Мадам Атталь, поджав под себя босые ноги и кутаясь в бархат, устроилась на диване в кабинете Руднева и с видом гимназистки, ожидающей похвалы за примерное поведение, воззрилась на стоявшего у стола Дмитрия Николаевича.
Белецкий, пряча глаза и опасаясь смотреть в сторону француженки, развернул перед Рудневым сафьяновую папку.
– Михаил Николаевич приложил к бумагам записку, – торопливо произнёс он, очевидно прикладывая чрезвычайные усилия, чтобы скрывать возмущение беспардонностью француженки. – В ней изложено краткое резюме документа, призванное помочь преподнести его так, чтобы… чтобы известное вам лицо оказалось максимально заинтересовано… Уверен, вы разберётесь…
Не добавив более ни слова, Белецкий направился вон из кабинета.
– Не уходите, пожалуйста, месье Белецкий! – остановила его мадам Атталь.
Белецкий замер, вопросительно взглянул на Руднева, и тот утвердительно качнул головой.
– Не вижу, чем я могу быть здесь полезен, – деревянным голосом произнёс Белецкий.
– Я уже говорила вам, что считаю две головы лучше одной, а три – лучше двух, – спокойно объяснила мадам Атталь. – Я деловой человек, господин Белецкий, и не привыкла отказываться от дополнительных умных голов только потому, что кто-то кому-то… как это вы говорите?.. словно косточка в горле.
– Кость, – уточнил Руднев.
– Словно кость в горле, – послушно поправилась француженка.
Белецкий снова обменялся взглядом с Рудневым и наконец поднял глаза на Шарлотту.
– Если вы желаете, чтобы я остался, извольте одеться, мадам, – отчеканил он.
Женщина подтянула бархат на груди и накинула свободный конец покрывала на обнажённые плечи.
– Так вполне целомудренно, – заявила она. – А к обеду я обещаю надеть платье.
– Мадам остается на обед? – вопрос Белецкого был обращён к Дмитрию Николаевичу, но ответила сама Шарлотта.
– Да, на обед я останусь. А на ужин не смогу, дела. Но когда я с ними закончу, могу приехать и остаться на завтрак.
Белецкий снова рванул к двери, но тут в ситуацию вмешался Руднев, которому и эпатаж Шарлотты, и ханжество Белецкого в равной степени казались ребячеством, на которое он более не желал тратить время.
– Белецкий, я прошу тебя остаться. А тебя, Шарлотта, прошу выслушать меня.
Француженка снова приняла вид прилежной гимназистки, а Белецкий нехотя воротился и, по своему обыкновению, примостился на подоконнике. Убедившись, что, если не мир, то хотя бы порядок восстановлен, Дмитрий Николаевич обратился к мадам Атталь.
– Шарлотта, ты рассказывала мне про полковника Уварова. Говорила, что он не чист на руку, а возможно, замешан и в более серьёзных преступлениях, и что об этом было известно князю Вяземскому.
– C'est un tueur? (фр. Он убийца?) – вскинулась Шарлотта, лицо её сделалось холодным и жестоким.
– Je ne sais qui l'a tué! (фр. Я не знаю, кто убийца!) – ответил Руднев. – Но я, думаю, что мы сможем выяснить это, вскрыв аферы интенданта. И для этого мне нужна твоя помощь.
– Мне нужно украсть у него ещё какие-нибудь документы? – с деловито-серьёзным видом спросила француженка.
– Нет, наоборот…
– Подсунуть chose de pire sur? (здесь фр. компромат)
– Нет, мы не хотим его оболгать, а хотим спровоцировать.
Дмитрий Николаевич вынул из ящика стола интендантский портфель.
– Как ты думаешь, Шарлотта, Фёдор Борисович очень удивится, если ты предложишь ему выкупить похищенные бумаги?
– Он совсем не удивится, только очень разозлится и станет ругаться как… пьяный сапожок.
– Как пьяный сапожник, мадам, – подал голос Белецкий.
