Белецкий, не перебивая, выслушал рассказ Руднева о признаниях мадам Атталь, и теперь оба они сидели молча и угрюмо смотрели на лежавший на столе бювар.

– Что же нам с этим делать, Дмитрий Николаевич? – спросил наконец Белецкий.

Руднев побарабанил пальцами по подлокотнику.

– Через Терентьева передадим бумаги Аркадию Францевичу, а тот уж пусть решает, кому дальше: Граббе или, может, таинственному Виктору Леонидовичу, – ответил он.

– А как мы объясним, откуда у нас секретные документы? И как Анатолий Витальевич будет Кошко объяснять?

– Анатолию Витальевичу расскажем как есть. А для остальных разыграем спектакль. Якобы воры к мадам Треф залезли. Вынесли кассу, побрякушки и бювар заодно. Их, ясное дело, приставленные следить за притоном агенты тут же задержали и всё изъяли.

– Вы, Дмитрий Николаевич, сами бы в такое поверили?

– Да не важно уже! Поверят! Не поверят! Главное, что документы эти – прямое свидетельство тому, что Уваров не просто спекулянт, решивший свой маленький гешефт получить, а предатель, работающий на вражескую разведку, а то и убийца Вяземского. В общем, собирайся, Белецкий, едем к Анатолию Витальевичу.

Ехать им, однако, никуда не пришлось. Когда Белецкий телефонировал Терентьеву предупредить об их с Рудневым визите, коллежский советник заявил, что приедет сам и через час был на Пречистенке.

Анатолий Витальевич уже несколько раз приезжал проведать выздоравливающего Руднева, но о деле ни разу не заговаривал, опасаясь беспокоить неокрепшего ещё Дмитрия Николаевича.

– Вас осенила идея, Руднев, или есть новости? – с порога спросил коллежский советник.

Дмитрий Николаевич отдал Терентьеву бювар. Тот надел очки, вынул бумаги и наскоро просмотрел несколько верхних листов.

– Откуда это у вас? – осведомился он, мрачнея.

Руднев рассказал.

Настроение сыщика сделалось и вовсе хуже некуда.

– Вы рассчитываете, что я помогу скрыть источник, так? – задал вопрос сыщик, переводя тяжёлый взгляд с Дмитрия Николаевича на Белецкого и обратно.

Руднев подобрался.

– Анатолий Витальевич, вы сами говорили, что ловить шпионов – не наше дело, – уклонился он от прямого ответа. – И потом, согласитесь, Шарлотта помогла уличить Уварова в измене и отдала документы, а не стала использовать их против России.

– Вы, Руднев, не можете быть уверенным в том, что она отдала вам всё! – сурово оборвал друга помощник начальника московской сыскной полиции. – И даже если это так, она совершила преступление против нашего отечества, против нашего государя, против тех, кто кровь свою на полях сражения проливает. Она военный преступник! – заметив, что и без того бледный Дмитрий Николаевич совсем помертвел, Терентьев смягчил тон. – Друг мой, я вам не отказываю в помощи, но прежде выслушайте меня, а после решать будем.

И Анатолий Витальевич рассказал о событиях, произошедших за время болезни Руднева. Касались они исключительно полковника Уварова, по другим же направлениям за все две недели новостей не появилось.

После своего звонка в ателье почтенного Соломона Хейфеца интендант на пару дней затих, словно мышь под веником, и некуда более не выходил из своего сладострастного убежища. На третий день в дверь заведения мадам Треф постучался мальчишка-посыльный с запиской, которую перед тем за двугривенный охотно продемонстрировал дяденьке-шпику. Адресат в записке не значился, равно как и отправитель, а содержание было самое что ни на есть невинное: соблаговолите, дескать, милостивый государь явится на очередную примерку, с нетерпением ждём тогда-то и тогда-то.

