов и истреблением журналистов. Для большей драматичности они вовлекли в это дело полоумных визионеров, помешанных на истории средневекового чернокнижника, а может, случайно так совпало, что медиевисты эти оказались замешаны в мнимый заговор. Как бы то ни было, именно их смертоносные знания использовали для убийства Павла Сергеевича, который, вероятно, прознал про бессовестный обман государственного масштаба, за что и был убит… Это уже по второму пункту… Со мной и вовсе всё понятно! Мистификаторы подозревали, что Вяземский успел вам что-то рассказать, и пытались воспрепятствовать вашему дознанию… Серебряными пулями стреляют тоже какие-то оккультисты – может, и сами ютенштайновцы – чтобы заткнуть рот свидетелям и замести следы своих чёрных делишек. И в клубе они же перестрелку устроили и кольцо потеряли. Что там у вас дальше?.. Побег? А тут мы возвращаемся к первому пункту. Почувствовали мистификаторы, что мы им на хвост сели, и решили спрятать мнимых псевдозаговорщиков, чтобы не сболтнули лишнего. Такой дерзкий побег мало кто мог организовать, кроме высоких чинов из секретных служб. Они как-то вовлекли в это дело Фролова: может, посулили что или наоборот – припугнули. Тот сперва пошёл у них на поводу, а потом не выдержал угрызений совести или грозящего ему позора и попытался смыть кровью. Как видите, никакой мистики! Всё в рамках обыденности… Есть у вас ещё вопросы, без метафизики не разрешимые?
Руднев смотрел сквозь Белецкого туманным рассеянным взглядом и шевелил губами, перебирая что-то в уме.
– Что? – спросил он, выходя из задумчивости. – Есть ли у меня вопросы?.. А знаешь, Белецкий, мне кажется, если правильный вопрос задать, ответ сам собой появится, и загадка наша откроется, будто ореховая скорлупа… Как у Платона: «…Когда человека о чем-нибудь спрашивают, он сам может дать правильный ответ на любой вопрос – при условии, что вопрос задан правильно»68.
Высказаться по поводу данной сентенции или по старой привычке строгого воспитателя перевести цитату на греческий Белецкий не успел. Молчаливый кучер резко натянул вожжи, останавливая экипаж, и хрипловато прокаркал:
– Как долече прикажете, барин? Часовня рушенная тамачи будет, – он ткнул кнутом куда-то вперёд и вправо. – Можнось до монастыря доехать, а дальше вама по стёжке вдоль яра. Ижись здеся могу высадить. Тодысь вама без околичностей через березняк. Я-так разумею, здеся сподручнее вам, гыспода, сложится. На юру глину месить с треть версты, а тутась – сперва дерневище, а опосля запашкой не доле сотни саженей выйдет. Но едино, на экипажу до месту ходу нету, пешью надобедь…Так чтось велить будете?
Путники решили пройти через березняк и, приказав вознице дожидаться, покинули экипаж.
В перелеске и впрямь идти было легко. Толстый травянистый дёрн не давал ногам проваливаться и скользить, а лишь мягко пружинил под ногой да отжимал из себя буроватые лужицы, от коих вполне спасали пропитанные салом сапоги, предусмотрительно надетые путешественниками.
Кружево березняка заканчивалось резко и имело своей границей широкую борозду. Дальше шла засеянная овсом полоса, отделяющая перелесок от края обрывистого берега. Там же над речной кручей виднелись развалины часовни, более напоминавшие издали бесформенную груду ярко-красного кирпича.
Переход через поле оказался не в пример менее приятный. Вязкая жирная земля налипала на сапоги неподъёмными комьями, а стоило лишь на мгновенье остановиться, начинала засасывать, что твоя болотная трясина.
Наконец, и этот участок пути был преодолён, и Руднев с Белецким оказались у цели своего путешествия.
Обойдя развалины со всех сторон, они убедились, что единственным ходом в подвал оставался небольшой полузаваленный лаз у самой земли.