– Какая разница!.. В общем, купит как миленький! Только мне это зачем? Эти бумаги не столько стоят, чтобы ради них возиться. Проще подбросить ему этот хлам.
– А если ты намекнёшь ему, что не он один бросает секретные документы где попало, так что их потом неожиданно находит французская поданная? И что, если он заплатит вдвое, к его бумагам может быть приложена бумажка из другого портфеля?
Шарлотта широко распахнула глаза и всплеснула руками, так что бархат соскользнул с её плеч.
– Вчера, Дмитрий, ты пугал меня своим суровым русским законом, а сегодня предлагаешь торговать секретными документами? – воскликнула она. – Надеюсь у тебя хорошие связи в полиции и в охранке, и мне не придется… – француженка наморщила лобик, припоминая, и выпалила скороговоркой… – Мне не придётся в цинтовке на шконке (жарг. койка) париться?
Белецкий издал невнятный каркающий звук, а у Дмитрия Николаевича отвисла челюсть.
– Кто тебя научил такому русскому языку, Шарлотта?! – выговорил он, когда к нему вернулся дар речи. – Это тюремный argot! (фр. Арго – язык деклассированных групп общества)
Мадам Атталь звонко рассмеялась и внесла ясность.
– Один из моих телохранителей русский. Беглый с каторги… Но ты мне так и не ответил, Дмитрий. Ты хочешь, чтобы я продала Théodore секретный документ?
– Не настоящий. Это будет подделка, но неотличимая от оригинала.
– И что это будет за поддельный документ? – интонации мадам Атталь сделались такими, с какими она, должно быть, обсуждала заключение нового контракта. – Ты же понимаешь, Дмитрий, я должна знать свой товар, чтобы суметь продать его.
– Это выдержка из реестра земель, кои Его Императорского Величества канцелярия намерена приобрести в собственность.
Руднев протянул мадам Атталь полученную от Граббе бумагу.
Шарлотта внимательно просмотрела документ и задумалась.
– Это будет слишком подозрительно, если я предложу только портфель и эту бумагу, – сказала она наконец. – Уваров, конечно, глупец, но не вокруг дурак.
– Круглый дурак, – поправил Белецкий.
– Да!.. Он не круглый дурак и, кроме того, он трус. Мы его не спровоцируем, а спугнём… Если вы позволите, господа, я знаю, как сделать так, чтобы и у мухи нос не заострился!
Руднев с Белецким недоумённо переглянулись, а потом, одновременно сообразив, выпалили хором:
– Комар носа не подточил!
Француженка утвердительно кивнула и продолжила.
– Я устрою для Théodore настоящую ярмарку! Помимо вашего реестра предложу ему купить ещё несколько интересных бумаг.
– А где ты их возьмёшь, Шарлотта? – осторожно поинтересовался Дмитрий Николаевич.
– Ты забыл про мой сейф, Дмитрий? – мурлыкнула француженка и, потирая руки, возбуждённо добавила. – Как вы вовремя всё это задумали, господа! Сегодня вечером Théodore поедет в клуб проигрывать в карты. Что ж, я предложу ему игру поинтереснее!.. Только для этого придётся поменять все мои сегодняшние планы!.. Господин Белецкий, просите подавать обед как можно скорее. Мне ещё нужно успеть в банк.
– В какой клуб? – уточнил Руднев.
– В Разумовский, – ответила француженка. – В тот, что на Тверской. Ты бывал в нём, Дмитрий?
– Да, у меня членство в этом клубе… Но как ты, Шарли, намереваешься в него попасть? Женщинам вход туда воспрещён.
– Там даже женской прислуги нет, – вставил Белецкий.
Француженка одарила своих собеседников высокомерным взглядом и выразительно фыркнула.
– Мужчины – такие снобы! – заявила она, небрежно поправляя нескромно сползший на груди бархат. – Не беспокойтесь, господа, с этим проблем не возникнет.
– И всё же? – настаивал Дмитрий Николаевич.
Мадам Атталь снисходительно улыбнулась.