Как и следовало ожидать, в назначенный для примерки день и час к ребе Соломону с небольшой разницей во времени заявились сразу два клиента: Уваров, маскарад которого дополнился криво наклеенной профессорской бородкой и очками с синими стёклами, и Миндинхов, облика своего не менявший, но заметно нервничавший. Пробыв в ателье не менее получаса, оба негодяя так же по очереди разошлись.

Прошла ещё неделя, в течение которой Мидинхов вёл жизнь исключительно прозаическую, курсируя между домом и службой, а Уваров безвылазно хоронился в борделе. На восьмой день интенданта снова пригласили на примерку. На этот раз полковник с чиновником канцелярии ЕИВ не пересекался – последний посетил ателье за день до того. Интересен был тот факт, что Мизинец не имел при себе ни портфеля, ни бювара, но от намётанного взгляда следившего за ним филёра не ускользнуло, что Аристарх Самсонович был отчего-то не по погоде одет в застёгнутую на все пуговицы крылатку, которую при выходе из ателье нёс уже перекинутой через руку. Эдакая странность наводила на мысль, что под плащом продажный чиновник что-то принёс, что было им оставлено на сохранение у мастера Хейфеца. Последующий визит Уварова это предположение полностью подтверждал, поскольку, зайдя к портному с пустыми руками, тот вышел со свёртком на вроде того, что забрал пошитые для него брюки. Однако было очевидным, что скрывающемуся от всего и вся интенданту было совсем не до новых штанов.

А вот дальше события стали развиваться совершенно неожиданно.

Утром следующего дня, после того, как Уваров вторично посетил ателье и вернулся под крыло мадам Треф с «обновкой», в ближайшую полицейскую часть прибежала бдительная жрица любви и рассказала, что, де, между мадам и её постояльцем произошёл невероятный скандал. Гость орал будто бесноватый, мешая французскую речь с отборным русским матом, а мадам достойно ему отвечала. Под конец она пригрозила вызвать полицию для установления в её благородном доме порядка, и полковник ретировался. Его бегство было паническим. Переодевшись в женское платье и прихватив с собой какой-то узел, бравый офицер зайцем пробежал до конца бульвара, где взял извозчика и не менее двух часов колесил по городу, покуда не высадился у закрытой еще пока лодочной станции на Сокольническом пруду.

Сидевшие на хвосте у интенданта агенты с интересом наблюдали, как юркнувшая в лодочный сарай долговязая некультяпистая мадама с кавалеристской походкой преобразилась в знакомого им уже профессора в тёмных очках и с бутафорской бородой.

Лжепрофессор также поймал извозчика и долго гонял Ваньку по златоглавой из конца в конец. На этот раз финалом ни дать ни взять экскурсионного тура оказался гостевой дом при Николаевском вокзале. Заведение это иначе как «клоповником» назвать было сложно, и останавливалась в нём публика либо по бедности своей абсолютно невзыскательная, либо лихая.

Уваров отсиделся в снятой им клетушке до темноты, а потом вышел и шмыгнул к вокзальным кассам, где им был приобретен билет в зелёный вагон63 до Варшавы. После беглый интендант снова укрылся в гостевом доме и больше оттуда своими ногами уже не вышел.

К вечеру следующего дня хозяин номеров заявился к постояльцу, обещавшем съехать ещё поутру, но планы очевидно поменявшему, а заплатить за второй день постоя не удосужившемуся, и обнаружил нерадивого гостя с перерезанным горлом. Тело полковника со следами пыток было привязано к стулу, и, хотя по заключению судебно-медицинского эксперта убиенного должны были мучить всю ночь, прежде чем перерезали горло, никто из постояльцев и прислуги естественно ничего не слышал и не видел.

Тут же были задержаны и допрошены Миндинхов, мадам Треф и почтенный Соломон Хейфец. Допрос оных хоть внёс в общую картину некоторые детали, до конца её не прояснил.

