– Я уговорил Шарлотту поехать к нам на Пречистенку. Под твоей охраной ей будет там безопаснее, чем в «Национале»… Когда доедете, сообщи мне сюда и вели позвать для Шарли доктора, – торопливо наставлял Белецкого Дмитрий Николаевич.

Белецкий смотрел хмуро, но возражать взнервлённому Рудневу не смел.

– Не беспокойтесь, Дмитрий Николаевич, – ровно ответил он. – Я позабочусь о мадам Атталь.

Коротко кивнув, Белецкий подошёл к француженке и учтиво подал ей руку.

Женщина неестественно прямо сидела в кресле, обхватив себя руками словно от холода и глядя прямо перед собой тусклым взглядом. Губы Шарлотты были плотно сжаты, на лбу между изящными бровями проступила глубокая складка, прическа была помята, и из неё выбивалось несколько шелковистых каштановых прядей. На столике подле кресла лежала отколотая шляпка с вуалеткой, а рядом с ней стояла рюмка с какими-то контрабандными успокоительными каплями из личных запасов Тит Титыча, к которым француженка не притронулась.

Мадам Атталь вздрогнула, поднялась и молча проследовала за Белецким, проигнорировав предложенную руку.

Руднев проводил Шарлотту тревожным взглядом и повернулся к вошедшему в этот момент в общую залу Терентьеву.

– Как сквозь землю провалился! – мрачно ответствовал тот на немой вопрос Дмитрия Николаевича. – Видать, ход какой-то скрытый знал. Наверняка тут такие есть, хотя этот ушлый жук – Тит Титыч – и божится, что ничего такого в вашем благородном заведении нет и быть не может.

Коллежский советник говорил о профессоре Шлау, исчезнувшем неизвестно куда после трагического происшествия в читальном зале.

Когда опамятовший после двух выстрелов Руднев поднял голову и убедился, что Шарлотта цела и невредима, взору его предстала следующая картина: молодые спорщики с расширенными от ужаса глазами выглядывали из-за поваленных стопок книг, два пожилых чиновника сжались в своих креслах и что-то невнятно лопотали, Уваров продолжал лежать ничком и, подскуливая, сквернословил, фон Клебек, стоя на четвереньках, с ошалелым видом высовывался из-за ближайшего книжного шкафа. Единственным, кто выглядел собранным и хладнокровным, был профессор Шлау, опустившийся на одно колено и державший в вытянутой вперед руке карманный браунинг. Он бесстрастно смотрел на неподвижно лежащего юношу и Белецкого, тщетно пытающегося нащупать на шее молодого человека пульс.

Белецкий встретился с Дмитрием Николаевичем взглядом, покачал головой и накинул на лицо стрелка угол театрального плаща.

Тут в читальный зал ринулись другие гости и прислуга. Поднялась суматоха. Через пять минут в клубе уже было с десяток полицейских – наружных и сыскных – во главе с Терентьевым. Тогда-то и выяснилось исчезновение Романа Арнольдовича, произошедшее совершенно незаметно для всех.

– Свидетелей переписали и отпустили, – продолжил докладывать Терентьев. – Всех, кроме интенданта. Этот под надзором…

– Стрелка опознали? – спросил Руднев.

Лицо Анатолия Витальевича потемнело, по щеке пробежала судорога.

– Опознали… У него бирка с именем к мундиру приторочена… Алексей Жарковский… Пятнадцати лет от роду… Удалось телефонировать директору гимназии, тот признал по приметам… Мальчишка совсем!.. Отец его, штабс-ротмистр, погиб еще в августе четырнадцатого под Танненбергом56. А старший брат, корнет, два месяца назад калекой вернулся… Без ног… Так-то вот… Не знаю, как я его матери в глаза смотреть буду…

Сыщик налил себе сотерна из недопитой Рудневым и Белецким бутылки, отхлебнул и поморщился неуместной праздничной сладости элитарного напитка.

– Чаем в вашем симпосии разжиться можно? – брюзгливо спросил он.

Дмитрий Николаевич дёрнул сонетку и повелел явившемуся перепуганному лакею принести коллежскому советнику чаю, а себе кофе.

– Как мальчишка умудрился в Разумовский дворец пробраться? – задал вопрос Руднев.

– Просто и дерзко, – откликнулся Терентьев, делая жадный глоток из высокого стакана в изысканном серебряном подстаканнике. – В здешнюю ресторацию ежедневно свежие продукты возят. Малец, видать, подсторожил и спрятался в корзине со всякими там иноземными яблоками-апельсинами. Одна из таких корзин в кладовке полупустой обнаружилась, а рядом фрукты потоптанные. Как уж он там через клуб прошёл, и никто его не остановил, бог знает! Видать шёл спокойно, внимание к себе и не привлёк. А может, из-за плаща его за артиста приглашённого приняли. Впрочем, это не так важно. Есть другой вопрос, куда более интересный.