– Что является непременным атрибутом этого клуба, Дмитрий? – спросила она.
Руднев на секунду задумался и ответил.
– Сотерн52.
– Верно, – подтвердила Шарлотта. – И да будет вам известно, господа, что сотерн в Разумовский клуб поставляется исключительно с винодельни Château d’Yquem (фр. Шато д’Икем), которую я унаследовала от своего первого мужа. Так вот, по уставу клуба поставщик сотерна является его безусловным и пожизненным членом. Мужчина он при этом или женщина, не уточняется… Так что там насчёт обеда? Я голодна.
Московский клуб Разумовского, возникший еще при Петре Алексеевиче как английский клуб, попавший в опалу при его венценосном правнуке и возродившийся при Благословенном сыне оного53, являл собой несомненно славное и значимое собрание высокородных московских мужей, видных сановников и состоятельнейших коммерсантов. За полсотни лет в его стенах побывали многие легендарные полководцы и влиятельнейшие политики – творцы Российской истории, светочи науки и искусства, основатели отечественной промышленности и банковской системы. Не будет преувеличением сказать, что иной раз здесь принимались судьбоносные для империи решения, которые потом лишь формально ратифицировались в министерских кабинетах или получали высочайшее одобрение в приёмной государя. Клуб был благородным сердцем высшего московского общества и одновременно с тем имплювием, в который стекались все новости, сплетни и слухи.
Великая война внесла свои коррективы в, казалось бы, незыблемые правила клуба, впрочем, относящиеся в основном к внешней стороне дела. Парадные мундиры сменились повседневными. Споры о политике сделались допустимыми не только в «Газетной». А любой иной язык, кроме русского, стал почитаться дурным тоном. В целом же атмосфера клуба сохранила свою неизменную напыщенную барственность, затейливо смешанную с гедонистской праздностью.
В семь часов вечера Руднев с Белецким под пристальным, но затуманенным моросящим дождём взглядом каменных львов, охранявших кованные ворота Разумовского дворца, вышли из экипажа и неспешно поднялись по белым мраморным ступеням.
Благообразный швейцар Евлампий Никодимович, славившийся тем, что знал в лицо и по имени всех членов клуба, просиял подобострастной улыбкой и, переломившись в раболепном поклоне, распахнул дубовые двери.
– Господин Руднев! Уж как рад видеть вас, ваше высокородие! Давненько вы, Дмитрий Николаевич, нас своим посещением не баловали! Уж года два, поди!
– Да поболее, – поправил Руднев и сунул в медвежью лапу швейцару трешницу.
– Благодарствую, ваше высокородие!
Евлампий Никодимович сделал кому-то знак, и в прихожей материализовался старший распорядитель клуба Тит Титыч. Низкорослый, с солидным брюшком и большой сияющей зеркальным блеском залысиной, этот суетливый разговорчивый человек напоминал неугомонного скворца. Он опереточно всплеснул руками и, опередив чинного лакея, кинулся принять у Руднева пальто и шляпу.
– Дмитрий Николаевич, дорогой вы наш! Не поверите-с! Вот только вас вспоминал! Что-то давно, думаю, к нам господин Руднев не изволили-с захаживать! – затараторил он. – Дела, видать, думаю, важные али творческий запал!
Смахнув с рукава Дмитрия Николаевича несуществующую пылинку, Тит Титыч переключился на Белецкого, с которым свёл знакомство, организовывая благотворительные аукционы, для которых Руднев неизменно предоставлял свои работы.
– Фридрих Карлович, и вы нынче здесь! Замечательно-с! Ежели найдёте минутку, уделите мне! Покорнейше прошу-с! Мы ко дню рождению Его Императорского Величества54… Храни господь! – Тит Титыч размашисто перекрестился. – К светлой дате, так сказать, планируем-с благотворительный вечер устроить с лотереей-с. На нужды госпиталей… Крайне в вашем совете нуждаюсь!.. И на участие Дмитрия Николаевича, как обычно, рассчитываем-с!