Владелец ателье сразу же выразил полную готовность рассказать всё, что знает, а при необходимости, и то, что не знает, но что будет угодно услышать господам полициантам. Ведь вашему благородию… Ах, простите старого еврея, вашему высокоблагородию!… само собой лучше знать, кто и в каких грехах замешан, и разве ж может он – простой портняжка Соломон – высказываться в контру мнению уважаемых господ из полиции! Так что он, конечно, подпишется под любым протоколом, да еще и совсем забесплатно сошьёт замечательные костюмы для их высокоблагородия и его сыновей… Таки нет сыновей? У такого достойного господина? И дочерей тоже нет? И жены? И шо бы ему, Соломону, так же везло!

Посетовав на своё семейное счастье, портной наконец поведал тайну двух своих клиентов, имён которых он, разумеется не знает, но мерки помнит и имеет-таки сказать их высокоблагородию, что господа эти делают грамматические ошибки64, если господин полицейский чиновник понимает, что старый Соломон имеет в виду. Нет! Конечно, Соломон Хейфец вовсе не устраивает в своём ателье дом свидания для мужеложцев, но если клиенты просят немножечко не замечать их tête-à-tête в примерочной и за эту слепоту и глухоту чуть-чуть помогают собирать приданное для пяти дочерей Соломона… дай Бог здоровья любимым козочкам и их матери!.. то разве может это считаться большим грехом?!

В противовес садомисткой истории владельца ателье, хозяйка публичного дома отрекомендовала интенданта как «неуёмного кобеля», пользовавшего всех её девочек, а платившего едва ль за половину, что прощала она ему, дура, по своей бабской слабости к неоспоримой красоте и горячности бравого полковника.

По словам бандерши Фёдор Борисович заявился к ней с просьбой укрыть от разъярённых кредиторов и обещался щедро расплатиться за оказанную ею помощь сразу, как получит деньги с одного небольшого, но верного предприятия. Госпожа Эмилия назначила нескромную цену своему гостеприимству и взяла со своего ветренного друга расписку. Третьего дня Уваров куда-то отлучался, а вернувшись, спрятал в спальне своей благодетельницы какие-то бумаги. Наутро он хотел их забрать, но не нашёл и устроил невообразимый скандал. Он бессовестно обвинил почтенную владелицу борделя в воровстве, угрожал ей то полицией, то собственноручной расправой и требовал немедленно вернуть клятые бумаги. Когда же мадам Треф сама пригрозила ему городовым, этот мерзавец сбежал, прихватив одно из её платьев и ни копейки не заплатив ни за постой, ни за еду, ни за прочее, что раздавать даром мадам уж точно не привыкла.

Аристарх Самсонович Миндинхов признавать своё знакомство с полковником Уваровым сперва наотрез отказывался, но после того, как ему показали фотографии зарезанного интенданта, а затем откачали нашатырём, запел соловьём, умоляя защитить его от такой же печальной участи.

Миндинхов поведал, что где-то год назад познакомился с Фёдором Борисовичем в заведении не совсем благопристойном, где утолял свою грешную тягу к плотским утехам и дурманящим зельям. Как-то уж так вышло, что полковник враз умудрился втереться Аристарху Самсоновичу в доверие, и тот поведал ему что вот, дескать, служишь-служишь во славу России и её государя, а дохода с того едва хватает на хлеб с маслом. Интендант чиновничьими обидами проникся и стал потихоньку так клинья подбивать, что раз родное отечество достойной оплаты своим верным сынам не обеспечивает, то и вышеупомянутые сыны хранить чрезмерную верность отчизне вовсе не обязаны, и имеют полное моральное право слегка воспользоваться своим положением для укрепления собственного благосостояния. Миндинхов сперва повозмущался, потом посмеялся, а потом невзначай поведал о сути своей службы и поинтересовался мнением нового сотоварища о возможности извлечения выгоды от знания им государственных тайн.

Уваров сориентировался быстро и нашёл на канцелярские секреты нескольких покупателей из числа предпринимателей, имеющих интерес оказаться в первых рядах, когда начнут делить подряды на работы по переносу заводов.

