Прогулка по весенней непогоде не прошла для Дмитрия Николаевича даром. На утро у него начался жар и мучительный кашель. Приглашённый к Рудневу доктор диагностировал у пациента пневмонию и откровенно высказал опасения крайней серьёзностью положения.

К ночи лихорадка усилилась. Больного начали мучить боли в груди и удушье, а ещё через несколько часов Дмитрий Николаевич стал время от времени впадать в забытьё и бредить. Вскоре горячечный бред уже лишь изредка отпускал его из сумрачной мглы, наполненной мутными и зловещими образами, вырвавшимися из потаённых глубин его памяти, в которых он их когда-то схоронил, всю жизнь не позволяя себе в полной мере переживать свои страхи и горе. И чаще других видений Дмитрия Николаевича тревожила мучительная сцена его последнего разговора с Шарлоттой.

Получивший сообщение о болезни Руднева и печальных прогнозах её исхода, Анатолий Витальевич Терентьев бывал на Пречистенке по несколько раз на дню. Белецкого, не отходившего от постели Руднева, он звать не смел, и все новости вызнавал у Тимофея Кондратьевича. Всякий раз старик-дворецкий рыдал на плече коллежского советника, причитая, пенял на себя и Бога за недосмотр и просил сыщика поставить от его имени свечку во здравие обожаемого барина. Терентьев просьбой старого слуги манкировать не смел и шёл в церковь, где земно молился с исступлённостью русского человека, верующего неосознанно, но сердечно истово.

На третий день доктор велел звать к больному священника.

Присутствующий на таинстве Белецкий с ужасом вглядывался в будто бы восковое лицо с заострившимися чертами и прислушивался к хриплому прерывистому дыханию, с трудом вырывавшемуся из приоткрытого, слегка оскаленного рта с пересохшими, посиневшими губами. Он был не в силах принять того, что вот так, неотвратимо и нелепо, он теряет сейчас по сути единственного своего близкого человека, которого привык оберегать и о котором заботился всю свою жизнь. Не находя себе прощения, Белецкий казнил себя за то, что не смог отвести беду, а то и сам же её накликал.

Исповедовавший и соборовавший Дмитрия Николаевича протоиерей церкви Успения Пресвятой Богородицы на Могильцах отец Фёдор, чинный благообразный старец без малого семидесяти лет, осенил крестным знамением ставшего под благословение Белецкого, качнул седой головой и проникновенно пробасил:

– Уповай на Господа нашего Иисуса Христа, сын мой! На всё воля Божья!

В этих словах было столько мудрого смирения и столько светлой надежды, что выкованного из стали Белецкого надломило. Он заперся в своей комнате и дал волю слезам.

Господу всё-таки было угодно, чтобы Дмитрий Николаевич выжил. Что уж там ему больше помогло – елеосвящение с молитвами или проводимое врачом лечение – сказать сложно, но так или иначе на пятый день он вдруг пошёл на поправку, а ещё через несколько дней доктор рекомендовал ему короткие прогулки по саду. Благо дело, к этому моменту весна наконец бросила хандрить, заулыбалась солнышком и запенилась сиренью.

Почтенный эскулап сетовал на войну, не позволяющую ему отправить Дмитрия Николаевича для полного выздоровления в Бад-Эмс или Лезан62, и настойчиво рекомендовал своему пациенту провести пару месяцев в Ялте, где хоть и не попасть ни в один санаторий, поскольку все они приспособлены под госпиталя, всё-таки можно снять милую дачу и нанять хороших специалистов по лёгочным процедурам. Руднев куда-либо ехать отказывался, зато с небывалой для себя покорностью выполнял все предписания доктора. Врача такое ответственное поведение пациента всячески радовало, ибо он видел в нём позитивное стремление Дмитрия Николаевича к выздоровлению, а вот Белецкого смирение Руднева тревожило, поскольку он-то понимал, что эта покладистость не что иное, как проявление полного безразличия и апатии.

Был у Белецкого и ещё один повод для серьёзного беспокойства. С первого дня болезни Дмитрия Николаевича на его имя ежедневно приходили письма от мадам Атталь, и теперь на столе Белецкого лежала солидная стопка дорогих конвертов с эмблемой «Националя», подписанных изящным витиеватым почерком и слегка пахнущих лёгкими цветочными духами.

Что ему было делать с этими письмами, Белецкий решительно не знал. Слушая бормотание мечущегося в бреду друга, он смог-таки понять, что всё же стряслось тем злополучным днём, и теперь боялся, что источающие лавандовый аромат конверты таят в себя новую дозу яда, которая в прямом смысле этого слова способна убить и без того едва живого Дмитрия Николаевича. С другой стороны, он опасался, что, не получая ответа на свои письма, Шарлотта рано или поздно предпримет попытку связаться с Рудневым иным способом, которому он не факт, что сможет воспрепятствовать.