– Непременно, старина… – заверил Руднев и, пройдя в зал, огляделся.
Тит Титыч просеменил за ним и спросил.
– Чего изволите-с, ваше высокородие? Сыграете? Или велите подать ужин в отдельный кабинет? Смею рекомендовать паровую стерлядь или фрикасе телячье…
– А что, Тит Титыч, какого года нынче сотерн подают? – перебил болтливого распорядителя Руднев.
– Так 1905 в прошлом месяце доставили-с, – бодро ответствовал Тит Титыч.
– И что ж? Хорош?
– По мне так 1903 лучше. Сладости меньше, зато куда как более пряный…
– Доверяюсь твоему вкусу, любезнейший! – Дмитрий Николаевич снова не дал распорядителю договорить. – Определи нам стол в главном зале, но так, чтобы не шумно было, и вели подать бутылку 1903.
Тит Титыч, изобразив заговорщический взгляд и понимающе кивнув, проводил гостей к небольшому столику в укромной нише, отделенной от общего зала двумя колоннами, однако дающей великолепный обзор на все четыре входа и выхода из зала.
– К сотерну что изволите-с? Фуа-гра? Сыры? Миндальный крем?
– На твой выбор, – отмахнулся Руднев, и умеющий безошибочно угадывать господские желания распорядитель моментально исчез.
За несколько часов до того, как Руднев с Белецким перешагнули порог Разумовского клуба, в особняке на Пречистенке состоялся военный совет. Отдав должное таланту Рудневского повара, мадам Атталь укатила на своём невообразимом вишнёвом Руссо-Балте, забрав с собой интендантский портфель и фальшивый реестр Граббе. С Анатолием Витальевичем француженка разминулась не более, чем на четверть часа.
Коллежский советник изложил свои скудные новости, сводящиеся в целом к тому, что никаких новостей нет. Просвета в Бутырской истории не намечалось: выйти на след беглецов не удавалось, невзирая на все усилия полиции, жандармских и прочих служб, которые, толкаясь локтями и косо глядя друг на друга, пытались если и не заслужить себе в этой истории лавры, то по крайней мере не позволить ей окончательно утопить их и без того подмоченную репутацию. Фролов был всё ещё плох, так что не мог дать даже письменных показаний.
Не было подвижек и в поиске убийц Рихтера-Судейкина и Семёна Битого. Таинственные стрелки серебряными пулями, казалось, были фантомами, возникшими из неоткуда и пропавшими в никуда. Ни одного свидетеля, видевшего их появление на месте преступлений или бегство с оного, установить так и не удалось. Опрошенные ювелиры и оружейники уверяли, что слыхом не слыхивали про серебряные пули и – «Вот те крест!» или «Я-таки вас умоляю!» – заказов на эдакую безбожную затею не принимали.
Никоим образом не удалось подтвердить и рассказ полоумного журналиста, преследуемого не то оборотнем, не то бароном с волосатыми руками и гетерохромией.
Когда страдальцу продемонстрировали нарисованный Рудневым портрет фон Клебека, тот сперва пришёл в исступление и принялся кричать и молиться, а после впал в апатию и заявил, что человека этого отродясь не видывал.
Серьёзные сомнения в повести репортёра порождали и свидетельские показания его квартирной хозяйки и докторов. Сварливая хозяйка обозвала своего постояльца горьким пьяницей, которому не то что вурдалаки, но и черти вполне могли привидеться с перепою. Эскулапы также допускали, что навязчивые страхи и бредовые видения их пациента являлись следствием неумеренного потребления спиртного или напротив – алкогольного делирия, именуемого в быту белой горячкой. Единственным, кто утверждал, что злоупотреблять горячительными напитками молодой репортёр начал как раз с перепугу, а до того вел себя в этом вопросе исключительно примерно, была его невеста-ремингтонистка. Но в подобных ситуациях, как известно, люди имеют склонность идеализировать своих близких, и потому веры словам влюблённой машинистки было не много.