С этими словами Анатолий Витальевич вынул из кармана и высыпал на стол пригоршню патронов. Руднев, уже догадавшись, что с этими патронами не так, взял один и внимательно рассмотрел.

– Пуля серебряная, – констатировал он. – Выходит, мальчик всерьёз думал, что оборотня убивать идёт.

– Юнцам иной раз и не такие утопии в голову приходят, – заметил сыщик. – Меня больше удивляет напрашивающаяся связь между пятнадцатилетним гимназистом Алёшей Жарковским и отставными пластунами. Что у них кроме серебряных пуль общее может быть? И кого мальчонка оборотнем считал?

Дмитрий Николаевич покачал головой.

– Я не понял, в кого именно он стрелял. Белецкий тоже. Но целился стрелок точно в нашу сторону, стало быть, кандидатов немного.

– А что француженка говорит? – осторожно спросил Терентьев. – Ведь первый раз пули эти чёртовы у налётчиков в её номере обнаружились.

– Шарлотта сказала, что понятия не имеет, в кого и почему стреляли. Она даже пожелала увидеть убитого. Говорит, что мальчик ей незнаком. Что до стрельбы в «Национале», так тут я уверен, Анатолий Витальевич, что мадам Атталь для убийц интереса не представляла. Они исключительно по душу взломщика тогда пришли. Сомнения нет! Будь иначе, они бы там и её, и меня положили.

– Ну, может быть… – неуверенно согласился коллежский советник и деловито предложил. – Пойдемте-ка, Дмитрий Николаевич, покуда Петуш мертвеца не увёз, с их высокоблагородием полковником Уваровым побеседуем. Не знаю только, будет ли с той беседы толк. Пьян интендант в стельку.

– Ну наконец-то! – развязно протянул Уваров, когда Руднев с Терентьевым вошли в отдельный кабинет, где интендант под присмотром городового томился в ожидании беседы с сыскным чином.

Фёдор Борисович выглядел уже не так жалко, как давеча на полу в читальном зале, однако в мутном, с трудом фокусируемом взгляде полковника отчётливо читались тревога и страх.

Не потрудившись застегнуть распахнутую черкеску и продолжая развалившись полулежать в кресле, интендант дыхнул на вошедших водкой и нагло потребовал.

– Вел-лите доложить Илл-лариону Иванычу57, что какие-то штафирки58 смеют меня – боевого оф-фицера – под полицейский пригляд оп-пределять…

– Да уж самому Сухомлинову59 доложили, – с насмешливой серьёзностью заверил коллежский советник.

В первый момент не уловив иронии, Уваров подтянулся, а после сообразил и нарочито громко загоготал.

Анатолий Витальевич отмахнулся от пахнувшего на него водочного амбре и строго спросил городового.

– Их высокоблагородию ещё что ли Шустовки подавали?

Ответил сам интендант.

– Доп-просишься у сатрап-пов ваших! Своё-с имеем!

Иллюстрируя эти слова, полковник вынул из кармана флягу и встряхнул. Судя по звонкому бульканью, содержимого в ней оставалось не более, чем на дне.

Фёдор Борисович принялся отвинчивать крышку, но Терентьев вырвал флягу у него из рук и отложил подальше.

– Сперва поговорим, ваше высокоблагородие, – сурово оборвал он возмущенные возгласы интенданта. – Расскажите-ка нам, господин полковник, что произошло в читальном зале.

– А что мне расс-сказывать! – окрысился Уваров. – Вон господин изограф тоже т-там присутс-ст-твовали… Али у них память со ст-траху отшибло?.. Коли так, то я, конеш-шно, могу ясность внести… Заявился, ст-тало быть, какой-то сукин сын… Соц-циалист, наверное… И давай п-палить в прилич-чных людей…

– А перед тем что было? – строго спросил коллежский советник.

Уваров резко выпрямился в кресле, и глаза его забегали.

– Свидание было! – развязно заявил он. – С дамой!

– Какого рода свидание? – продолжал наседать Анатолий Витальевич.

– А вы, господин, п-полициант, не знаете, что ли, как-кие они бывают? – расплывшись в скабрёзной ухмылке, ответил полковник и сделал неприличный жест. – Je vais la tringler! (фр., грубая форма, по смыслу: «Я собирался вступить с ней в интимную связь!»)

Рудневу отчаянно хотелось ударить полковника по наглой пьяной физиономии, но он сдержался и в свою очередь спросил.