– Надо немного разобрать, – заявил Руднев и принялся оттаскивать с прохода куски кирпичной кладки, от прикосновения к которой руки и рукава сразу покрывались красновато-ржавыми пятнами.
Чистюля Белецкий, и без того удручённый состоянием своей изрядно перепачканной обуви и слегка забрызганного тренчкота, цедя заковыристые немецкие ругательства, присоединился к работе.
Через несколько минут дыра в стене была расширена настолько, что в неё можно было пролезть.
Из дыры тянуло земляной сыростью и застоялой водой. Белецкий вынул из саквояжа фонарь и осветил подземелье. Там повсюду валялись обломки обвалившихся стен и кирпичный бой. На самом дне зеркальными бликами поблёскивала вода, не сошедшая, видать, ещё с половодья.
– Дмитрий Николаевич, а что, если вы ошиблись? – с откровенным сомнением в голосе спросил он.
– Не ошибся, – упрямо возразил Руднев. – Ты обратил внимание, что кирпич, который мы перетаскивали, потемнел неравномерно? Это значит, что его недавно перед лазом навалили. И там внизу, видишь?.. Под самым спуском глыба подложена навроде ступени. Думаю, Вяземский приезжал сюда один и сделал эту приступку, чтобы иметь возможность выбраться без посторонней помощи.
– Ну, раз вы говорите… – все ещё недоверчиво произнес Белецкий. – Тогда я спущусь и проверю.
– Нет, спущусь я. Во-первых, ты не знаешь, где расположен тайник, а, во-вторых, тебе будет проще меня оттуда вытащить, нежели мне – тебя.
Дмитрий Николаевич скинул на руки брюзжащему на счёт недолеченного кашля Белецкому свою швейцарскую куртку и охотничью шляпу и ловко пробрался в лаз. Не без содрогания он ступил в холодную тёмную воду, которой было там ни много ни мало повыше щиколотки, и, освещая себе дорогу фонарём, осторожно пробрался к противоположной стене, где в нише за одним из вынимающихся кирпичей данным-давно малолетние непоседы Павлуша и Митенка прятали свои секреты.
В его детских воспоминаниях это место выглядела иначе, то ли память приукрашивала, то ли время внесло свою разрушительную лепту, так или иначе найти нужный кирпич вот так вот прямо сразу у него, вопреки ожиданиям, не получалось.
Дмитрий Николаевич повёл лучом фонаря по щербатой кладке и вдруг наткнулся на очевидную подсказку. Он улыбнулся, разглядывая нацарапанное грифелем на одном из кирпичей что-то, отдалённо напоминающее лодку с парусом и двумя человечками на борту.
– Спасибо тебе, Стид Боннет, – прошептал Руднев, вынул из-за голенища нож и осторожно принялся выковыривать из ниши крошащийся брусок.
Наконец, кирпич выпал из углубления и, опрокинувшись в воду, обдал сапоги и брюки Дмитрия Николаевича грязными холодными брызгами.
– У вас всё хорошо? – раздался снаружи встревоженный вопрос Белецкого.
– Всё в порядке! – откликнулся Руднев, запуская руку в тайник и нащупывая там завернутый в клеёнку пакет. – Я нашёл!
С помощью Белецкого Дмитрий Николаевич выбрался на божий свет и принялся изучать находку: ножом срезал перевязывающую свёрток грубую бечеву и размотал несколько слоёв клеёнки. Под ними оказалась папка, надписанная знакомым ему кривоватым, небрежным почерком: «Копия дела за №… от… снята подполковником Вяземским П.С. Год… месяц… дата… Чрезвычайно секретно».
Руднев пролистнул и убедился, что перед ними копия дела о заговоре профессора Курта Адлеровича Вер-Волфа.