Тщетными оказались и слежка, приставленная за Романом Арнольдовичем Шлау, а также членами немецкого криминального клуба, столь негостеприимно обошедшихся с Белецким. И профессор, и жулики вели свою обычную размеренную жизнь, не меняя привычек и не встречаясь с новыми людьми.
Даже поиски бывшего адъютанта при немецком посольстве успеха не дали. Установив его имя по штатным спискам, принялись выяснять текущее местонахождение прусского двойника Багратиона, и оказалось, что некогда въехав в Россию, этот тип её не покидал, по крайней мере паспорт на его имя на таможнях отмечен не был, равно как и нигде более. Выходило так, что Багратион скрывался от русских властей под чужими документами, и, вполне возможно, имел далеко не одну подложную личину.
В общем, пока дознание по всем фронтам топталось на месте, и потому на миссию мадам Атталь возлагались особые надежды.
Руднев, Белецкий и Терентьев сходились на том, что встреча Атталь с Уваровым должна была пройти под непременным строгим присмотром, хотя, надо признать, причины для такой точки зрения у друзей были абсолютно разные и варьировались от полного недоверия француженке до серьёзных опасений за её безопасность. Анатолий Витальевич заверил, что за заводовладелицей и полковником и без того имеется пригляд, но к вечеру он обещался направить дополнительных агентов к Разумовскому дворцу. Попасть же в сам дворец, понятное дело, для полицейских чинов было немыслимым, поэтому пост внутри клуба оставался за Рудневым, которой на правах члена мог прийти с сопровождающим, коим, естественно, предстояло быть Белецкому.
Помимо всех этих мер коллежский советник не без помощи Кошко и под флагом открытого листа за подписью военного министра добился согласия на незамедлительный арест полковника Уварова в том случае, если тот внезапно решит покинуть Первопрестольную под своим или, того пуще, чужим именем.
Под таким же дамокловым мечом ареста по первому требованию сыскной полиции ходил и господин Миндинхов, чью скромную холостяцкую квартиру ещё утром, едва Аристарх Самсонович удалился на службу, перетрясли двое избачей (жарг. квартирный вор), имевших странную привычку каждую неделю ставить в Никольской церкви свечку за здравие раба божьего Анатолия. Ничего предосудительного, впрочем, домушники в барахлишке чиновника не нашли, разве что заныканный среди подштанников альбомчик с похабными фотографиями, да припрятанную в уборной скляночку с белым порошочком и неразборчивой аптечной биркой без указаний о применении.
Трижды повторив друзьям наставления о способах связи и необходимости соблюдать осторожность, помощник начальника московской сыскной полиции покинул Пречистенский особняк, а хозяин дома со своим напарником принялись готовиться к выходу в свет, радуясь объясняющимся войной послаблениям костюмного этикета, которые давали им возможность совершенно незаметно дополнить свою клубную экипировку огнестрельным оружием.
С три четверти часа Руднев с Белецким терпеливо выжидали, прежде чем увидели среди гостей полковника Уварова, щеголявшего парадной черкеской и звеневшего орденами. Интендант весело балагурил, громогласно хохотал над собственными шутками и панибратски хлопал по спине своих собеседников. Сотерну Фёдор Борисович предпочёл Шустовскую и, опрокинув в себя не менее полстакана, отправился в Адову комнату55.
Спустя ещё минут двадцать под прицелом укоризненных и восторженных взглядов, провожаемая шелестом тревожных и гневных перешёптываний, в зал вошла мадам Атталь.
Одета она была в элегантную амазонку, жакет которой повторял крой фрака. Блуза её также была неотличима от мужской сорочки со строгой манишкой и жёстким воротничком, из-под которого виднелся белый галстук-бабочка. Никаких украшений на женщине не было. Верхнюю половину лица скрывала полупрозрачная чёрная вуалетка, закрепленная на миниатюрной шляпке, венчавшей исключительно строгую высокую причёску.
Вокруг мадам Атталль вился суетливый Тит Титыч, услужливо кивал и что-то доверительно рассказывал. Мадам время от времени любезно ему отвечала, одаривая сдержанной холодной улыбкой.