Так начались их с полковником тёмные делишки, которые они обстряпывали по всем правилам конспирации. Миндинхов предоставил своему торговому агенту реестр документов с условными обозначениями в формате исторических дат и стал выставлять в витрине книжной лавки условные знаки в виде соответствующих коду картинок, давая тем самым понять, копии каких документов может предложить для продажи. После они встречались в ателье Соломона, сговаривались о цене и совершали сделки.

Аристарх Самсонович уже довольно скоро понял, что полковник ведёт дела не только с купцами и фабрикантами, но и с покупателями другого рода, однако предпочитал закрывать глаза на этот неприятный факт. Больно уж щедро платил Фёдор Борисович своему партнёру, да и опасался продажный чиновник выходить из дела, понимая, что, рыпнись он, о грехах его сообщат куда следует, а в качестве доказательства приложат записочку с адресом книжной лавки, которую он, дурак, собственноручно написал и отдал коварному подельнику. И тогда ждёт его не сытая старость, а дорога дальняя да казённый дом.

Так всё шло гладко и ладно до тех пор, пока около двух недель назад ему не пришла записка из ателье с просьбой прийти на примерку. Миндинхов явился, и в лицо ему полетели обвинения в мошенничестве и нечестной игре. Взбешённый и напуганный Уваров орал, что не позволит водит себя за нос, подсовывать фальшивки и торговать документами на сторону. Он ссылался на своих покупателей и угрожал жестокой расправой с их стороны. Говорил, что люди эти серьёзные, и что за подобные выкрутасы они убьют их обоих. Аристарх Самсонович ничего не понимал, пытался оправдываться, но полковник и слышать его не желал. Он заявил, что, если Миндинхову дорога жизнь, через неделю и никак не позже тот должен передать ему копии по списку, в который входили не только новые документы, но и уже ранее переданные, в частности, кадастр земель, предназначавшихся для будущего строительства. Не на шутку перепугавшись, Миндинхов пообещал всё сделать, но встречаться ещё раз отказался, и просто оставил требуемые бумаги у Соломона, который позже сообщил, что полковник их благополучно забрал.

Более от своего подельника Аристарх Самсонович никаких известий не получал, и судьба интенданта была ему неизвестна вплоть до того момента, как он увидел жуткие фотокарточки.

На этом рассказ Анатолия Витальевича был завершён.

– Теперь вы понимаете мои опасения, Дмитрий Николаевич? – спросил Терентьев, не пытаясь щадить Руднева. – Где гарантия, что с Уваровым не разделалась ваша француженка или её молодчики?

– Зачем бы она стала его убивать и тем более пытать, если на тот момент уже похитила у него документы?! – пылко возразил тот.

– Это она вам так сказала, а что там было на самом деле, вы не знаете!

– Но она же отдала документы мне и призналась в том, кто она! Будь она убийцей, она бы не стала привлекать к себе лишнее внимание!

– Дмитрий Николаевич, эта женщина использовала вас!.. Да что вас! Нас всех!.. Она и в прошлом много раз демонстрировала примеры дьявольской хитрости и такой же беспринципности! Как ей вообще можно верить?!

Руднев покачал головой.

– Я не знаю, как, Анатолий Витальевич – признался он. – Но я верю ей!

Терентьев вскочил и заметался по гостиной.

– Хорошо, – сказал он, останавливаясь перед Рудневым. – Вы ей верите, я верить не обязан, но, с другой стороны, ваши аргументы не лишены логики. Она действительно вряд ли бы стала открываться вам, если бы на её руках была кровь интенданта. Однако доказать её невиновность можно, лишь найдя настоящего убийцу.

– Тогда поедемте на место преступления и осмотрим его ещё раз! Опросим свидетелей! – живо предложил Руднев.

– А документы вы собираетесь утаить? И информацию о французской шпионке? – поинтересовался сыщик. – Вы совершаете преступление, друг мой, и втягиваете в это меня и Белецкого!