– А что у вас, Уваров, за дела с профессором Шлау? Мне показалось, вы приятельствуете.

Взгляд интенданта снова заметался. Он икнул, попробовал дотянуться до фляги, но Терентьев бесцеремонно отбросил его руку.

– Ваше к-каккое дело? – прошипел Фёдор Борисович. – И ващ-ще… При чём тут Шлау?

Уваров с трудом выкарабкался из кресла и снова сунулся за флягой. На этот раз коллежский советник не стал ему мешать, и интендант, ловко отвернув крышку, жадно припал к горлышку.

– Видите ли, господин полковник, – пояснил Анатолий Витальевич. – Поскольку именно профессор застрелил нападавшего, я имел намерение задать ему несколько вопросов, но он не соизволил уделить мне время и, более того, исчез неизвестно куда. Мы надеялись, вы подскажете нам, где его можно найти.

Опустошённая фляга выскользнула из руки Фёдора Борисовича и брякнула о паркет. Интендант сделался бледен до синевы, несколько раз хватанул воздух перекошенным ртом, потом прижал к нему платок, стонуще замычал и кинулся вон.

– Сопроводить и глаз не спускать! – брезгливо глядя вслед ретировавшемуся по направлению к клозету полковнику, приказал городовому Терентьев, а после обратился к Рудневу. – Как думаете, Дмитрий Николаевич, их высокоблагородию от моих слов поплохело или просто с перепоя?

– По-моему, его подкосило сообщение об исчезновении Шлау, – ответил Руднев. – Похоже, Уваров его боится. Он заметно нервничал и тогда, когда Шлау заявился в читальный зал.

– И что делать будем? Оставим интенданта в покое и станем, как и планировали, следить, чтобы других подельником Мизинца вычислить? Или прижмём негодяя и заставим выложить всё, что знает о профессоре?

– План менять не станем, – решительно заявил Руднев. – Что там со Шлау, мы совершенно не понимаем, а с Уваровым и Мизинцем ниточка верная. Глядишь, одну размотаем, там вторая потянется. А будем вслепую дёргать, только обе оборвём.

Терентьев согласно кивнул.

– Хорошо. Отпускаем интенданта.

– Охрану бы ещё к нему приставить, – заметил Руднев.

– Думаете, серебряная пуля ему предназначалась? – спросил Терентьев.

Дмитрий Николаевич побарабанил пальцами по столу.

– Мальчик назвал свою мишень оборотнем. Логично было бы предположить, что это метафора, под которой имелся в виду предатель. Я склоняюсь к мысли, что мы имеем дело с какими-то подпольщиками, которые поставили себе целью уничтожение шпионов и изменников.

– При чём тут тогда шнифер Семён Битый и спекулянт Рихтер-Судейкин? Они обычные уголовники, – скептически задал вопрос Анатолий Витальевич.

– Мало ли! Вы сами говорили, нынче и уголовники по уши в политике и шпионаже завязли. Может, Битый документы секретные из сейфов воровал. А Судейкин, судя по всему, имеет отношение к заговору Вер-Вольфа. Вот им борцы с оборотнями приговор и вынесли.

Коллежский советник внезапно оживился.

– А что, Дмитрий Николаевич, если Шлау с экзорцистами этими заодно?

– С чего такая мысль? Будь оно так, зачем бы профессор гимназиста застрелил?

– Так за тем и застрелил, чтобы юнец не рассказал чего на допросе и тайны их не выдал. А потом и сам исчез!

– Сомнительно как-то, Анатолий Витальевич! – покачал головой Руднев.

Но коллежский советник вдохновлённо продолжил развивать свою версию.

– Шлау мог и убийство Судейкина по той же причине инициировать. Предположим, он внедрился в компанию Киршнера, чтобы через неё выйти на участников заговора Вер-Вольфа. Вдруг Судейкин приводит на сходку Белецкого, о котором известно, что он сыскной агент. Шлау догадывается, что Судейкин осведомитель, значит, он может выдать полиции и его, тем самым засветив деятельность мстителей.

– Белецкий в этом случае был бы для Шлау ещё более опасен! Почему же его серебряной пулей не застрелили?

– Потому что, Белецкий не предатель, то есть не оборотень. Зачем на него серебряную пулю переводить? И отравы хватит! А вот Судейкин по всем статьям – нечисть!

– Ну, а к стрельбе в «Национале» вы Шлау как притянете?

– Тут не знаю, – признался сыщик. – Может, в этом случае он и ни при чём был. Это ничему не противоречит!.. Ну согласитесь же, Дмитрий Николаевич, Шлау вполне подходит на роль подпольщика! Якшается с контрабандистами и таинственным Багратионом, который по всем статьям выходит, что немецкий шпион, записки какие-то на приеме неизвестно кому передаёт и наводит ужас на предателя-полковника… Кстати, где наш хворый интендант? Уж не помер ли?