Не задерживаясь в большом зале, француженка сразу прошла в сторону комнат для игр. Выждав минуту, Руднев с Белецким проследовали за ней.
Шарлотта прошла в Адову комнату и присоединилась к зрителям, наблюдавшим партию виста. Среди игроков был и Уваров, которому, судя по хмурой, покрытой красными пятнами и уже порядком пьяной физиономии, фортуна очевидно не благоволила.
Не желавшие пока выдавать своего присутствия, Руднев с Белецким остались в соседствующей с Адовой комнатой бильярдной.
– Если мы станем топтаться здесь и таращиться в соседнюю залу, это будет выглядеть странно, – заметил Белецкий.
– Значит, мне придётся играть, – пожал плечами Руднев и, поискав взглядом, заприметил у одного из столов своего знакомого, только что победоносно окончившего партию.
– Вы скверно играете, Дмитрий Николаевич, – проворчал Белецкий. – Удар у вас не поставлен и рука не набита.
– Зато у меня хороший глазомер и знание геометрии, – усмехнулся Руднев. – Это позволит мне проигрывать не сразу.
Он подошёл к знакомцу и, весело иронизируя над собственным неумением, а также выпросив форы в два шара, предложил сыграть с ним на символическую ставку. Партия состоялась, а за ней вторая и третья. Все они были Рудневым проиграны, однако велись размеренно и с ленцой, поэтому длились достаточно долго, что, собственно, и требовалось. Белецкий, выбрав для себя диспозицию, с которой ему открывался идеальный обзор на Адову комнату, невозмутимо наблюдал за игрой Дмитрия Николаевича, в равной мере хваля обоих партнёров за удачные удары и время от времени давая им советы, выдававшие в нём хорошего игрока.
Практически в тот же момент, когда партнёр Руднева в третий раз провозгласил: «Партия!» и с довольным видом сунул в карман пять червонцев, игроки в Адовой комнате начали выходить из-за стола. Характерный гул голосов свидетельствовал о том, что выигрыш, а соответственно и проигрыш за зелёным сукном в этом раз был особенно велик. Громче остальных слышался сочный баритон Уварова, требующего немедленно дать ему отыграться, а также принести холодной водки.
Стоящая до этого момента в стороне мадам Атталь подошла к продувшемуся и тем раздосадованному интенданту и с обворожительной улыбкой принялась шептать ему что-то на ухо. Полковник замер, выпрямился, резко вскочил и, пьяно пошатнувшись, плюхнулся обратно на стул. Шарлотта, видимо, о чём-то спросила, Фёдор Андреевич в ответ энергично закивал и со второй попытки поднялся-таки из-за стола. И тут взгляд француженки скользнул по бильярдной, и она увидела наблюдавших оттуда Руднева и Белецкого.
Хотя разглядеть глаз мадам Атталь из-за вуали было невозможно, Дмитрий Николаевич не сомневался, что эти сапфировые глаза пытаются его испепелить. Весь облик Шарлотты в этот момент был живым олицетворением праведного гнева: подбородок вздёрнут, кулаки сжаты, плечи расправлены так, будто за спиной женщины развернулись огненные крылья.
Руднев слегка кивнул мадам Атталь и отвернулся, вступив в разговор со своим партнёром по бильярду, но тут его слегка тронули за рукав.
– Дмитрий Николаевич!.. Простите, ваше высокородие, что осмелился побеспокоить! Вам велено передать.
Перед Рудневым стоял склонившийся в услужливом полупоклоне Тит Титыч, державший на серебряном подносе сложенную вчетверо записку.
Дмитрий Николаевич развернул вырванный из записной книжки листок и прочёл сообщение, написанное размашистым угловатым почерком Терентьева: «Шлау вошёл в клуб».
– Нам придётся разделиться, – сказал Руднев, показав Белецкому записку. – Найди Шлау и не спускай с него глаз, но внимание к себе не привлекай. Я буду следовать за Уваровым и Шарлоттой.