Дмитрий Николаевич застонал.

– Господа, я молю вас! Дайте мне сутки!

– А что потом, Дмитрий Николаевич? – тихо спросил Белецкий.

– Не знаю!

Терентьев вынул из кармана часы.

– Сутки так сутки, – решительно заявил он. – Едемте, господа! Времени у нас в обрез.

У номеров, в которых нашёл свой недобрый конец продажный полковник, дежурил городовой, крайне раздражавший своим присутствием как постояльцев, так и хозяина заведения, утверждавшего, что брякающий шашкой блюститель порядка на входе является плохой рекламой для его «отеля».

Терентьев цыкнул на ноющего хозяина, пригрозив, что, если тот не угомонится, он прикажет устроить в «клоповнике» поголовную проверку документов, и провел друзей по заплёванной и воняющей нечистотами лестнице почти на чердак. Там ютились две клетушки, названные на редкость эрудированным хозяином «нумерами с умеренным комфортом». Один из этих «нумеров» пустовал, по причине худой крыши и перекосившегося окна, а дверь второго была опечатана.

«Умеренный комфорт» в коморке Уварова состоял из узкой койки с пролёжанным тюфяком, источавшим запах псины, табурета с жестяным тазом и таким же кувшинов в качестве умывальника, прикреплённого над ними размером в ладонь зеркальца с облезлой амальгамой, трёх вбитых в стену гвоздей, заменявших вешалку, грубо сколоченного и прожжённого в нескольких местах стола и такого же стула. Последний стоял посредине всего этого убожества, а на полу под ним неприятно темнели бурые пятна. Покрытые заплесневелыми, давно утратившими свой первоначальный цвет обоями стены тоже были замараны.

В душной клетушке пахло грязью, кровью, страхом и смертью.

– Как убийца проник в комнату? – спросил Руднев, медленно обходя вокруг стула.

– Щеколду снаружи можно ножом открыть, – ответил Терентьев, демонстрируя хлипкий запор на двери. – Так, видать, и вошёл. А Уваров был пьян, – коллежский советник откинул свисавший до пола край битого молью одеяла и показал на валявшиеся под кроватью бутылки. – Местный «портье» самогоном приторговывает. Петуш подтвердил, что полковник на момент смерти в изрядном подпитии был, но не до бесчувствия. Потому его и пытали.

– Били? – спросил Белецкий. – Это же грохот должен был быть, а здесь стены фанерные и потолок в две доски.

– Нет, не били, – Анатолий Витальевич скривился. – Извращённее действовали изуверы. Суставы на пальцах подробили чем-то вроде клещей, которыми на железной дороге гайки скручивают. В рот кляп сунули, чтобы не орал, а то, что бился да стонал, так в таких притонах, как этот, внимание обращать на подобные мелочи не принято.

– Вы говорите «изуверы», – заметил Дмитрий Николаевич. – Считаете их было несколько?

– По крайней мере двое, – сообщил Терентьев. – В комнате две пары следов обнаружилось. Одни – вон они! – чёткие, от грубых сапог. Хозяин их по кровище топал, не стеснялся. Видимо, это был палач. Второй след на лестнице нашли. Он почти неприметный был и частичный. Каблук дорогого мужского башмака. Тот, кто в нём щеголял, в кровь старался не наступать. И когда заметил, что всё-таки изгваздался, ботинки платком обтёр и выбросил его тут же.

– И что платок? – навострился Руднев.

– Платок как платок! Без монограммы. Единственное, можно предполагать, что у его обладателя усы седые. Несколько волосков на ткани пристали.

– Тогда, думаю, был ещё и третий, – проговорил Дмитрий Николаевич, осматривая оконный косяк и доставая что-то из зазубрины на щербатой доске. – Вот, смотрите!

Он показал товарищам чёрный как смоль, жёсткий и кудрявый волос.

– Может, он тут сто лет как зацепился, – скептически заметил Белецкий.