Взвесив все за и против, Белецкий, наконец, принял решение.

Сообщение о просьбе некоего господина Белецкого принять его стало для мадам Атталь неожиданностью, и, прежде чем выйти к посетителю, она несколько минут провела перед зеркалом. Француженка сменила бордового цвета платье стиля «неогрек» с рубиновым колье на строгую серую прямую юбку и белоснежную блузу с воротничком-стойкой, к которому приколола лаконичную брошь из бирюзы. Изысканную прическу, украшенную живой гвоздикой, мадам Атталь распустила и стянула свои пышные волосы в простой узел на затылке.

В таком чеховском образе француженка появилась перед Белецким и, указывая гостю на кресло, заговорила крайне любезным тоном.

– Guten Tag, Herr Beletsky. Eure Ankunft überraschend für mich. Hat herr Rudnevs Ihnen etwa einen Auftrag erteilt? (нем. Здравствуйте, господин Белецкий. Ваш визит – сюрприз для меня. У вас поручение от господина Руднева?)

Белецкий остался стоять. Лицо его было холодным и непроницаемым.

– Здравствуйте, мадам Атталь, – ответил он на безупречном французском и далее говорил лишь на нём. – Я явился по собственному почину. Господин Руднев не знает, что я здесь.

– Что ж, господин Белецкий, я слушаю вас.

Прямая, как выпускница института благородных девиц, мадам Атталь опустилась на диван и сложила руки на коленях. Она тоже перешла на французский.

Белецкий вынул из кармана пачку конвертов и протянул собеседнице.

– Во-первых, я хотел бы вернуть вам это, мадам, – сухо сказал он.

Француженка пересчитала конверты и отложила.

– Господин Руднев не стал читать моих извинений? – натянуто спросила она.

– Господин Руднев их не получил, – отрезал Белецкий.

– Вот как? То есть вы утаили от него мои письма?

– Да, мадам. Я счёл за лучшее избавить Дмитрия Николаевича от возможных потрясений.

– Считаете, что в них есть что-то опасное для него? Отчего же вы тогда сами их не прочли? Вы же его секретарь.

– Я его друг. И даже будь это иначе, я бы никогда не посмел читать чужие письма, тем более от женщины, чьё имя адресат повторял в бреду.

– В бреду? – в голосе француженки отчётливо прозвучала тревога.

– Дмитрий Николаевич был тяжко болен, – коротко пояснил Белецкий. – Но я пришёл не затем, чтобы сообщить вам об этом. Я пришёл с просьбой.

– Вот уж никогда бы не подумала, что вы, господин Белецкий, станете меня о чём-то просить, – усмехнулась мадам Атталь.

– Меня вынуждают обстоятельства, – отчеканил Белецкий и после небольшой паузы настойчиво произнёс. – Мадам, я прошу вас избавить Дмитрия Николаевича от наваждения в вашем лице. Исчезните из его жизни и дайте времени залечить нанесённую ему вами рану. Если в вас есть хоть капля человечности, не усугубляйте и без того причинённое вами зло. Найдите себе другую игрушку! Вы достаточно поглумились над честным и благородным человеком, имевшим несчастье полюбить вас. Забавы ради вы разбили ему сердце и надругались над его чувствами. Что ещё вам от него нужно? Повесьте щит с его именем в трофейном зале вашего швейцарского замка и забудьте о нём. Заклинаю вас!

Белецкий замолчал, а мадам Атталь глядела на него в упор и долго ничего не отвечала.

– Если бы я не была уверена, что вами движет преданность, – произнесла она наконец, – я бы велела своим телохранителям спустить вас с лестницы, господин Белецкий. Вы, сударь, преступили рамки дозволенного. Вы не вправе высказывать свою оценку моим поступкам, и тем более не в праве пытаться вмешиваться в наши с господином Рудневым отношения. Это касается только нас двоих!

– Мадам, я не позволю вам разрушать его жизнь, – тихо, но очень твердо сказал Белецкий.

– Вы угрожаете?

– Считайте как хотите, мадам.

Француженка резко поднялась, отошла к окну и застыла там, стоя спиной к Белецкому. Спустя пару минут она повернулась. Лицо её было до странности отрешённым.

– Ладно, господин Белецкий, – заговорила она. – Я уважу вашу просьбу. Но прежде, в свою очередь, прошу вас дать мне возможность один единственный раз переговорить с господином Рудневым. Предупреждаю, что независимо от вашего желания, я всё равно это сделаю, так что предлагаю вам не упрямствовать понапрасну, а пойти на компромисс и самому организовать нам встречу.