Белецкий направился в главный зал, где обнаружил профессора в компании нескольких клубных старожилов. Чтобы не попасться Роману Арнольдовичу на глаза, Белецкий перехватил спешащего мимо Тит Титыча и завёл с ним разговор про благотворительный вечер с лотереей. Тема эта для администратора была животрепещущей и неисчерпаемой, поэтому Белецкий получил возможность сколь угодно долго беспрепятственно и неприметно наблюдать за профессором.
Тем временем Руднев продолжал наблюдать драматическое развитие диалога француженки и интенданта.
Первоначальное потрясение с полковника, очевидно, схлынуло, сменившись гневом, замешанным на страхе. Уваров тяпнул ещё водки, грубо ухватил Шарлотту за локоть, привлёк к себе и яростно ей что-то зашептал, водя по сторонам злым и затравленным взглядом. Мадам Атталь решительно высвободила руку и подтолкнула Фёдора Борисовича к выходу из Адовой комнаты. Тот повиновался, и оба они направились в сторону читального зала, в котором в это время народу бывало немного.
Проходя через бильярдную, Шарлотта остановилась подле Дмитрия Николаевича, мило улыбнулась и протянула ему руку для поцелуя.
– Bonjour monsieur Rudnev! – проворковала она. – C'est marrant de vous rencontrer ici! (фр. Какая приятная встреча!)
Ответив любезностью на любезность, Дмитрий Николаевич склонился к руке и услышал сердитый шёпот:
– Ne s'en mêle pas, Dimitri! Tu ne ferais que me gêner! (фр. Не вмешивайся, Дмитрий! Ты только помешаешь!)
С этими словами француженка взяла Уварова под руку и, что-то мило щебеча полковнику на ухо, повлекла его за собой.
Руднев наблюдал, как парочка пересекла главный зал, и когда она вошла в галерею, ведшую в читальную залу, Дмитрий Николаевич пошёл следом. Тут выяснилось, что он был не единственным соглядатаем. Ведший до сего момента размеренную беседу, Шлау внезапно откланялся и тоже направился к читальному залу. Его шаг, сперва неспешный, сделался торопливым, едва он оказался в тени галереи. Руднев тоже прибавил шагу, краем глаза увидев, что в арьергарде их кавалькады пристроился и Белецкий.
В читальном зале находилось четверо человек.
Уронив на грудь золотое пенсне, в кресле дремал сухонький старичок с голубой лентой и звездой святого Андрея Первозванного на вицмундире. Напротив него сидел и сердито шуршал газетой другой пожилой чиновник, не такой древний и отличавшийся значительно более плотным телосложением. Ещё двое господ, молодых и одетых в партикулярное, о чём-то жарко спорили приглушёнными голосами, тыча друг другу в какие-то фолианты, громоздившиеся перед ними кривыми, словно Пизанская башня, стопками.
Шарлотта отвела Уварова к одному из столов с разложенными на нём журналами и газетами и пихнула в кресло. Полковник закинул ногу на ногу, с пьяной неловкостью зацепившись за ножку стола, раскрыл один из журналов и уткнулся в него, не замечая, что держит издание вверх ногами.
Мадам Атталь невозмутимо вынула откуда-то из складок юбки несколько свернутых в трубочку листков и разложила их на столе перед полковником. Тот отбросил журнал и вцепился в документы. Руки у интенданта заметно дрожали.
Несколько минут Фёдор Борисович напряжённо вчитывался. Он то и дело обрывал чтение, откладывал бумагу в сторону, принимался за другую, а потом вновь так же внезапно возвращался к отложенному ранее документу. Шарлотта сидела напротив и терпеливо выжидала.
Всю эту сцену внимательно наблюдали Шлау, Руднев и Белецкий. Профессор, войдя в читальный зал, сразу же ушёл под прикрытие книжного шкафа, из которого вынул книгу и стал сосредоточенно пролистывать, время от времени бросая короткие взгляды на француженку и интенданта. Дмитрий Николаевич также решил своё присутствие не афишировать и укрылся за колонной, а Белецкий и вовсе остался наблюдать из галереи.