– Нет, – возразил Руднев. – Кабы сто лет, его бы сквозняком сдуло. Вон из щелей дует как! Да и пылью бы он порос. Этот недавно здесь появился и Уварову принадлежать не может, тот русым был и волос прямой имел.

– Так, может, это волос палача или седоусого? – высказал свое предположение коллежский советник. – Могли же они к окну подходить и волос оставить.

– Чтобы волос на такой высоте оставить, нужно было не просто подойти к окну, а на подоконник сесть и рост при этом иметь не ниже Белецкого. Значит, это точно не палач. Тот, судя по размеру шага, ростом с меня. Про рост седоусого мы не знаем, и бывает, конечно, что у человека усы седые, а шевелюра, что воронье крыло, правда, редко. Но тут у меня другое сомнение. Уварова один пытал, второй, вероятно, задавал вопросы. Оставлять полковника в живых, очевидно, не собирались, так что тот, кто спрашивал, скорее всего стоял напротив жертвы, не имея необходимости скрываться. Стул же стоит спиной к окну. То есть чернявый отчего-то сидел за спиной полковника. Я предполагаю, что он там просто наблюдал на предмет незваных гостей.

– Хм… – Анатолий Витальевич потёр подбородок. – Если их трое было, нужно хозяина в кутузку тащить и беседовать со всей строгостью. Ну, один мимо него шмыгнул, он не приметил. Ну, двое! А так, чтобы три персонажа вверх и вниз прошлись, а он ни сном, ни духом, это уже перебор.

Руднев снова подошёл к окну, оценивая открывающийся из него невзрачный вид на железнодорожные тупики. Он опёрся о высокий подоконник и приник к стеклу у самого косяка, на котором обнаружил волос.

– Белецкий, подойди, – подозвал он друга. – Сядь на подоконник и посмотри, что тебе видно.

Белецкий исполнил просьбу и доложил.

– Отсюда, из самого угла, видна дорожка, что через тупики к складам ведёт. По-другому её из окна не усмотреть. Угол обзора не позволяет и забор загораживает.

– Далось вам это окно, Дмитрий Николаевич! – проворчал Терентьев.

Руднев же азартно навострился, словно учуявший вальдшнепа сеттер.

– Я думаю, Анатолий Витальевич, что дело могло быть так, – торопливо принялся излагать он. – Вы правы, здешний привратник троих визитёров точно бы заметил, и отпираться бы не стал, коли речь об убийстве. Струхнул бы. Двоих же мог и не приметить или, скорее, не запомнить. Так вот, убивать Уварова пришли только двое: обладатель сапог и седоусый. Третий, тот, что чёрный волос на окне оставил, пришёл позже, когда первые дело своё сделали и ушли. Вероятно, он явился сразу после убийства и, имея предположение о путях отхода, стал высматривать душегубов в окно.

– Ох, и сочинитель вы, Дмитрий Николаевич! – хмыкнул коллежский советник. – По одному волосу, неизвестно кем и когда оставленному, целую повесть сочинили. Впрочем, предположение ваше ничто не мешает проверить. Мои люди всё тут окрест обнюхали, конечно, но до складов не дошли. Идёмте!.. Белецкий, вы о чём задумались?

Последний вопрос сыщика вызвало напряжённое выражение лица Белецкого, который, хмуря брови и глядя куда-то в пространство, очевидно пытался что-то сообразить или вспомнить.

– А? – встрепенулся Белецкий. – Простите, господа!.. Мне отчего-то кажется знакомым это сочетание черт: седоусый и чернявый. Только вот убейте, не могу вспомнить, где я его встречал!

– Так вы, Белецкий, бросьте вспоминать, – посоветовал Анатолий Витальевич. – Оно тогда само в памяти всплывёт. Так всегда бывает.