Вопрос про интенданта отчего-то заставил Руднева заволноваться. Он вдруг понял, что всё то время, пока они ожидали возвращение Уварова, где-то подспудно его беспокоила какая-то мысль.

– Что? – напряжённо спросил Терентьев, заметив тревогу Дмитрия Николаевича.

И тут до Руднева дошло.

– Окно! – воскликнул он и сорвался с места.

Дежуривший у дверей уборной городовой немало удивился при виде начальства, бежавшего к нему по коридору.

– Где полковник? – рявкнул Анатолий Витальевич.

– Дык, они ж как в отхожее зашли, так всё ещё тама… – растерянно ответил служивый.

Руднев с Терентьевым, едва не снеся с петель дубовую дверь, ворвались в мужскую комнату и убедились, что Уварова там нет. Туалетные кабинки были пусты, а скрытое атласной гардиной окно оказалось распахнутым.

Вошедший вслед за начальством городовой обалдело осматривался по сторонам, дивясь на бархатные банкетки, зеркала в пол, мраморные умывальники со сверкающими латунным блеском кранами и столик из красного дерева, на котором были выставлены ваза с фиалками, батарея каких-то флаконов и невероятное количество щёток и гребней всех видов и размеров, предназначавшихся для всякого фасона причесок, усов, бород и бакенбард.

– Ну, Руднев, мы с вами и молодцы! – простонал Анатолий Витальевич. – Второго упустили! – коллежский советник повернулся к городовому. – Ты что ж, дурень, за дверью-то стоял?

– Дык, ваше высокоблагородие, я ж не знал! – виновато ответил тот. – Я думал, нужник, а здеся-то что твой Елисеевский магазин…

Доктор Петуш встретил Терентьева с Рудневым в дверях читального зала и с порога задал вопрос:

– Дмитрий Николаевич, вы уверены, что профессор стрелял из браунинга? Какая это была модель?

– Я же уже говорил. Бельгийский карманный браунинг, шестизарядный, две с половиной линии60, – без колебаний ответил Руднев. – Почему вы снова спрашиваете, Алвис Екабсович?

– Потому что у меня возникли сомнения в правоте ваших слов, – отчеканил лифляндец.

– Доктор, мы оценили интригу. Переходите к сути! – раздражённо потребовал коллежский советник.

– А суть, милостивые государи, заключается в том, что мальчик не мог быть застрелен из такого пистолета, – высокомерно пояснил судебно-медицинский эксперт.

– Да объяснитесь же, Алвис Екабсович! Что мне из вас по слову клещами тянуть приходится! – рявкнул теряющий всякое терпение сыщик.

– Размер и форма раны убитого соответствуют ранению, нанесённому пулей значительно большего калибра, – невозмутимо ответил Петуш. – Я бы предположил, не менее четырех с половиной линий. Пуля застряла в теле, извлечь её прямо здесь мне не удалось, но не думаю, что я сильно ошибаюсь в оценке.

– И всё же вы ошибаетесь, доктор! – рьяно возразил Дмитрий Николаевич. – Вы пулю не видели, а я видел пистолет своими глазами!

Лифляндец отмахнулся.

– Вы ненадёжный свидетель, Дмитрий Николаевич, – заявил он, поправил очки и перешёл на менторский тон. – Мозг человека – занятная штука! Когда мы попадаем в ситуацию высокой степени риска для жизни, пугаемся за себя или других, наш разум начинает сам себя защищать от чрезмерного потрясения и просто-напросто частично перекрывает восприятие действительности. Это происходит с каждым, не зависимо от того, насколько он храбр, и насколько крепки его нервы. Такая реакция называется на английский лад – шок. (от англ. shock – потрясение, удар) Когда же человек начинает приходить в себя, наш мозг, – Алвис Екабсович постучал своим длинным тонким пальцем себе по виску, – подсовывает нам вместо отсутствующих воспоминаний фантазии. И чем развитее у человека творческое начало, тем больше подобный самообман кажется ему реальностью.

– Доктор! Нет у меня никакого шока! – взвился Руднев. – И тот факт, что Шлау палил из браунинга, – никакая не фантазия! Это вы ошибаетесь насчёт ранения!

– У вас был шок, – упрямо заявил Петуш. – И насчёт ранения я не ошибаюсь. Но в одном вы всё-таки правы, Дмитрий Николаевич, выстрел из браунинга действительно имел место.

Лифляндец подал знак следовать за собой и указал собеседникам на деревянную стеновую панель с глубокой выщерблиной.

