После ухода Багратиона друзья несколько минут сидели в гробовом молчании, пытаясь уложить в головах открывшиеся им обстоятельства, и более остального их тревожила страшная участь Шарлотты, однозначно предсказанная разведчиком.

Внезапно Руднев вскочил и кинулся к двери теплушки. От слабости его мотнуло. Анатолий Витальевич решительно преградил другу дорогу.

– Куда вы собрались? – рявкнул он.

– Я не позволю ей погибнуть!

Дмитрий Николаевич попытался отстранить коллежского советника, но тот с силой толкнул его в плечо, принуждая вернуться на место.

– Сядьте! – прикрикнул Анатолий Витальевич. – Во-первых, ещё не прошло пятнадцати минут, а, во-вторых, прежде чем нестись куда-то очертя голову, извольте изложить нам свой план.

– Нет у меня плана! – признался Руднев.

– Я так и подумал, – буркнул сыщик. – А в таком-то деле его бы неплохо иметь! Возьмите себя в руки, Дмитрий Николаевич! Иначе и женщину свою не убережёте, и сами сгинете! Тут холодная голова нужна, а не удаль молодецкая!

Руднев на несколько секунд спрятал лицо в ладонях, потом убрал руки и поднял на друзей решительный взгляд. Дмитрий Николаевич имел вид человека, у которого остались силы лишь на один последний отчаянный поступок, который он намеревается совершить, не задумываясь о цене.

– Я должен её спасти! – твердо произнёс он.

– Но как вы это намерены осуществить? – Белецкий постарался, чтобы в этом вопросе не было слышно обуревавшего его сомнения.

Руднев на мгновение задумался, перебирая в голове видевшиеся ему варианты спасения Шарлотты и выбирая среди них самые верные.

– Мне нужны поддельные паспорта, – сказал он наконец. – Анатолий Витальевич, вы же можете их достать? Для неё и для меня. Мы сбежим из России через дальневосточную границу. Уедем в Шанхай, а оттуда переберёмся в Австралию или в Северо-Американские Штаты. Если бежать на восток, а не на запад, немцы с французами до неё не доберутся.

– Но до неё доберутся русские или японцы, – покачал головой Терентьев. – Руднев, вы забывает, что Шарлотта – военный преступник, действующий против интересов России. Да и французы с немцами руки длинные имеют! Пока Шарлотта сидит в «Национале» и не привлекает к себе внимания, она в относительной безопасности, но как только кинется в бега, по её следу припустится свора. Вы не сможете этому воспрепятствовать, друг мой!

– Значит, нам нужно бежать не на поезде, а по тракту, – не сдавался Руднев.

– Вас поймают на первой же почтовой станции! – возразил Белецкий.

Руднев кусал губы.

– Тогда так! – высказал он новое предложение. – Нам нужно пересечь страну по этапу. Заменить собой каких-нибудь ссыльных. Это же возможно, Анатолий Витальевич, если щедро заплатить тюремщикам? А ты, Белецкий, будешь ждать нас в Нерчинске, поможешь бежать и нанять проводников среди охотников или контрабандистов. Вместе мы по Забайкальской тайге переберёмся в Китай…

Белецкий умоляюще взглянул на Терентьева, прося остановить безумие, а помощник начальника московского сыска схватился за голову и застонал.

– Руднев, что вы несёте?! Вы хоть понимаете, о чём говорите?! Даже если отбросить то, что за подмену осуждённого без всяких хитростей на каторгу угодить можно, ваш план практически самоубийство! До Нерчинска четверть скорбных не доходит! Кого трудности пути морят, кого болезни, а иных и сама каторга на ножи ставит.

– Учитывайте ещё и то, что женщин и мужчин этапируют разными партиями, – вступил со своими аргументами Белецкий. – Вы не сможете ей помочь ни на этапе, ни в побеге!

