Когда Руднев проснулся, Шарлотты рядом с ним не было, а часы показывали начало десятого.
Досадуя на себя за непростительно долгий сон, а ещё больше на Белецкого, который против обыкновения не соизволил разбудить его спозаранку, чтобы погнать упражняться в единоборстве или фехтовании, Дмитрий Николаевич вызвал Никифора, и тот доложил, что мадама изволили подняться в семь часов и тут же уехали, что Белецкий как всегда бодрствует с пяти утра и чем-то там невероятно занят по бухгалтерским делам, и что завтрак может быть подан, как только будет угодно барину. Барину, трапезничавшему последний раз в середине прошлого дня, угодно было завтрак не откладывать, и через полчаса он уже сидел за столом вместе с мрачным и молчаливым управляющим, который толком не притронулся ни к одному блюду.
Дмитрий Николаевич искоса поглядывал на Белецкого и несколько раз попытался завести разговор, но получал лишь скупые односложные ответы. Наконец, ему надоел безмолвный демарш друга. Он отложил приборы и спросил:
– Белецкий, почему ты не ешь? Тебе нездоровится?
– Я здоров, – хмуро отозвался Белецкий, не отрывая глаз от чашки, в которой уже минут пять размешивал сахар.
– Стало быть, обиду на меня держишь? – не унимался Руднев.
Белецкий глянул на Дмитрия Николаевича исподлобья и буркнул:
– С чего бы?
– С того, что вчера вечером разговор у нас вышел занозистый. Извини, что я сорвался и дверью хлопнул. Негоже мне было так себя вести!
– Вы в своём доме, Дмитрий Николаевич, и вправе двери хоть с петель сносить, – снова отвернувшись, глухо ответил управляющий.
– Белецкий, я ведь не отстану! – упрямо заявил Руднев. – Изволь объяснить, что происходит? Не томи, говори уже!
– А что мне вам говорить, коли вы слушать не станете! – взорвался Белецкий. – Blödes Gespräch! (здесь нем. Воздух сотрясать!)
– А ты попробуй, – предложил Руднев, догадываясь уже, о чём предстоит разговор. – Я к твоим нравоучениям привычный!
Белецкий откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.
– Что ж, извольте! Sie zwingen! (здесь нем. Сами напросились!) – резко заявил он. – Я считаю, что ваши отношения с мадам Атталь ollkommen inakzeptabel! (нем. Абсолютно недопустимы!)
– Вот как? От чего же такая резкость суждений?
– Sie werden hier blinde Begierde! (нем. Вы поддаётесь слепой страсти!) И она утянет вас в омут!
– Белецкий, а если я скажу тебе, что это не страсть, не прихоть, не увлечение? Если скажу, что люблю эту женщину? Люблю, понимаешь?!
– Ещё не легче!
– Да, Белецкий! Я люблю её! Я хочу дать ей своё имя! Хочу, чтобы она родила мне детей!
– Mein Gott! (нем. Бог мой!) Дмитрий Николаевич! Hört auf, besinnt euch! (нем. Опомнитесь! Придите в себя!)
– Почему это я должен опомниться?! Что ты видишь предосудительного в моём желании жениться на любимой женщине?!
– Ваше желание вполне благородно! Но вы не можете на ней жениться! Es ist unmöglich! (нем. Это невозможно!)
– Почему?!
– Потому что она вовсе не та благородная дама, за которую себя выдаёт!
– Белецкий, тебя беспокоит, что наш брак будем мезальянсом? За честь мою фамильную переживаешь? Так знай, мне всё равно, кто она и откуда родом! Её прошлое не имеет для меня никакого значения!
– Ваша фамильная часть, Дмитрий Николаевич, – ваше личное дело! Я не вправе судить об этом и тем более высказываться! И я говорю вам не о прошлом мадам Атталь! Ich spreche von der Gegenwart! Sie ist eine Betrügerin! (нем. Я говорю о настоящем! Она мошенница!) Авантюристка, шагающая по головам!..
– Белецкий, не смей! – оборвал друга Руднев.
– Нет уж, Дмитрий Николаевич, я скажу! Вы сами хотели от меня откровенности! Мадам Атталь использует вас! Она задурила вам голову и полностью подчинила вас своей воле! Вам изменяет не только здравый смыл, но и глаза! Она погубит вас!
– Прекрати, говорю! Поссоримся!
Белецкий вскочил из-за стола и отшвырнул салфетку.