Всю дорогу от Апрелевки до Москвы Руднев с Белецким штудировали обнаруженные документы, благо дело, пассажиров в первом классе оказалось немного, и им не мешали ни любопытные глаза, ни уши, ни охочие до досужих разговоров языки – неизменное зло во всяком железнодорожном путешествии.
Быстро выяснилось, что копия из тайника была неполной. В ней отсутствовали протоколы допросов членов Капитула и журналистов, вовлечённых в газетный скандал, зато имелись сведения о первых разработках заговора, проводимых охранкой, в частности, отчёты агента, внедрённого в тайную организацию Вер-Вольфа, а также рапорт об операции в Лисьем замке. Не сказать, что эти материалы кардинально переворачивали представление о деле, но открывшиеся подробности дополняли картину заговора новыми неожиданными деталями, заставлявшими взглянуть на всю эту историю под другим углом.
Первый вывод, который очевидно напрашивался, заключался в том, что заговор не был абсолютной мистификацией, как давеча предполагал Белецкий и как в своё время высказывался Виктор Леонидович. По крайней мере, в основе всей этой истории лежала вполне реальная крамола из числа тех, что, словно сорняк, прорастает на всякой университетской ниве, причём зачастую из вполне себе благородного зерна. Так было и в этом случае.
Профессор Курт Адлерович Вер-Вольф действительно организовал историко-философский кружок, участники которого из числа студентов и преподавателей развлекали себя поиском ответа на бессмысленный по своей сути вопрос: «А что было бы, если…?» и в безопасной обстановке Лисьего замка примеряли на себя роли великих и не очень великих мужей, творивших в своё время малую и большую историю.
Как и следовало ожидать, масштаб взятых в рассмотрение вопросов в купе с исключительной умозрительностью подхода породили в теоретиках страстное желание практических действий и абсурдную убеждённость в своей способности на щелчок пальцев поменять этот мир к лучшему. Окрылённые прорезавшимся в их наивных умах и душах стремлением вер-волфовцы пошли в народ и, естественно, тут же попали на карандаш охранки.
Под влиянием смутной атмосферы, царившей в России, да и во всей предвоенной Европе, невинные игры в просветителей постепенно переросли в пропагандистскую рьяность. Тогда-то в ряды зарвавшихся историко-философов был внедрён соглядатай, упоминающийся в документах не иначе как «Рогдай»69.
Сперва отчёты Рогдая были малопримечательны. Каждые две недели члены организации собирались на свои сходки и время от времени участвовали в собраниях всевозможных ячеек левого толка. Кроме того, те из них, кто был наделён литературным талантом, печатали в либеральных журналах статьи, отличавшиеся, судя по приложенным к делу экземплярам, исключительным абстрагированием и непролазным наукообразием. Их суть сводилась к тому, что к политическому и экономическому укладу России примерялись несуразно выдранные из исторического контекста модели: древнегреческая экклесия, венецианская республика, якобинская диктатура и прочее в том же духе. Не говоря о том, что восприятие таких рассуждений требовало от читателя серьёзной подкованности в историческом плане, сами по себе тексты были такими тяжёлыми и нудными, что рассматривать их в качестве революционной пропаганды было никак нельзя, поскольку лишь считанные единицы читателей смогли бы пробиться через эти словесные дебри.
По утверждению Рогдая, сам профессор Вер-Вольф никогда подобных статей не писал, с социалистами не якшался и революционных воззрений в прямую не поддерживал, но был вдохновителем и, так сказать, душой созданного им кружка. Словно чуждый мирской суете патриарх, он вкладывал в головы своих учеников снизошедшее на него свыше великое знание и благословлял их на деяния, но сам при этом относился к их порывам с высокомерной иронией, словно к детским шалостям, о чём не скрывая писал своему старинному сотоварищу и оппоненту в историко-философских спорах профессору Шлау.