Увещевания друзей возымели на Руднева совсем не то действие, на которое рассчитывалось. Здравость их возражений, по капле убивавшая надежду Дмитрия Николаевича, обратила его отчаяние в слепую ярость.

– Довольно, господа! – проскрежетал он. – Ваша позиция мне ясна! Не трудитесь излагать её далее! Я более не прошу вас о помощи! Достаточно и того, что вы не станете мне мешать! Спасение Шарлотты – исключительно моя задача!

Руднев снова вскочил, на этот раз угрожающе стискивая в руках свою трость, но тут же безвольно осел, взгляд его, за мгновенье до этого злобно-острый, утратил всякую сосредоточенность.

– Вот что, Дмитрий Николаевич, мне ваша задача пока видится скромнее, – сказал коллежский советник, придержав Дмитрия Николаевича за отвороты пиджака. – Дойдите-ка вы, голубчик, сами до экипажа, так чтобы нам с Белецким вас нести не пришлось. Уж простите мне, друг мой, но вид у вас неубедительный! А что касается Шарлотты, то позвольте мне заняться вопросом её спасения. Есть у меня одна идея. Рассказывать пока ничего не стану и обещать не буду, но поверьте, это единственный реальный вариант, который нам остаётся. Так что поезжайте домой и ждите, ничего не предпринимая. Мне же ещё здесь побыть придётся, чтобы убитого передать железнодорожным жандармам. Тут их территория, вот пусть они с Ванькой Бешеным и валандаются.

Когда Руднев с Белецким оказались дома, город уже натягивал на себя сотканное из мягких майских сумерек одеяло.

Дмитрий Николаевич ушёл к себе в мастерскую, поручив Белецкому отыскать и принести туда томик «Графа Монте-Кристо». Но придя в святую святых художника через десять минут с романом месье Дюма под мышкой, Белецкий обнаружил Руднева крепко спящим на старом замызганном краской и растворителем кожаном диване. Белецкий не стал тревожить друга, заботливо укрыл пледом, погасил лампу и вернулся в библиотеку, где принялся со всей свойственной его дотошной натуре тщательностью штудировать страницы блистательного образчика приключенческого жанра.

На следующее утро, когда Руднев явился к нему в кабинет, потирая затёкшую от спанья на жестком диване поясницу и сетуя на напрасно потерянное время, Белецкий отчитался.

– В романе шесть частей, и в каждой есть восьмая глава. Я прочёл их все по нескольку раз и на французском, и в переводе господина Строева66, но, хоть убейте, так и не понял, что хотел вам сказать Павел Сергеевич.

Дмитрий Николаевич забрал из рук друга книгу – это была французская версия романа – и открыл на первой из шести закладок.

– «En traversant l’antichambre, le commissaire de police fit un signe à deux gendarmes…67» – по памяти процитировал Белецкий. – Может, князь намекал на то, что нам нужно обратиться к полицейским делам? Или найти какого-то конкретного арестованного или заключённого? Это перекликается с Капитулом, но…

Белецкий осёкся, наблюдая, как Дмитрий Николаевич торопливо перелистывает на оглавление, а после захлопывает книгу.

– Вы что, уже всё поняли? Прям по первым строчкам? Даже не дочитав?

– Понял! – подтвердил Руднев. – Читать было совсем необязательно. Послание заключено в заголовке восьмой главы первой части!

– «Le château d’If», – Белецкий произнёс название главы по-французски и тут же перевёл. – «Замок Иф». Но при чём тут тюрьма на далёком Марсельском острове?

– Пашка имел в виду не Марсель, – отозвался Руднев. – Он про другой замок Иф говорил, про тот, что подле Новоспасского монастыря близь Милюкова. Неужто не помнишь? Там развалины старой колокольни были, а мы с Вяземским в них лазили.

– Как же не помнить, когда вас обоих в подвале этой колокольни чуть не завалило! – несмотря на давность воспоминания Белецкого передёрнуло. – Вам битым камнем ногу рассекло, а Павел Сергеевич и вовсе руку сломал… Но почему «замок Иф»?