Белецкий колебался.

– Даю слово, что не имею намерения причинить ему боль, – заверила француженка.

Белецкий решился.

– Хорошо, мадам, – заявил он. – Но учтите, если вы после этого нарушите своё обещание, я сочту себя в праве применить против вас любые меры.

Солнечный майский полдень ласкал долгожданным теплом искрящийся молодой листвой и благоухающий сиренью Пречистенский бульвар. Соскучившиеся по хорошей погоде москвичи высыпали на прогулку. Господа сменили фетровые шляпы на соломенные канотье, дамы щеголяли кружевными зонтиками, дети играли в мяч, торговки на площади Пречистенских Ворот весело перешучивались с дворниками, одноногий солдат с трофейным аккордеоном сменил патриотический репертуар на популярные романсы.

Среди фланирующих в этот час по Пречистенскому бульвару неспешно прогуливались двое мужчин. Первый, невысокий светловолосый господин, шёл, опираясь на щегольскую трость с золотой рукоятью в виде головы английской гончей. Лицо его было осунувшимся, а под большими туманными глазами, взгляд которых был тускл и безрадостен, лежали тени. Изящный модный костюм висел на господине мешком, хотя очевидная добротность и дороговизна платья не позволяли предполагать, что оно могло быть сшито не по мерке. Время от времени человек этот останавливался и начинал надсадно кашлять, болезненно морщась и прижимая руку к груди. Тогда его спутник, по виду немец, худой и высокий, заботливо брал своего подопечного под руку и с тревогой заглядывал в бледное до прозрачности лицо.

После очередной такой остановки Белецкий неожиданно заявил.

– Дмитрий Николаевич, я забыл взять зонт. Позвольте, я вернусь за ним.

Руднев удивленно глянул на небо, где не было видно ни единого облачка, но тут же утратил интерес к странному намерению друга.

– Делай, как считаешь нужным, Белецкий, – ответил он. – Я подожду тебя и заодно немного отдохну.

Белецкий заботливо усадил Дмитрия Николаевича на ближайшую скамью и поспешил в сторону дома.

Оставшийся в одиночестве Руднев сидел неподвижно, опершись двумя руками о трость и глядя перед собой рассеянным отрешённым взглядом. Он был настолько погружен в свои мысли, что не замечал ничего вокруг, не видел он и приближающуюся к нему по бульвару изящную грациозную женщину в элегантно сдержанном небесно-голубом бархатном костюме и украшенной голубыми фиалками шляпе с большими полями и густой вуалью. В руках она держала кожаный бювар с золотой застёжкой. Лишь когда женщина эта села рядом с ним на скамейку, он отвлёкся от своих дум и взглянул на неё.

– Шарли! – прошептал он, вскочил, но тут же без сил опустился обратно. – Боже мой, Шарли!.. Я снова брежу?

Шарлотта коснулась рукой его впалой щеки.

– Господи, Дмитрий! Ты ужасно выглядишь! – проговорила она дрогнувшим голосом. – В могилу пригоже ложатся!

– Краше в гроб кладут, – машинально поправил он и зажмурился.

– Дмитрий! – испугано воскликнула она, схватив его за руку. – Тебе плохо?!

Он открыл глаза и посмотрел на неё взглядом, преисполненным неизъяснимой боли и бесконечной тоски.

– Зачем вы пришли, сударыня? – заговорил он по-французски. – Вы же понимаете, что видеть вас для меня непереносимая мука. Что я вам сделал, что вы так жестоки со мной? Уходите, Шарли! Умоляю! Дайте мне если не забыть, то хотя бы смириться!

Шарлотта замотала головой, по щекам её покатились слёзы.

– Прости меня, Дмитрий! – прошептала она.

Потрясённый её слезами, он отшатнулся.

– Пощади меня, Шарли! Я не вынесу этого!

Она снова замотала головой и закусила платок, подавив рыдание.

– Я сейчас уйду, Дмитрий, но прежде выслушай меня и пообещай, что сделаешь то, о чём я тебя попрошу… – он хотел что-то ответить, но она приложила руку к его губам и торопливо продолжила. – Не перебивай!.. Ты замечательный человек, Дмитрий! Самый замечательный в моей жизни! В моей проклятой жизни! Если бы всё было иначе! Если бы не эта война! Тогда бы у нашей сказки был счастливый конец! Благородный рыцарь увез бы прекрасную принцессу в свой замок и жили бы они там долго и счастливо! Но война – злая колдунья, Дмитрий! Она превратила принцессу в безжалостное чудовище, от которого рыцарю нужно бежать без оглядки…

Она опять закусила платок.