– Вот! – лаконично произнёс он, вынул из кармана бумажный конверт и передал его Терентьеву.

В конверте оказалась пистолетная пуля калибра в две с половиной линии.

– Что же получается? – озадаченно спросил Анатолий Витальевич, перекатывая в ладони кусочек свинца. – Выходит, выстрелов было не два, а три. Дмитрий Николаевич, вам один из выстрелов слишком громким не показался? Сдвоенным?

Руднев растерянно развёл руками.

– Ничего такого мне тогда не подумалось. Но ситуация и впрямь была чрезвычайной. Может, Алвис Екабсович прав, и во всём этом сумбуре я просто не понял, что произошло?

– Я всегда прав! – самодовольно изрек доктор и продолжил уже без бравады. – То, что выстрелов было по крайней мере три, очевидно. Вопрос в том, кто был третьим стрелком и убийцей. Разумеется, есть шанс, что им был кто-то из известных нам участников или свидетелей происшествия…

– Такое маловероятно! – перебил Руднев. – Стрелка заметил бы Белецкий. Он был рядом с гимназистом и мог видеть весь читальный зал.

– Мог, – согласился Петуш. – Но не факт, что видел, хотя бы потому, что был сосредоточен на мальчике, которого пытался разоружить. Однако я соглашусь с вами, Дмитрий Николаевич, что более реалистичной видится версия, при которой третий стрелок должен был где-то скрываться и оставаться незамеченным для всех остальных. Придя к такому выводу, я осмелился приказать вашим сыскным, Анатолий Витальевич, тщательно здесь всё осмотреть. И кое-что странное они нашли.

Алвис Екабсович проводил Руднева и Терентьева в дальнюю от входа часть читального зала, где книжные шкафы стояли плотнее, и указал на примостившееся в углу кресло. Через его подлокотник было перекинуто небрежно свёрнутое мужское пальто.

– Может, кто из гостей позабыл? – предположит коллежский советник, осматривая находку.

– Вряд ли, – возразил Дмитрий Николаевич. – В клуб в верхней одежде не проходят, её в гардеробе оставляют. Да и пальто для здешних завсегдатаев слишком дешёвое и заношенное.

– Тогда, может, кого из прислуги. Опросить надобно, – высказал другое соображение Терентьев.

Он ощупал у пальто воротник и швы, осмотрел подкладку, а после запустил руку в карман и болезненно вскрикнул.

– Чёрт! Что это?!

Анатолий Витальевич вынул руку, зажимая в ней какой-то предмет, раскрыл ладонь. Она была окровавлена, а в ней лежало массивное мужское кольцо в форме оскаленной волчьей морды, чрезвычайно схожее с изображённым в книге, которую не так давно демонстрировал им доктор Петуш.

Вся краска враз сбежала с лица сыщика. Он в ужасе смотрел на пораненную руку и зловещий артефакт.

Патологоанатом опомнился первым. Неизвестно откуда взявшимся в его руке карандашом он сдёрнул кольцо и переложил его на стоящий рядом стол, а после пихнул Терентьева на пол.

– Ложитесь! И не двигайтесь! – приказ он. – Руднев, дайте ваш галстук! И саквояж мой принесите!

Покуда Дмитрий Николаевич стаскивал с себя галстук и бегал за саквояжем, Алвис Екабсович, сплёвывая, отсасывал из ранки кровь. Потом доктор разрезал сыщику рукава пиджака и рубашки и Рудневским галстуком перетянул Анатолию Витальевичу мускулистое предплечье.

– Держите его руку, чтобы не шевелил, – повелел он Дмитрию Николаевичу, а сам поднялся с пола, достал пинцет и, зажав им кольцо, принялся, близоруко щурясь, внимательно его разглядывать.

– Жало спрятано внутри пасти, – хладнокровно сообщил лифляндец. – Нужно вскрыть, чтобы попытаться установить состав яда.

Петуш порылся в саквояже и, не найдя там ничего подходящего, потребовал у Руднева его револьвер. Профессиональным движением, выдававшим умение, доктор разрядил Смит-Вессон и со всей силы стукнул рукоятью по кольцу. Раздался металлический щелчок, и волчья морда отскочила от дигеля, открыв небольшое внутренне пространство. Оно было порожним, чистым и сухим.

Алвис Екабсович шумно выдохнул и поспешил сообщить хорошую новость.

– Яда в кольце нет.

Он снял с руки коллежского советника импровизированный жгут, протёр ранку какой-то пахучей жидкостью и наклеил кусочек пластыря.

– Вам уже вовсе не обязательно лежать, Анатолий Витальевич, – хмыкнул он и на пару с Рудневым помог Терентьеву сесть.