– Letztes Wort! (нем. Последнее скажу!) Со своей жизнью, Дмитрий Николаевич, вы вольны делать всё, что вам вздумается! Но я не позволю вам ставить на кон расследование, которое изволил поручить нам сам государь, и которое, смею напомнить, вы начали после убийства вашего друга. Ich habe allen Grund zu misstrauen (нем. У меня есть все основания подозревать), что мадам Атталь может иметь в этой истории свой, отнюдь не благородный интерес. И если вы к этому слепы, я глаза закрывать не стану! И действовать буду соответствующе!
Белецкий коротко поклонился Рудневу и стремительным шагом вышел из столовой, оставив Дмитрия Николаевича в одиночестве злиться на друга за его непримиримую позицию и жестокие слова, а ещё больше на себя за неспособность найти достойный ответ и защитить Шарлотту и свои чувства к ней от безжалостных нападок.
Спустя полчаса на Пречистенку с новостями явился Анатолий Витальевич, и на этот раз их оказалось немало.
Для начала он рассказал, что помощник начальника Бутырской тюрьмы Фролов ненадолго пришёл в сознание и попросил принести ему бумагу и карандаш. Врач решил, что Алексей Степанович желает дать письменные показания о случившемся, но тот написал всего лишь три слова.
– Вот, господа, извольте видеть.
И Терентьев продемонстрировал друзьям записку, нацарапанную неровным рваным почерком: «Вервольф крещёный Терентьеву».
– Что он этим хотел сказать, не знаю, – потирая подбородок, произнёс коллежский советник. – Врачи говорят, что это и вовсе может быть проявлением помешательства. Надеюсь, они ошибаются, и позже всё выяснится. Пока одно ясно, опять у нас в деле след ликантропа.
Что касалось исчезнувших профессора и полковника, то первого обнаружить пока не удавалось, невзирая на все старания наружной полиции и сыскной агентуры, а вот интендант проявился уже к утру.
Информаторша – девица из борделя на Петровском бульваре – сообщила, что Уваров, являющийся завсегдатаем сего заведения, вломился туда среди ночи, но вкушать греховных развлечений не пожелал, а с мольбами и бранью прорвался к самой бандерше, достославной Эмилии Треф, у которой и пробыл до утра. Наблюдательная и жадная до казённых премиальных блудница тут же смекнула, что дело, видать, нечисто, и, отлучившись на пару минут, добежала с записочкой до дежурившего на углу городового. Служивый, привычный к гражданской ответственности шалав в плане доносительства, незамедлительно передал реляцию в сыскное.
Приставленные к лупанарию филёры срисовали Фёдора Борисыча после заутрени. Одетый в занюханное штатское, очевидно с чужого плеча, кое было значительно уже полковничьего, со сбритыми усами и в кудлатом театральном парике, интендант, беспрерывно озираясь, дошёл до аптеки на углу Сергиевского переулка. Там он испросил разрешения воспользоваться телефоном, кратко, но темпераментно с кем-то приговорил и поспешил обратно в заведение мадам Треф, откуда более носа не показывал. Подслушать разговор полковника не получилось, но благодаря оперативным действиям на телефонной станции удалось выяснить, что звонил ряженый интендант в ателье мужского платья Соломона Хейфеца. Филёры сунули служившему при ателье мальчишке-посыльному фотокарточки Уварова и Миндинхова, и тот признал в них постоянных клиентов. В общем, были все основания предполагать, что и впрямь, по выражению мадам Атталь, интендант заглотнул наживку, и теперь оставалось только осторожно следить за ним и его подельником и надеяться, что эта слежка позволит выйти на других покупателей канцелярских тайн.
Следующая новость касалась гимназиста Алёши Жарковского. Его брат рассказал, что последние несколько недель стал замечать за младшеньким разные странности. Алёшенька сделался замкнут и неразговорчив, иной раз пропадал где-то по полдня и отказывался говорить где. Однажды старший брат застал его ночью сжигающим в печке какие-то бумаги. Брат потребовал объяснений, но Алёша только наговорил ему грубостей. Особенно же встревожился отставной корнет, когда обнаружил выкинутую в мусор тряпку, пропитанную оружейным маслом. Заводить разговор с младшим он не решился, но на всякий случай отдал свой наган и патроны к нему на сохранение приятелю.