– Как раз из-за подвала мы эти развалины так и прозвали, – объяснил Дмитрий Николаевич и спросил. – Ты, когда последний раз в Милюково был, не обратил внимание, стоит ли ещё колокольня?

– Стоит, – подтвердил Белецкий. – Только от неё лишь половина первого яруса осталась.

Белецкому случалось ездить в Милюково раз в полгода, чтобы инспектировать детский приют, организованный в Рудневской усадьбе. Заведение это находилось в управлении уже упомянутого Новоспасского монастыря и существовало на деньги Руднева. Дмитрий Николаевич основал приют в память о матери и сестре, погибших при пожаре, в котором он и сам чуть не погиб вместе с Белецким.

– Вы думаете, что подсказку нужно искать в подвале колокольни? – с сомнением спросил Белецкий.

– Уверен! У нас с Пашкой там тайник был. Лучшего места, чтобы схоронить секрет, Вяземскому было не найти. Его знаю только я, и искать там никому в голову не придёт.

Белецкий потянулся за железнодорожным расписанием, но Руднев сделал протестующий жест.

– После! Что бы мы там ни нашли, Пашу это уже не воскресит. Сейчас первейший вопрос, как Шарлотту спасти. Поедем к Терентьеву!

Теперь наступила очередь протестовать Белецкому.

– Нет, Дмитрий Николаевич! Не поедем! Анатолий Витальевич велел ждать, покуда он сам нам что-нибудь не сообщит! Наберитесь терпения!

Но терпение Рудневу давалось с превеликим трудом. Накануне, когда напряжение и волнение измотали его до предела, и Дмитрий Николаевич не имел ни идей, ни сил, он всецело положился на старого друга, которому безоговорочно доверял. К тому же он свято верил в выдающиеся способности сыщика придумывать смелые и хитроумные комбинации и находить надёжных помощников как среди высоких чиновников, так и среди самого сомнительного отребья. Но теперь он имел возможность к действию – хотя по-прежнему непонятно к какому – и вынужденное и томительное ожидание выкручивало ему душу. Он то впадал в ступор и застывал, глядя перед собой пустым взглядом, не отзываясь на разговор и не замечая ничего вокруг, то в исступлении метался по дому, словно запертый в клетке зверь, и огрызался на любое обращённое к нему слово.

Пытку прервал звонок от Анатолия Витальевича. Ничего конкретного о результатах предпринятых им действий коллежский советник не сообщил, но предупредил, что через полчаса будет на Пречистенке и не один.

В назначенный срок в гостиную Рудневского особняка вошли двое: помощник начальника московского сыска и таинственный товарищ Аркадия Францевича, известный Рудневу и Белецкому лишь по имени и отчеству.

Обменявшись сдержанным приветствием с хозяином дома и его напарником, Виктор Леонидович властно приказал:

– Отдайте мне документы, которые вы получили от Атталь.

Белецкий передал бювар. Заглядывать в него гость не стал и небрежно отбросил на кофейный столик.

– Вот ведь хитрая бестия! – усмехнулся он. – Она ведь знала, Дмитрий Николаевич, что, если покается вам в своем шпионстве, вы любой ценой кинетесь её выручать. Не смущает вас, сударь, такая оказия?

– Виктор Леонидович, помогите её спасти…! – вместо ответа взмолился Руднев.

– Да уже помог, – оборвал его таинственный и всесильный чиновник, взглянул на часы и уточнил. – Сейчас она садится в поезд, который через четверть часа отправится на запад по Александровской железной дороге.

– Где я встречусь с ней? – торопливо спросил Руднев. – В Бресте? Или я смогу догнать её раньше? Или уже за границей?