Сыщик оставался всё таким же бледным и дышал прерывисто, будто воздух застревал у него в горле.

– Дмитрий Николаевич, добудьте для господина коллежского советника стакан воды, – распорядился Петуш.

– Лучше водки, – хрипло попросил Терентьев.

Алвис Екабсович достал из саквояжа небольшую склянку и протянул коллежскому советнику.

– Пейте, только осторожнее, это спирт, – сказал он.

Анатолий Витальевич одним глотком осушил пузырёк и наконец смог вздохнуть полной грудью.

– Мне никогда в жизни не было так страшно, как сейчас, – признался он.

Вернувшемуся домой Дмитрию Николаевичу более всего хотелось упасть в кровать и, забывшись сном, дать себе хоть немного отдыха. События последних нескольких дней – тревожные, трагические и необъяснимые – измотали его до предела, и единственным, что держало его на ногах, было волнение за Шарлотту.

Белецкий, встретивший Руднева в прихожей, скупо, но чётко доложил, что в доме и на улице всё спокойно, и что мадам Атталь отдыхает в гостевой комнате, что к ней приставлена горничная, и что от услуг доктора, равно как и от ужина, мадам наотрез отказалась.

Руднев в свою очередь кратко рассказал о произошедшем в клубе после отъезда Белецкого и о выяснившихся новых обстоятельствах.

– У вас есть предположение, кто мог быть третьим стрелком? – спросил Белецкий.

Знавший бывшего наставника всю свою сознательную жизнь и безошибочно определяющий настроение друга по едва различимым оттенкам его обычно бесстрастно-сдержанной манеры речи Руднев понял, что за этим вопросом кроется какая-то невысказанная, но сильно беспокоящая Белецкого мысль.

– А у тебя есть версия? – ответил он вопросом на вопрос. – Ты мне чего-то недоговариваешь!

Белецкий несколько секунд колебался, потом снова спросил, пытливо глядя Рудневу в глаза:

– Почему вы скрыли тот факт, что у мадам Атталь был револьвер?

– В каком смысле «скрыл»? И почему «был»? – опешил Руднев. – У Шарлотты есть «Бульдог». Она стреляла из него тогда в «Национале». Я давал на этот счёт официальные показания и…

– Будет вам, Дмитрий Николаевич! – неожиданно грубо и резко перебил Белецкий. – Вы прекрасно понимаете, о чём я говорю!

Руднев не понимал. Он растеряно глядел на Белецкого и чувствовал, что его недоумение медленно, но верно начинает перерождаться в злую досаду.

– Объясни, Белецкий! – потребовал он.

На мгновенье во взгляде Белецкого тоже мелькнуло замешательство, но тут же выражение его глаз сделалось тяжёлым и мрачным.

– Когда там, в читальном зале, мадам Атталь повернулась на мой окрик, в её руках был револьвер. Вы не могли этого не видеть, Дмитрий Николаевич!

Несколько секунд Руднев пытался унять завертевшийся в его голове ералаш.

– Белецкий, ты видел в руках Шарлотты револьвер?! – переспросил он наконец.

– Да, видел! Крупнокалиберный короткоствольный «Бульдог»! И вы тоже его видели!

– Подожди!.. И ты видел, что она стреляла?

– Я вообще не видел, кто стрелял! Я был занят мальчишкой! Однако, я уверен, она могла успеть нажать на курок, прежде чем вы повалили её на пол. И даже если она не стреляла! Всё равно! Почему вы не сказали Анатолию Витальевичу про её револьвер?!

– Потому что револьвера у Шарли не было… – тихо ответил Руднев. – Тебе показалось!

На этот раз недоумение задержалось на лице Белецкого куда как дольше, но всё же он не отступил.

– Дмитрий Николаевич, я знаю, что видел! Француженка целилась в стрелка, а вы смотрели на неё!

– Ты меня сейчас во лжи обвиняешь? – голос Руднева был тихим, но тон, которым был задан вопрос, заставил Белецкого опомниться.

– Я никогда бы не посмел, Дмитрий Николаевич, бросить вам такое обвинение! – заверил он. – Но я имею право знать, что произошло!

Вспышка обиды и гнева исчерпала в Рудневе последние душевные силы. Он понял, что не готов спорить или разбираться с ещё одной нелепой загадкой.

– Белецкий, Алвис Екабсович давеча с медицинской точки зрения объяснял, как человеку в сильном волнении разум отшибает, а потом память с ним шутки шутит, – примирительно сказал он, хлопая друга по плечу. – Я к тому, старина, что там всякому и даже тебе невесть что могло померещиться.