– Жарковский-старший всерьёз опасается, что брат мог примкнуть к какой-нибудь революционной ячейке, – рассказывал Терентьев. – Сейчас каждый второй гимназист этими глупостями увлекается. Начальник гимназии мне, конечно, на образах клялся, что, де, в его заведении этакой заразы в помине нет, но ведь почтенный человек и ошибаться может. В общем, обратился я за помощью к хорошим людям в жандармском. Глядишь, и выяснится что.
Доктор Петуш извлёк из тела гимназиста пулю, которая действительно оказалась револьверной в четыре с половиной линии. Таким образом гипотеза о третьем стрелке полностью подтвердилась. Но вопрос о личности, сделавшей роковой выстрел, оставался открытым. Никто из свидетелей таинственного стрелка не приметил. Хозяина пальто тоже не нашлось.
– Остаётся предполагать, что тот, кто позабыл пальто, проник в читальный зал, а после покинул его через какой-то тайный ход, – рассуждал коллежский советник. – Возможно, и профессор им же воспользовался. Однако надежды найти его нет никакой. Разумовский клуб, что твой Зимний Дворец, шарить там полиции не дозволят.
– Если бы удалось раздобыть план-схему дворца, я мог бы попробовать вычислить по ней скрытые помещения, – предложил Руднев и покосился на Белецкого, безмолвно и неподвижно подпиравшего подоконник. – Белецкий вчера рассказал мне, что ему показалось, будто в руках мадам Атталь был «Бульдог». Я, правда, ничего такого не видел, и считаю, что он ошибается, тем более что на платье Шарлотты не оказалось следов пороха или масла, но всё же… Вы уверены, Анатолий Витальевич, что читальный зал был хорошо обыскан? Вдруг где-нибудь под шкафом мы с вами револьвер пропустили?
Терентьев задумался и уверено ответил.
– Не может такого быть. Там три раза каждый угол проверили, в том числе и мы с вами, Дмитрий Николаевич. Если только француженка припрятала револьвер, покуда из зала на выход шла?
Белецкий сменил позу и сухо заявил.
– Я сам об этом уже думал. В клубе я глаз с мадам не спускал, но теоретически она вполне могла сунуть куда-нибудь револьвер, пока я подавал ей пальто, или незаметно выкинуть его из коляски…
От внимательного взгляда Анатолия Витальевича не ускользнули ни слишком уж хмурый вид Белецкого, ни едва сдерживаемое раздражение Руднева. Сыщик уловил напряжение ещё когда только вошёл в гостиную, но спрашивать о том, какая кошка пробежала меж его друзьями, из деликатности не стал. Теперь же он не сомневался, что кошка та была не иначе как французской породы, и потому счёл за лучшее тему с фантомным револьвером пока не развивать.
– Алвис Екабсович велел вам, господа, взглянуть на эти фотографии, – поспешно перевёл разговор коллежский советник и выложил на стол несколько фотокарточек с Ютенштайновским кольцом и фотокопию изображения артефакта в книге. – Наш эксперт обратил внимание на одну деталь. Может, она, конечно, и не существенна, но всё же.
Дмитрий Николаевич и присоединившийся к нему Белецкий, вооружившись лупой, принялись разглядывать карточки.
Найденное кольцо полностью соответствовало изображению, за исключением надписи внутри ободка. Помимо слова «Werwolf», на нём были выгравированы цифры «12» и две латинские буквы «RP».
– Что это? – задумчиво проговорил Руднев. – Аббревиатура? Инициалы?
– В контексте аптекаря я бы высказал другое предположение, – отозвался Белецкий. – Может быть, это латинское Recipe? (лат. Возьми) В рецептах это слово сокращают до двух букв «Rp». А вот что обозначают цифры, не знаю. В среднее века были разные виды тайнописи, где буквы заменялись римскими и арабскими цифрами, но я в этом не силён. Нужен специалист…
Договорить Белецкий не успел. Его прервало появлении слуги, принесшего Рудневу конверт и пояснившего, что доставлен он было только что частным посыльным с указанием немедленно передать господину Рудневу лично в руки.
Дмитрий Николаевич распечатал послание, прочёл, и по лицу его пробежала улыбка.
– Про специалиста это ты, Белецкий, верно говоришь, – рассеяно произнёс он и сунул письмо в карман. – Тебе стоит наведаться с этими фотографиями к старику Вершинину. Задачка как раз по части нашего магистра эзотерических искусств.
– А вы сами не хотели бы с Ираклием Семёновичем переговорить? – натянуто спросил Белецкий.
– Хотел бы, да не могу, – покачал головой Руднев. – Мадам Атталь сообщила, что может выделить время для очередного сеанса и приедет в течение часа.