– Я не понимаю тебя, Шарли! – ошеломлённо проговорил он, воспользовавшись паузой. – О чём ты таком говоришь?!

– Я шпионка, Дмитрий, – ответила она, отводя глаза. – Я агент французской разведки. Впрочем, это только так говорится, что французской. На самом деле я работаю на того, кто платит. Меня отправили в Россию, чтобы я добыла документы об эвакуации ваших заводов в центральные губернии. Франция, конечно, ваш союзник, но если вы не сможете выпускать самолёты и танки, вам придётся покупать их у Франции, и кое-кто на этом деле хорошо пропарит руки…

– Нагреет…

– …В общем, получит огромный куш и щедро поделится с республикой. Поэтому я должна была добыть документы и обеспечить их открытую утечку германской резидентуре. Тогда бы вам пришлось разрабатывать план заново, и скорее всего, когда бы он был готов, переносить было бы уже нечего. Я знала, что документами интересуются и другие разведки, и смогла выйти на Уварова, который был посредником между предателем в Канцелярии ЕИВ и неизвестным мне резидентом. Предатель в канцелярии тоже был мне неизвестен. Я лишь знала его кличку – Мизинец. Я почти взяла Уварова в оборот и добралась через него до документов, но тут в дело вмешался твой друг le prince Paul. Он тоже следил за Уваровым, пытаясь разоблачить связанного с ним резидента, а заодно присматривал и за мной. Мой род занятий был ему давно и хорошо известен…

– Ты убила Вяземского? – вопрос Руднева прозвучал как удар хлыста.

– Нет! Клянусь тебе, Дмитрий, нет! Но, не скрою, его смерть была мне на руку. Мало того, что он перестал мне мешать, появился ещё и ты и начал своё расследование. Я поняла, что, если подсунуть тебе Уварова, ты поможешь мне поймать его между стен…

– Загнать в угол…

– Да!.. Я подкинула тебя несколько подсказок. Намекнула на овечью шкуру. Рассказала о реально подслушанном разговоре Уварова по телефону, написала и передала записку в портсигаре, который le prince Paul действительно как-то раз забыл у меня. Я не знаю, что значили те цифры, но я видела, что Уваров нацарапал их на кадушке, а потом ругался с Граббе, и поняла, что они имеют отношение к плану эвакуации заводов. Потом я выкрала и отдала тебе документы из сейфа Théodore. Я не ошиблась в тебе, Дмитрий! Ты полностью раскрыл Уварова, да ещё и привлёк меня к его разоблачению. Окончание истории ты почти знаешь. Мне остается лишь признаться, что я оказалась ловчее вашей полиции. Мои люди следили за Уваровым с того момента, как он вылез в окно клозета, а когда он принес документы из ателье месье Соломона и спрятал их под тюфяком своей шлюхи, они без лишнего шума похитили их. Вот эти бумаги, Дмитрий! – Шарлотта положила Рудневу на колене принесённый ею бювар. – Забирай!

Дмитрий Николаевич посмотрел на бювар так, будто это была бомба.

– Господи, Шарли! – простонал он, закрывая лицо рукой. – Что же ты наделала?!

– Я полюбила тебя, Дмитрий! – прошептала женщина. – А когда поняла, что и ты любишь меня, испугалась. Испугалась за тебя! И потому сделала так, чтобы ты возненавидел меня! Но ты, дурачок, вместо этого чуть не умер! – она снова коснулась его бледной щеки. – Пообещай, что забудешь меня, Дмитрий! Навсегда забудешь!

– Нет! Нет, Шарли! – он перехватил её руку и стал покрывать поцелуями. – Нет! Всё будет не так! Французская шпионка перестанет существовать, а вместо неё появится русская барыня! Мы уедем в какое-нибудь из моих имений! Куда-нибудь в самую богом забытую глушь! А там и вправду всё забудем! Но только вместе!

Шарлотта покачала головой и горько усмехнулась.

– Так не бывает, Дмитрий! Моё прошлое не отпустит меня. Моё ремесло не перчатки, которые можно выбросить и забыть! Мои шефы никогда не дадут мне свободы! Ты же понимаешь! Я слишком много знаю, чтобы мне дали уйти… Прощай, Дмитрий!

Шарлотта резко поднялась и, придерживая юбку и шляпку, побежала прочь по бульвару. Прохожие в изумлении смотрели ей вслед.

Руднев кинулся за ней, но на втором шаге задохнулся. Голова у него закружилась так, что он наверняка бы упал, не успей его поддержать подоспевший Белецкий.

– Что?! Что она вам сказала?!

– Она сказала, что она шпионка и что она любит меня!