С началом Великой войны в кружке Вер-Вольфа наметился раскол: наиболее радикально настроенные его члены предлагали перейти от словоблудия к практической революционной борьбе, а их противники придерживались того мнения, что организация должна оставаться на позициях исключительно научных и за границы теоретизирования не выходить. Вер-Вольф не поддержал ни тех, ни этих. Нарушив наконец своё высокомерное молчание, он опубликовал в университетском вестнике пламенную статью, в которой определил истинный патриотизм как конкретную практическую деятельность, направленную на сословное и народное единение, а также укрепление мощи России в государственном и техническом аспектах. Тех же, кто сеял революционную смуту или праздно философствовал, профессор в равной степени заклеймил врагами отечества и открестился от всякой с ними общности.
Апофеозом его манифеста стало объявление об учреждении им и группой его единомышленников частной премии за лучшие идеи «активно-практического патриотизма», а именно, изобретения и новации в любых научно-прикладных областях, которые можно было бы реализовать с целью укрепления военной мощи или промышленного потенциала России.
В группу учредителей помимо самого Курта Адлеровича входили ещё четверо. Финансовую сторону дела обеспечивали коннозаводчик и владелец текстильных мануфактур, которые впоследствии упоминалась как члены Капитула. Научный аспект наравне с Вер-Вольфом поддерживал профессор Шлау, а организационная рутина легла на плечи барона фон Клебека, который каким-то невероятным образом в то самое время затесался в попечительский совет Санкт-Петербургского университета.
Казалось бы, на этом интерес к историко-философскому кружку, который, правда, по-прежнему время от времени собирался в Лисьем замке на свои научные игрища, у охранки должен был постепенно угаснуть, но внезапно от продолжавшего присматривать за вер-вольфовцами Рогдая стали приходить тревожные сообщения.
Объявленная Вер-Вольфом премия привлекла внимание как откровенных авантюристов, охочих до её немалой денежной составляющей, так и идейных новаторов и изобретателей всех мастей. Последние, якобы, буквально завалили оценочную комиссию всевозможными проектами, многие из которых и впрямь имели серьёзную техническую и научную ценность, и вызывали неподдельный интерес со стороны вражеских разведок при всяком отсутствии должной защиты со стороны России.
Рогдай впрямую говорил, что бесконтрольная инициатива университетских патриотов может привести к утечке из России светлых и прорывных идей, добраться до которых в университетских стенах для немцев и австрияков не представляет никакого труда.
После нескольких подобных отчётов Рогдая его набат оказался услышанным, и соответствующие службы уже были готовы вмешаться в благое дело, дабы установить над ним требуемый надзор, но тут агент сообщил, что выявил факт государственной измены аж в самом Адмиралтействе.
По переданным Рогдаем сведениям на соискание премии было подано некое инженерное изобретение, связанное с совершенствованием бортовых орудий и для оценки которого были привлечены офицеры из Корпуса морской артиллерии. Отосланные в артиллерийский департамент чертежи и расчёты обратно не вернулись, а сам изобретатель через канал, которым пользовались эсеровские боевики, был переправлен в Германию.
Министерство внутренних дел и военные, сбивая друг друга с ног, кинулись ловить виноватого и, покуда они толкались локтями, Рогдай отчитался о ещё нескольких схожих случаях, но с предателями в других ведомствах.
Охота на ведьм по министерским кабинетам не дала никаких результатов. Хотя все до единого отчёта Рогдая находили фактические подтверждения, ни единого доказательства совершённых государственных преступлений в отношении каких-либо официальных лиц выявить не удалось. Спецслужбы метались словно легавые псы, угодившие носом в горчичный порошок, и теперь не чующие зверя, но до истерики взбудораженные звуком охотничьего рожка, в качестве которого выступали рапорты Рогдая.
Наконец, кому-то пришло в голову, что единственным разумным объяснением такой сноровистости предателей может быть лишь общность руководства всеми этими преступлениями, которое вероятнее всего могло происходить от кого-то из организаторов премии. К тому времени круг таковых значительно расширился, приходя в частичное соответствие возникшему позже списку членов Капитула. В частности, он пополнился экспертной комиссией чиновников из артиллерийского управления военного министерства, министерства путей сообщений и министерства земледелия. Кроме того, один из крупных коммерческих банков внёс свой индивидуальный вклад в фонд премии, назначив от себя стипендию, и потому к оценочной комиссии присоединился сам управляющий этого банка.