Несмотря на державшуюся уже неделю сухую и солнечную погоду, дорожка через тупики оказалась раскисшей, так что всякий проходящий по ней месил ногами сероватую глину, изничтожая оставленные ранее следы. В основном на дорожке были видны отпечатки рабочих сапог, но несколько раз друзьям казалось, что среди них они видят характерные отметены добротных мужских туфель.

Сперва дорожка шла вдоль путей, а потом стала их пересекать. Кое-где между железнодорожными колеями она была устлана деревянными настилами, подгнившими за зиму и ещё не обновлёнными, и оттого иной раз проламывавшимися под ногой.

Угодив очередной раз в трухлявую ловушку, Терентьев сердито помянул лукавого и досадливо глянул на свои замызганные башмаки и не менее перепачканные понизу брюки.

– Зря от Соломоновых штанов отказался! – проворчал он и спросил. – Вы, Дмитрий Николаевич, в какой момент наше путешествие прервать собираетесь? Мы же здесь так до утра бродить можем, если только здешние полканы нас к тому времени не сожрут.

Собак, особенно бродячих, коллежский советник, надо признаться, побаивался.

– Давайте обойдём вон те штабели, – предложил Руднев, указав на высившиеся в десяти саженях от них ряды досок и горбыля, сложенные высотой в человеческий рост. – Если ничего не найдём, дальше искать бессмысленно. Убийцы отсюда могли в любом направлении пойти или и вовсе за вагон зацепиться и уехать.

У штабелей друзья разделились и принялись прочёсывать деревянный лабиринт, стараясь при этом всё-таки держаться ближе друг к другу.

Дмитрий Николаевич нырнул в очередной проход и тут же споткнулся о лежащего ничком поперёк дороги мужчину в рабочей робе и грубых растоптанных сапогах. С правой стороны от его головы расплывалось потемневшее густое кровавое пятно.

На пару секунд Руднева парализовал панический страх, потом, не чувствуя под собой ног, он попятился и налетел на оказавшегося позади него Терентьева.

– Там..! – Дмитрий Николаевич закашлялся и смог только махнуть рукой по направлению к своей жуткой находке.

Анатолий Витальевич всё понял, зашёл за штабель и через полминуты крикнул оттуда:

– Белецкий, идите сюда! Помогите мне перевернуть тело.

Белецкий вопросительно глянул на Дмитрия Николаевича, привалившегося спиной к сложенным в ряд доскам и силящегося выровнять дыхание. Тот дал знак: иди, мол, всё со мной в порядке, и Белецкий присоединился к коллежскому советнику, оставив Руднева в одиночестве.

Через пару минут Дмитрий Николаевич окончательно пришёл в себя и двинулся вдоль штабеля, внимательно высматривая на земле и досках хоть какие-нибудь следы. Едва он миновал очередной отходящий в сторону прогал, как услышал за спиной характерный щелчок взведенного курка.

Руднев молниеносно крутанулся на месте, одновременно с тем поворачивая рукоять трости и наполовину извлекая из неё вложенный клинок.

– Не двигайтесь! – резко приказал стоявший в шаге от него человек, едва ли не упирающий ему в лоб дуло револьвера.

Дмитрий Николаевич послушно замер.

– Бросьте вашу рапиру! – потребовал человек с револьвером.

Руднев повиновался, не сводя глаз с бесстрастного лица, как две капли воды похожего на портрет Петра Ивановича Багратиона кисти Джорджа Доу.

– Идите к своим друзьям, – повелел двойник Багратиона на абсолютно чистом русском языке.

Дмитрий Николаевич мотнул головой.

– Не могу. Там мертвец, а у меня некрофобия.

На лице адъютанта немецкого дипломата мелькнуло недоумение.

– Тогда позовите их сюда, но только без глупостей.

Руднев снова отрицательно качнул головой.

По тонким губам стоящего перед ним человека неожиданно скользнуло отдалённое подобие улыбки.

– Стид Боннет рассказывал мне, что вы, сэр Галахад, чрезвычайно упрямы, – произнес он и опустил револьвер.