– Дмитрий Николаевич, мне пылкое воображение не свойственно! – продолжал настаивать на своём Белецкий.

– Я не видел, чтобы у неё был револьвер, Белецкий! Клянусь тебе! Ты ошибаешься!

Белецкий задумался, а после высказал предположение:

– Так, может, это с вами, Дмитрий Николаевич, память в прятки играет? А?

– Ты предлагаешь мне спросить Шарлотту? – без обиняков задал вопрос Руднев.

– Мне кажется это разумным, – осторожно ответил Белецкий.

Руднев кивнул, зашёл к себе, чтобы переодеться в домашнее, и направился к гостевой спальне, выделенной мадам Атталь. Однако на полпути остановился, развернулся и поспешно спустился в людскую, немало озадачив своим появлением кухарку, дворника и двух лакеев, распивавших там чаи.

– Ой, барин! – заквохтала кухарка. – Изволите чаво? А шо ж не позвонили?!

– Настасья Варфоломеевна, вопрос у меня к вам, – Руднев оборвал суетливые причитания дородной, похожей на дымковскую игрушку, женщины. – Платье нашей гостьи где?

– Так его ж Груня забрала, чтобы, стало быть, почистить и выгладить. Она сказывала, что Фридрих Карлович повелел Никифору барыне хранцузской вашу сорочку и халат шёлковый выдать… – зачастила словоохотливая кухарка.

– Мне нужно увидеть жакет и юбку мадам Атталь, – перебил Руднев.

Один из лакеев тут же кинулся позвать упомянутую Настасьей Варфоломеевной горничную. Через пару минут та явилась в людскую, имея при себе сшитый по подобию фрака дамский жакет и юбку с пажом. Женщину, очевидно, подняли с постели – на ней была лишь ночная рубашка, прикрытая сверху шалью, а волосы были наспех убраны под белую косынку.

Разложив жакет на столе, горничная принялась оправдываться.

– Барин, я почистить-то не успела. Думала, завтра утречком, покуда барыня почивать ещё будут… А ежели надо, так я прямо сейчас могу!

– Нет-нет! Всё нормально, Агриппина! Не волнуйся! – успокоил служанку Дмитрий Николаевич. -Оно и хорошо, что ты ещё не чистила.

К полному изумлению прислуги барин тщательно ощупал и осмотрел юбку, перебрав на ней все складки, зачем-то обнюхал жакет, особливо рукава, внимательно проверил подкладку, после поблагодарил горничную, пожелал всем доброй ночи и удалился.

– Белецкий, у Шарлотты не было пистолета, – объявил Дмитрий Николаевич, зайдя в комнату друга.

– Она вам так сказала? – уточнил Белецкий, не сумев скрыть от Руднева своего скептицизма.

– Я её не спрашивал, – ответил тот. – Просто осмотрел её амазонку. В ней нет никаких подходящих карманов и следов оружейного масла не видно. А самое главное, её жакет не пахнет порохом. Значит, она точно не стреляла.

Белецкий нахмурил лоб и уставился в какую-то точку на стене. Некоторое время он напряженно вспоминал, пытаясь до мелочей восстановить в памяти картину событий. Руднев терпеливо ждал.

– Стрелять, возможно, мадам и не стреляла, но револьвер могла и не из платья вынуть, – сказал он наконец.

Дмитрий Николаевич всплеснул руками.

– Довольно, Белецкий, я устал! Оставайся при своем мнении! И позволь мне остаться при своём! В конце концов, даже если у неё и был револьвер, но рокового выстрела она не делала, это не имеет никакого значения. Так что прекрати выставлять Шарлотту злодейкой!

Руднев в раздражении вышел от Белецкого, хлопнув за собой дверью. Впрочем, стоило ему подойти к комнате Шарлотты, о досаде своей он и думать позабыл.

Дмитрий Николаевич осторожно постучал и, не получив никакого ответа, аккуратно приоткрыл дверь, заглянул.

В спальне царил мягкий полумрак, согретый золотистым светом настольной лампы с матерчатым абажуром теплого медового цвета.

Шарлотта, одетая в его стеганный шёлковый халат, лежала на постели, по-детски свернувшись калачиком и натянув на себя набивное покрывало. Казалось, что она спала, но стоило Дмитрию Николаевичу тихо шагнуть в комнату, женщина резко подняла голову.

– C'est toi, Dimitri? (фр. Это ты, Дмитрий?) – устало спросила она.

– Oh, je t'ai réveillé, désolée. (фр. О, извини, я разбудил тебя.)

– Je ne dors plus. (фр. Я не спала.)

Женщина села, плотнее завернувшись в халат, и жестом пригласила Дмитрия Николаевича сесть рядом с ней на кровать. Тот деликатно присел на краешке.