Наконец Уваров обратился к Атталь с каким-то вопросом, при этом одну часть бумаг он отдал француженке, а другую оставил при себе. Шарлотта ответила. Полковник рассвирепел. Он навис над женщиной и начал приглушённо, но явно грубо ругаться, брызжа слюной и ударяя кулаком по столу.
Неприятная сцена привлекла внимание других посетителей читального зала. Андреевский кавалер всхрапнул и зашевелился, толстяк с газетой зашуршал ею ещё сердитее, а молодые спорщики прервали свой диспут, завертели головами, но, впрочем, тут же утратили интерес к происходящему.
Шарлотта, видимо, обратила внимание интенданта на присутствие свидетелей, и тот поутих, но разговор между ними оставался напряжённым. Говорила больше француженка, а полковник лишь огрызался.
Спустя несколько минут накал диалога спал, а выражение лица полковника сделалось унылым. Атталь что-то напоследок коротко спросила, Уваров обречённо кивнул, поднялся и, пытаясь придать себе молодцеватый вид, пошатываясь, потянулся лобзать ручку своей собеседницы. Шарлотта руку отдёрнула и повернулась уходить.
Тут профессор Шлау прервал свои библиографические изыскания и с чрезвычайно радушным видом направился к Шарлотте и Федору Борисовичу.
Завидев приближающегося профессора, интендант так переменился в лице, что Руднев, почувствовав неладное, поспешил присоединиться к компании. Когда он подошёл, мадам Атталь нетерпеливо поглядывала на выход из зала, полковник, уже более-менее сумевший взять себя в руки, неубедительно блеял что-то насчёт того, что никак не ожидал такой приятной встречи, а Роман Арнольдович, соглашаясь с тем, что встреча и впрямь чрезвычайно внезапная и столь же радостная, аккуратно оттеснял интенданта обратно к столу.
Дмитрий Николаевич уже собрался было предложить Шарлотте своё общество и проводить её в буфет, но тут подле них оказался неизвестно откуда взявшийся барон фон Клебек. Материализовался он так внезапно и бесцеремонно, что все четверо – Руднев, Атталь, Уваров и Шлау – опешили.
Визгливым тенорком Птолемей Вольфович тоже принялся взахлёб нести какие-то банальности насчёт бесконечной радости от возможности лицезреть каждого из присутствующих, особенно очаровательную мадам Атталь, которая своим лучезарным присутствием словно весеннее солнышко, которого, видит бог, так не хватает этой весной, согревает и освещает строгое мужское общество… Он говорил так много и так витиевато, что от его болтовни Руднев утратил сосредоточенность и опомнился лишь тогда, когда услышал тревожный окрик Белецкого.
Дальнейшие события запечатлелись в памяти Дмитрия Николаевича каким-то рванным, сбивающимся с ритма стаккато.
По галерее в читальный зал стремительно вошёл совсем молодой человек в гимназическом мундире. За плечами юноши драматично развивался черный театральный плащ с пурпурным подбоем. Гимназист остановился, гневно выкрикнул срывающимся от волнения мальчишечьим голосом: «Смерть оборотню!» – и поднял руку, в которой оказался маузер. Слепое чёрное дуло смотрело в кого-то из стоящих рядом с Рудневым, а то и в него самого.
В зале раздались испуганные возгласы. Шлау и фон Клебек шарахнулись в разные стороны. Уваров с матерной бранью распластался на паркете. Дмитрий Николаевич кинулся к Шарлотте и, прикрывая её собой от стрелка, тоже повалил на пол. Падая, он успел заметить, что Белецкий одним броском оказался подле молодого человека и перехватил сжимающую пистолет руку.
Грохнул выстрел. Зазвенела осыпавшимся хрусталём разбитая люстра. Рявкнул второй выстрел, на этот раз у Руднева над ухом, оглушая и принуждая прикрыть свободной рукой голову. И наконец наступила гробовая тишина.