Литерный так и не дождался действительного статского советника. Однако менее чем через полчаса Граббе покинул конспиративную квартиру, спеша приступить к исполнению своей части плана по разоблачению изменников, на разработку и согласование основной идеи которого времени потребовалось совсем немного. Зато обсуждение конкретных оперативных деталей, на котором Михаил Николаевич уже не присутствовал, доверив эту часть сыщикам, вызвало серьёзные и долгие прения.

Предложенная Рудневым операция была непростой и требовала особой аккуратности исполнения, а суть её сводилась к тому, чтобы заставить всех известных и пока неизвестных участников приступного сговора занервничать и от того проявить себя.

В практической плоскости план состоял в следующем: Граббе в полной секретности от всех самолично должен был изготовить альтернативную версию фрагмента того параграфа, что интересовал Уварова и второго неведомого шпиона, оставившего более длинную надпись на «Чаше Купидона». Фальшивый фрагмент требовалось подсунуть интенданту, зародив в нём подозрение, что первоначальный документ «липа». Сомнения в подлинности имеющихся у него бумаг должны были заставить Уварова потребовать объяснений от Мизинца, который в свою очередь тоже должен был забеспокоиться от этакой новости.

Далее план начинал опираться исключительно на гипотезы и допущения. Руднев предполагал, и его соратники согласились с ним, что вторым покупателем сведений была личность крайне серьёзная, не в пример вороватому полковнику. Вероятнее всего это был представитель разведки одного из вражеских государств. Шутить шутки с таким персонажем было бы крайне опасно, и Мизинец, имевший с ним дело, должен был это хорошо знать, а потому немедленно сообщить своему основному покупателю о произошедшем недоразумении. Оставалось только организовать за Миндинховым тотальную слежку, и проверить каждый его контакт, один из которых обязательно должен был вывести на шпиона.

Конечно, оставался вариант, что Мизинец либо слишком труслив, либо слишком глуп, либо слишком жаден и вследствие этого решит утаить от делового партнёра свою промашку, но в этом случае вражеский агент наверняка сам должен был держать его под бдительным присмотром и проявить себя, выйдя на связь с Мизинцем уже по собственной инициативе.

Граббе пообещал изготовить фальшивку к утру, если приступит к делу немедленно, и поспешил удалиться, предоставив остальным дорабатывать детали. Кошко также объявил, что должен идти, но позже желает выслушать от Терентьева все подробности.

Уже в дверях Аркадий Францевич остановился и, вполоборота глянув на своего помощника, сурово спросил:

– Вы когда извиняться собираетесь, Анатолий Витальевич?

– Это за что же? – набычился коллежский советник.

– За то, что посмели счесть меня продажной шкурой! – рявкнул начальник московского сыска.

– Я такого не говорил! – упрямо возразил Терентьев. – Я лишь просил вас дать объяснения тому факту, что записка с адресом и временем оказалась в интендантском портфеле.

– Посмели бы вы ещё такое сказать! – прошипел Кошко. – Да вам и говорить ничего не надо было, господин коллежский советник, у вас всё на лице было написано!

– Может, вы чего не так прочли, ваше высокородие! – огрызнулся Анатолий Витальевич.

Аркадий Францевич скрестил на груди руки и гневно уставился на помощника.

– Я жду ваших извинений, Терентьев!

Коллежский советник угрюмо смотрел на начальника исподлобья, а потом лицо его вдруг сделалось усталым и одновременно с тем просветлело.

– Не стану я извиняться, Аркадий Францевич, – мягко и миролюбиво сказал он. – Не за что мне. Сами бы вы, окажись в моей ситуации, неужто бы от сомнений удержались? Вы такой же старый легавый пёс, как и я, и в каждом шорохе вам тоже зверьё мерещится, особенно сейчас, когда из-за каждого угла волчьи глаза посверкивают. Будет вам обижаться! Кабы я и впрямь доверие к вам утратил, разве бы я сел к вам в авто и им бы позволил?

Терентьев кивнул в сторону друзей, которые тщательно делали вид, что не видят и не слышат происходящей стычки.

Статский советник ещё с полминуты буравил строптивого подчинённого недобрым взглядом, а потом тоже смягчился и усмехнулся:

– И то верно, Анатолий Витальевич, собаки с волками уж больно похожи и мордой, и статью. В нынешние темные времена и не сразу разберешь, где кто. Вы уж, господа, смотрите, след не спутайте!

Кошко снова поворотился уходить, но опять остановился.

– Да, забыл совсем! – сказал он уже в своей обычной деловитой манере. – Личность одного из тех супчиков, с которыми вы, Дмитрий Николаевич, в «Национале» перестреливались, предположительно удалось установить. Архивариус при окружной военной канцелярии узнал его по портрету. Этот нынче бумажный червь без одной ноги в прошлом был лихим малым – отставной младший унтер из пластунов45. Всю японскую кампанию прошёл, там же и увечье получил. В общем, по его словам, изобразили вы, Дмитрий Николаевич, аккурат его сослуживца из соседней роты. Думается мне, что и второй тоже из бывших пластунов, потому и ловок так был. Так что будьте осторожны, господа. Честь имею!

Аркадий Францевич ушёл, оставив друзей продумывать тактику предстоящей операции.