Белецкий уж было открыл рот, собираясь сказать в ответ что-то резкое, но тут вмешался Терентьев.
– Белецкий, друг мой! Собирайтесь! – сказал он, поднявшись и подпихивая Белецкого к выходу. – Я довезу вас до вашего букиниста. Мне как раз по пути. Только поторопитесь, сделайте милость! Я спешу…
Белецкий одарил Руднева сердитым взглядом и, так ничего и не сказав, ушёл с Анатолием Витальевичем, а Дмитрий Николаевич с волнением и нетерпением стал ожидать Шарлотту.
Утренняя стычка с Белецким заставила его наконец определиться в своих чувствах и намерениях. И движимый этой определённостью, такой внезапной, волнующей и одновременно с тем пугающей, он намеревался поговорить с Шарлоттой немедленно, не откладывая объяснений ни на один день, ни на одну минуту. Он даже попробовал придумать слова, которые скажет ей, но в голову лезли какие-то нелепые банальности. С отчаянностью человека, собирающегося прыгнуть в ледяную воду, он решил, будь что будет, и просто ждал прихода Шарли, отмеряя время по гулким ударам сердца.
Наконец, окутанная лиловыми шелками и утопающая в шифоновом облаке нежно-фиалкового оттенка, мадам Атталь появилась на пороге его гостиной.
– Я думала, на этот раз ты всё-таки станешь меня рисовать, Дмитрий, – заявила она, глядя на Руднева лукаво и немного удивлённо.
– Нет, Шарли, подожди… Присядь… Я должен тебе кое-что сказать… – возбуждённо заговорил он, взял француженку за обе руки и усадил её в кресло.
Она послушно села и приняла вид девчонки-непоседы в ожидании театрального представления.
– Ты меня заинтриговал! Что же такое ты хочешь мне сказать?
– Подожди, Шарли! – взмолился он. – Прошу тебя, не сбивай меня… Я… Я сам собьюсь…
Шарлотта склонила голову на бок, и лицо её посерьёзнело.
Дмитрий Николаевич молчал, не зная, как преодолеть сковавшие его язык робость и смущение.
– Может, отложим разговор на потом? – предложила француженка, испытующе глядя ему в глаза. – Как вы, русские, говорите? Слово нельзя поймать, как птицу…
– Нет, я должен сказать это сейчас! Вернее, спросить… Шарли… – он глотнул воздуха и выпалил скороговоркой. – Шарли, ты станешь моей женой?
Она молчала, рассматривая Руднева с каким-то необъяснимым выражением во взгляде. Казалось, что она видит Дмитрия Николаевича впервые. Но он странности её взгляда не замечал. Опустившись перед Шарлоттой на одно колено, он торопливо и пылко заговорил, опасаясь, что, если сбавит темп речи или запнётся, уже не сможет найти в себе храбрости, чтобы продолжить.
– Шарли, я прошу тебя оказать мне честь и стать моей женой. Я люблю тебя, Шарли. Я хочу прожить с тобой жизнь. Хочу каждое утро просыпаться и видеть твою улыбку, слышать твой голос, твой смех. Я хочу, чтобы ты стала моей, а я твоим по всем земным и божьим законам…
Дмитрий Николаевич замолчал, чтобы перевести дыхание. Губы Шарлотты дрогнули.
– Ты что, Дмитрий, делаешь мне предложение?
– Да!
– Ты хочешь, чтобы я стала мадам Рудневой?
– Ты станешь графиней Рудневой-Салтыковой-Головкиной. Моя мать была последней в роду, поэтому с императорского разрешения после моей женитьбы я получу графское достоинство и фамилию деда. Тебя станут называть: «Ваше сиятельство»!
Она хотела что-то сказать, но он не дал ей заговорить. Накрыв руку Шарлотты своей, он продолжил, не имея уже возможности остановиться, словно ребёнок, сбегающий вниз по крутой горке и обмирающий одновременно от восторга и испуга.
– Я всё понимаю, Шарли! Нам не так просто вступить в брак. Но я решу все вопросы! Я подпишу брачный контракт, по которому твоя французская и швейцарская собственность останется при тебе. Я откажусь от права её наследования в пользу наших детей. Что касается твоих предыдущих браков и твоего католического вероисповедания, то я испрошу разрешение на венчание. Тебе лишь нужно будет принять согласие на веротерпимость и воспитание наших детей в православной вере. А если хочешь, ты тоже можешь принять православие…
– Подожди, Дмитрий! – перебила его Шарлотта. – Подожди!