Всю эту почтенную компанию научных мужей, коммерсантов и сановников можно было бы, пусть и не без скандала, но всё-таки перетрясти и вывести изменников на чистую воду, но тут в дело вмешалась царская семья, не считающая для себя возможным остаться в стороне от благого общественного начинания. Своё покровительство столь благородному проекту проявил лично младший брат государя, командующий Дикой дивизией, великий князь Михаил Александрович70, отрядивший в качестве почётного члена экспертной комиссии Вер-Вольфовской премии одного из своих приближённых. Демонстрация этакой августейшей милости связала спецслужбы по рукам и ногам и сделала собрание практически неприкосновенным.
Контрразведчики и охранка растерялись. Их высшие чины даже умудрились, презрев свои извечные распри, сесть за стол переговоров, но разработать план они не успели. Рогдай прислал свой последний рапорт. В нём говорилось, о том, что Вер-Вольф и его сподвижники являются не просто предателями интересов России в пользу Германии, а более того замышляют против самого Николая. Агент утверждал, что в ближайшие дни будет осуществлено покушение, подробности которого ему неизвестны, и которое можно предотвратить одним лишь способом – немедленным арестом основных заговорщиков, которые в определённый день и час соберутся в Лисьем замке под предлогом проведения очередного заседания историко-философского кружка. К рапорту прилагался список заговорщиков, тот самый, который в последствии в газетах будет назван «Капитулом» и который помимо уже упомянутых ранее персон дополнился четырьмя персонажами, сбежавшими при невыясненных обстоятельствах из Бутырской тюрьмы. Примечательным был и тот момент, что двое из первоначальных сподвижников Вер-Вольфа – профессор Шлау и барон фон Клебек – в обозначенный Рогдаем список заговорщиков не входили.
Материалы дела заканчивались рапортами о штурме Лисьего замка.
В соответствии с рассказом таинственного Виктора Леонидовича никакого штурма, в сущности, не было. Жандармы окружили никем не охраняемый бастион и, ворвавшись внутрь, обнаружили там двенадцать человек в исторических костюмах, разыгрывающих судебный процесс над Мартином Лютером.
В ходе обыска замка был обнаружен труп Рогдая. Агент был застрелен прямо в сердце в упор. Рядом с ним лежал револьвер без одного патрона в барабане.
Умер Рогдай от руки врага или сам покончил с собой, установить так и не удалось. В пользу последнего косвенно свидетельствовал тот факт, что в кармане у агента было найдено Евангелие от Иоанна, заложенное на пятой главе, где красным карандашом был обведён стих 28-29: «Не дивитесь этому, ибо наступает время, в которое все, находящиеся в могилах, услышат глас Сына Божьего и выйдут: творившие добро – в воскресение жизни, а делавшие зло – в воскресение осуждения».
Отложив последнюю страницу копии дела, Белецкий разочаровано взглянул на Руднева.
– Если честно, я рассчитывал, что в этих бумагах мы если не разгадку найдём, то, по крайней мере, подсказку. А тут только вопросов прибавилось. И главный из них в том, на что именно Павел Сергеевич хотел обратить ваше внимание.
– Нет, Белецкий, – возразил Дмитрий Николаевич. – Ты ошибаешься. Самый существенный вопрос в другом. Почему Вяземский вообще заинтересовался делом Вер-Вольфа? Багратион предполагал, что Павла Сергеевича заинтриговал тот факт, что Шлау книги про Ютенштайна искать начал… Может, оно и так, но в документах о средневековом отравителе ни слова. Значит, может быть и ещё какая-то причина. Найдём её – поймём, в чём Пашкина подсказка.