– Нигде, – отрезал Виктор Леонидович. – Вы не можете последовать за ней, Дмитрий Николаевич. Если только не хотите погубить и себя, и её, что, мне кажется, для вас куда важнее. За мадам Атталь столько грехов и у неё столько врагов, что прежде, чем спрятать её на краю света, придётся долго и сложно путать её следы. Сделать это с одним человеком ещё возможно, двоих уже не утаить.

– Но, когда вы спрячете её на краю света, я смогу приехать к ней? – надежда в голосе Дмитрия Николаевича ещё слышалась, но предугадывание ответа пропитало вопрос надрывной болью.

– Нет, – прозвучал холодный, не допускающий дальнейших обсуждений ответ. – Ей предстоит стать другим человеком, с другим прошлом. Ничто из её прежней жизни туда не должно проникнуть. Только в этом случае можно гарантировать её безопасность. Поймите, Дмитрий Николаевич, как бы вы ни шифровались, вы всё равно рано или поздно приведёте к ней её преследователей.

– Значит, я никогда её больше не увижу… Никогда… – Руднев не спрашивал, он утверждал.

Ему казалось, что мир вокруг него утратил всякие краски и превратился в клочья бумажного пепла, которые от любого дуновения или прикосновения сейчас же рассыплются в прах и исчезнут без следа.

– Вы можете увидеть её и попрощаться, – донёсся до него из серого марева голос Виктора Леонидовича. – На стрелке близь села Волоховка поезд будет стоять четыре минуты. Внизу вас ожидает моя машина с шофёром, если вы отправитесь немедля, то успеете оказаться там в нужное время. Поторопитесь.

Когда автомобиль, распугивая баб да кур, под восторженные крики детворы пронёсся через сонную Волоховку и подъехал к косогору над железкой, вдали уже раздавался ритмичный гул приближающегося состава, периодически подбодряемый хриплым паровозным гудком.

Едва автомобиль остановился, Руднев выскочил из него и помчался вниз, к путям, то и дело поскальзываясь на молодой сочной траве, оставлявшей на его ладонях и брюках зелёные росчерки. Ветер, который с самого утра нагонял тучи и рвал с вишен нежный, похожий на белое конфетти цвет, накинулся на спешащего человека: глумливо мотал полы его пиджака и бесцеремонно похитил шляпу.

Поезд выполз из-за перелеска, словно гигантский железный змей, и, пыхтя белыми клубами пара, начал сбрасывать скорость. Когда последняя теплушка миновала стрелку, состав остановился. Тут же засуетились железнодорожные рабочие, переводя стрелку на объездную колею. По ней другой паровоз уже подталкивал к составу ещё три вагона, на которых громоздилось что-то большое, угловатое и замотанное в брезент. Вдоль эшелона выстроились цепью солдаты с винтовками и вышагивал совсем ещё молодой офицер. Он увидел подбегающего Дмитрия Николаевича и махнул ему рукой.

– Вы Руднев? – по-мальчишечьи звонко гаркнул он, перекрикивая лязганье металла и шипение пара. – Вам туда! К офицерскому вагону.

Из открытых дверей теплушек выглядывали солдаты, курили, перебрасывались грубыми шутками, кто-то слезливо затянул про ямщика в степи, а кто-то наяривал похабные частушки про прусаков, союзничков и разухабистую девку Марусю. Служивые с интересом провожали взглядом бегущего вдоль насыпи барина и спорили о том, крыспадет это или фершал.

В дверях офицерского вагона Руднева дожидался один из денщиков. Это был здоровенный дядька средних уже лет, едва проходящий могучими плечами в проём. Он посторонился, и из-за его широченной спины появилась Шарлотта. Женщина была одета в простенькое серое платьице, какие обычно носят мещанки, её плечи укрывала тонкая вязанная шаль, а пышные отливавшие медью волосы были по-девичьи заплетены в косу.

Шарлотта соскочила с подножки и кинулась в объятья Дмитрия Николаевича. Говорить она не могла, её душили рыдания.