– Я сделала всё, как ты просил меня, Дмитрий, – произнесла Шарлотта, переходя на свой мягкий бархатный русский. – Théodore съел удочку…

– Проглотил наживку.

– Да! Целиком проглотил, но очень сильно морщился от её вкуса. Как и следовало ожидать, он понятия не имел про украденные из его сейфа бумаги. И очень заволновался, когда я продемонстрировала ему несколько из них. Начал орать на меня и угрожать полицией. Тогда я сказала, что за разумное вознаграждение готова вернуть ему пропажу, сохранить в тайне его легкомысленное отношение к военным секретам и даже поделиться с ним кое-какими занятными бумагами из личной коллекции. Théodore отобрал несколько бумаг из предложенных, в том числе и твой реестр, и принялся торговаться. Это у него получается гораздо хуже, чем сквернословить!.. В конце концов мы… как это вы, русские, говорите?.. ударили в ладоши.

– Ударили по рукам.

– Вот-вот!.. Надеюсь, он не сорвал нашу операцию, разболтав лишнее полиции?

Руднев невесело усмехнулся.

– Уваров ничего не разболтал, но вот операция и впрямь под вопросом. Полковник сбежал.

– Как сбежал?! – воскликнула француженка. – Куда?

– Вылез в окно мужской комнаты. А вот куда, неизвестно. Ищут.

Шарлотта стукнула кулачком по кровати.

– Лучше бы я взяла дело в свои руки! – сердито заявила она. – У вас, у русских, огородная башка.

– Голова садовая.

– Да без разницы!.. Вы даже за пьяным дураком уследить не можете!

Женщина сердито скрестила руки на груди и некоторое время сверлила Руднева гневным взглядом. Потом лицо её смягчилось и стало печальным.

– А тот бедный мальчик, Дмитрий… Вы узнали, кто он и почему стрелял? – спросила она тихо.

– Он простой гимназист. Мотивы его поступка нам пока неизвестны. Возможно, он хотел кому-то отомстить за погибшего на войне отца и искалеченного брата.

Рассказывать о серебряных пулях и нечёткой, но напрашивающейся связи между стрельбой в клубе и в номере «Националя» Дмитрий Николаевич не намеревался. На его счастье, француженка не стала развивать тему, а лишь горько произнесла:

– Зачем только профессор выстрелил, когда твой Белецкий и без того бы с ним справился?

Идя к Шарлотте, Руднев решил для себя, что не станет спрашивать её про револьвер, но реплика француженки была таким удачным поводом задать вопрос, что Дмитрий Николаевич не смог противиться своему сыскному инстинкту.

– Доктор установил, что мальчишку застрелил не профессор Шлау, – сказал он с расстановкой, внимательно вглядываясь в собеседницу и стараясь считать её реакцию. – Профессор стрелял из мелкокалиберного браунинга и промахнулся, а рана была нанесена пулей крупного калибра. Был третий стрелок, которого, похоже, никто не заметил. Припомни, Шарли, ты не видела, чтобы кто-то, кроме профессора, доставал оружие? Не удивлюсь, если оно было у всех нас.

Глаза мадам Атталь недобро сузились.

– De quoi tu me suspectes? (фр. В чём ты меня подозреваешь?) – сквозь зубы спросила она.

– Je ne le pensais pas! (фр. Я ничего такого не имел в виду!) – поспешил откреститься Руднев, ему было нестерпимо стыдно за свои подозрения, которые он ещё и не посмел высказать впрямую, а пытался прояснить исподволь. – C' était juste une question. (фр. Это был просто вопрос.)

Губы француженки скривились в презрительной ухмылке.

– Tu mens très mal, Dimitri, (фр. Ты плохо умеешь врать, Дмитрий) – кинула она с пренебрежительным смешком.

А потом её сердитость как-то разом улетучилась, и Шарлотта снова сделалась печальной и усталой.

– C'était tout cela est la guerre, Dimitri. Toute cette satanée guerre… (фр. Это всё война, Дмитрий. Проклятая война…) – прошептала она и, повернувшись к Рудневу спиной, снова свернулась калачиком.

– Война пройдёт, Шарли, – мягко сказал он по-русски, погладив француженку по спине. – Всё проходит! Рано или поздно, как уж Бог решит…

– Fais-moi un câlin, (фр. Обними меня) – попросила женщина.

Дмитрий Николаевич лёг рядом с Шарлоттой, обнял её и прижал к себе.

– Всё будет хорошо, Шарли. Всё будет хорошо…

Прислушиваясь к её дыханию, он долго шептал ей слова утешения, называл ласковыми именами и незаметно для себя уснул сам.