Она высвободила руку, взяла его голову в свои ладони, заглянула в глаза, а после пощупала ему лоб.
– Жара у тебя нет, – констатировала она. – Значит, это такая русская шутка?
Рудневу показалось, что его окатили холодной водой. Вся кровь у него отхлынула к сердцу, едва не разорвав его, а после кинулась в голову и жарко застучала в висках.
– Я говорю серьёзно, Шарли, – хрипло прошептал он.
Француженка еще несколько секунд разглядывала его с откровенным изумлением, потом откинулась на спинку кресла и рассмеялась.
Руднев поднялся с колена и застыл, не в силах ни шевельнуться, ни вздохнуть. Его потрясение вызвало новый взрыв смеха.
– Господи, Дмитрий! Какой же ты дурак! Графский титул! Брачный контракт! Венчание! Дети! Ты правда думаешь, что всё это мне нужно?!
Никогда в жизни Дмитрий Николаевич не испытывал такого унижения и такого крушения надежд. Ему казалось, что у его ног разверзлась бездна, и весь мир с грохотом летит в преисподнюю. Но за этим адовым рокотом он продолжал слышать издевательские насмешки.
– Ты, конечно, мне нравишься, Дмитрий! С тобой не скучно! Ты отличный любовник! Но всё это не повод донимать меня такими нелепыми предложениями! Это глупо даже для анекдота!
Француженка поднялась и направилась прочь из гостиной. Уже в дверях она небрежно бросила.
– Если бы я знала, что вместо рисования ты устроишь клоунаду, не стала бы отменять визит к модистке.
В прихожей мадам Атталь столкнулась с только что вошедшим и стряхивающим зонт Белецким.
– А, господин Блондель61! – язвительно приветствовала управляющего француженка. – Вы очень вовремя! Думаю, вам стоит поскорее пройти к вашему сюзерену. Он в гостиной.
Отшатнувшись от мадам Атталь, как от змеи, Белецкий ринулся мимо неё. Он не имел склонности к болезненным фантазиям, но в этот момент ему живо представилось, что в гостиной он обнаружит хладный труп Дмитрия Николаевича с вонзённым в сердце кинжалом.
Трупом Руднев не был, но и на живого тянул с трудом. Помертвелый, с искажённым как от нестерпимой боли лицом, с мутными глазами, он по-прежнему стоял соляным столбом посреди комнаты и не замечал появления друга.
– Дмитрий Николаевич! – тихо позвал Белецкий, не решаясь на более энергичную демонстрацию своего присутствия. – Дмитрий Николаевич!
Руднев вздрогнул. Руки его сжались в кулаки.
– Не смей за мной идти… – деревянным голосом приказал он и на негнущихся ногах вышел из гостиной.
Через минуту Белецкий услышал, как хлопнула парадная дверь.
Когда день начал клониться к вечеру, а Руднев всё никак не появлялся, Белецкий не на шутку обеспокоился и отправился искать друга среди дождя и ветра, в который тот сбежал без плаща, без шляпы и без зонта. Белецкий обошел все любимые места прогулок Дмитрия Николаевича, в Большом Васильевском зашёл в храм Успения Пресвятой Богородицы, который Руднев иной раз посещал, опросил окрестных извозчиков. Но поиски оказались тщетны, и терзаемый тревогой Белецкий вернулся домой.
Он подумывал телефонировать Анатолию Витальевичу и просить помощи, но его останавливало то, что ему придётся без дозволения друга рассказать подоплёку происшедшего, которую он и сам толком не знал, но отлично понимал, что та имеет глубоко личную и крайне болезненную суть. Наконец часы пробили десять раз, и Белецкий не выдержал. Он уже крутанул ручку аппарата, но тут его чуткий слух уловил на лестнице звук знакомых шагов. Мысленно возблагодарив бога, Белецкий метнулся из кабинета.
Он не ошибся, по парадной лестнице поднимался промокший до нитки Дмитрий Николаевич. Оставляя влажные следы на ковре, Руднев наконец поравнялся с Белецким.
– Jesses! Wo waren Sie?! (нем. Господи! Где вы были?!) – воскликнул тот, не столько желая знать, где и впрямь провёл всё это время Дмитрий Николаевич, сколько просто имея потребность дать выход пережитому беспокойству.
– Гулял, – бесцветно ответил Руднев и, не останавливаясь, прошёл к себе.