– Ну что ты, родная? Не надо! Не плачь! – говорил Руднев, покрывая залитое слезами лицо поцелуями. – У нас с тобой осталось всего четыре минуты… Даже меньше!.. Пусть они будут счастливыми, а не горькими!

Он заглянул в сапфировые глаза и заставил себя улыбнуться.

– Я люблю тебя, Дмитрий! Я не могу без тебя! – исступлённо прошептала женщина, прижимаясь к нему всем телом.

– Я тоже люблю тебя, Шарли! Я всегда буду любить тебя …

Не смея разомкнуть объятия, они говорили и говорили о том, что переполняло их, и о том, что они теряли навек. Французские слова перемешивались с русскими, сгорая в горниле отчаяния и боли, и сизым дымом возносились туда, где их, словно молитвы, мог слышать только Всевышний, скобящий о неразумности своих возлюбленных чад, затеявших не виданную доселе бойню.

– Ваше бродь, пора… – деликатно кашлянув, пробасил с подножки широкоплечий денщик, и его поддержал резанувший по живому пронзительный паровозный свисток.

– Нет! Нет! Я не поеду! – Шарлотта вцепилась в Руднева мёртвой хваткой. – Я останусь с тобой!

Дмитрий Николаевич насильно отцепил руки женщины и взглядом попросил помощи у служивого. Тот соскочил на насыпь и ухватил Шарли поперёк талии.

– Будет! Будет убиваться, девонька! – с отеческой интонацией увещевал он. – Перетерпится! Оно ж как говорят: Господь терпел и нам велел…

Здоровяк поднял Шарлотту и втолкнул в вагон, где её тут же подхватило несколько рук. Женщина закричала, словно птица, раненная влёт. Поезд медленно тронулся.

– Отойдите, ваше бродь. Трогаем ужо, зашибить может, – предупредил денщик, хватаясь за поручень и подтягивая себя на подножку.

Руднев отступил.

Мимо него, ускоряясь всё более, уходил на запад военный эшелон.

Дмитрий Николаевич закрыл глаза и в перестуке колёс услышал биение гигантского бронированного сердца, ритмично вздымающего грудь омерзительного безжалостного чудовища, имя которому – Война. Эта тварь, смердящая вонью полевых госпиталей и оставленных без погребения трупов, дышавшая ядом химических атак и жаром пожарищ, завывала шрапнелью и скрежетала рваным металлом, а её когтистые, вымазанные кровью и грязью лапы уродовали человеческие тела, ломали судьбы и калечили души.

Стоявшие на косогоре подле запылённого автомобиля Белецкий и Терентьев безмолвно смотрели на удаляющийся поезд и застывшую у путей одинокую поникшую фигуру. Злой ветер бил им в лицо и вышибал слезу… А может, дело было и не только в ветре…

– Белецкий, позовите его, – наконец прервал молчание коллежский советник, голос у него был глухим и сиплым. – Нечего ему там стоять. Не ровен час, снова простудится.

Белецкий поднял на друга потерянный взгляд.

– Я не знаю, что ему сказать… – признался он.

– А что тут скажешь, Белецкий? Какие слова вы найти надеетесь? Нет их ни в одном из ваших восьми языков! Идёмте!

Сыщик дёрнул Белецкого за рукав, и они на пару стали спускаться с косогора.

Руднев стоял неподвижно, глядя перед собой невидящим взглядом, в котором читалось не страдание, но опустошение. Белецкий подошёл к нему и положил руку на плечо.

– Поедемте, Дмитрий Николаевич, – тихо позвал он.

С полминуты Руднев никак не реагировал, а потом поворотился к Белецкому и спросил.

– Белецкий, ты хоть раз успел загадать желание, когда звезда падает?

Суровое лицо Белецкого дрогнуло.

– Дмитрий Николаевич, звезда сгорает, а Шарлотта будет жить, – ответил он. – Понимаете? Она будет жить…