Организовать слежку за Уваровым и Миндинховым было делом хоть и непростым, но в реализации понятным и взятым Терентьевым в свои руки. Оставался открытым вопрос, каким образом подсунуть интенданту фальшивый документ. Решение предложил также Анатолий Витальевич, но оно встретило принципиальные возражения как со стороны Руднева, так и со стороны Белецкого, хотя каждый из них основывался на своих собственных соображениях, в корне противоречащих друг другу.

Терентьев высказал идею воспользоваться историей с портфелем Уварова, похищенным мадам Атталь:

– Пусть француженка, как и предлагала, сама вернёт портфель полковнику, а мы подсунем в него несколько лишних документов, в том числе и фальшивку Граббе. Он станет проверять бумаги и наткнётся на нашу наживку.

– Такая подтасовка будет очевидной, – возразил Белецкий. – Он же поймет, что документы не сами собой среди бумаг возникли. Его это насторожит!

– И хорошо, что насторожит! Вспомните, господа, что этот ракалия (устар. мерзавец) предпринял, когда записку Граббе нашёл. Он по жадности своей отнюдь не затаился и не ретировался, а сунулся в капкан.

– Ну, не сразу он туда сунулся… – продолжал возражать коллежскому советнику Белецкий. – Да и меня не то волнует, что Уваров суетиться не начнёт. Думаю, ещё как начнёт, ваша правда, Анатолий Витальевич… Меня куда больше тревожит француженка. А если бумаги найдёт она?

– Это каким же образом? – удивился Терентьев. – Она и те, что первоначально в портфеле были, не могла без помощи Дмитрия Николаевича разобрать! Да и повода по второму кругу в документах копаться у неё не будет.

– А я вот не уверен! – упирался Белецкий. – Мне вся эта история с портфелем кажется исключительно подозрительной! И сама Атталь личность тёмная. По всему выходит, что она та ещё авантюристка и, возможно, ведёт какую-то свою игру. Может, она гамбит с портфелем неспроста перед Дмитрием Николаевичем разыграла!..

– Белецкий, уймись! – оборвал друга Руднев. – Шарлотта, конечно, себе на уме и не скрывает этого. Ради своей коммерции она на многое пойти готова, в том числе и на деяния противозаконные. Но она и впрямь не могла сама с бумагами интенданта разобраться и пошла со мной на сделку, чтобы получить интересующие её сведения в обмен на те, что окажутся полезными для меня.

– То есть вы, Дмитрий Николаевич, согласны, что мы можем подсунуть в портфель нашу филькину грамоту, и француженка ничего не заметит? – воодушевился Анатолий Витальевич.

– С тем, что может и не заметить, согласен, – ответил Руднев. – Но я решительно против использования мадам Атталь в опасной игре, да ещё и вот так, исподтишка!

– Руднев, да полно! – воскликнул коллежский советник. – Вы говорите о женщине, которая вероятнее всего велела своему конкуренту нож в бок сунуть, которая похитила портфель с военными документами и которая, по собственному же признанию, хранит компромат на сильных мира сего со всей Европы.

– Какие бы грехи не числились за мадам Атталь, это не даёт нам право использовать её как слепое орудие против неизвестного, но несомненно серьёзного противника!

– Или самим стать слепым орудием in ihren zarten Händen! (нем. В её нежных ручках) – сухо вставил Белецкий.

Поняв, что против возражений сразу двоих ему не устоять, Терентьев сдался:

– Хорошо, господа! Портфель и француженку отметаем. Что предлагаете вы?

– Я бы не стал отметать вашу идею, Анатолий Витальевич, – ответил Руднев, меняя распределение голосов, так что теперь Белецкий оказался в меньшинстве. – Я лишь предлагаю её немного подправить. Мы не станем подбрасывать фальшивую бумагу в портфель Шарлотты, а попросим её вернуть похищенные документы Уварову на возмездных условиях, например, в счёт очередной взятки. Он безусловно согласится, и тогда Атталь уже за более серьезный гонорар или услугу предложит полковнику купить у неё Граббевский фальсификат. Источник документа она называть не станет, но после истории с похищенным портфелем Уваров и сомневаться не будет, что бумага попала к ней аналогичным путём. В частности, это добавит интенданту уверенности в подлинности документа.

Терентьев с Белецким смотрели на Руднева скептически. Расклад в споре снова поменялся, на этот раз не в пользу Дмитрия Николаевича.

– Ваше предложение, Руднев, значительно хуже моего! – наконец высказался коллежский советник. – Во-первых, для вашей ненаглядной Атталь оно значительно более рискованно. А, во-вторых, ей придётся объяснить, на кой чёрт нам понадобилось скармливать интенданту неизвестно откуда взятый секретный документ.

– А самое скверное в вашей идее, Дмитрий Николаевич, то, что мы будем вынуждены довериться этой женщине! – поддержал сыщика Белецкий. – Где гарантия, что она, скажем, не продаст бумагу какому-нибудь третьему лицу или ещё что-нибудь похлеще не придумает. Sie ist zu unberechenbar! (нем. Она абсолютно непредсказуема!)

– Риск для мадам Атталь будет в любом случае, но он будет осознанным, а значит, управляемым. В частности, ваши агенты, Анатолий Витальевич, смогут её подстраховывать, – принялся отстаивать свою позицию Руднев. – Объяснять ей особо ничего не придётся. Она знает, что я расследую смерть Вяземского, и сама подозревает, что Уваров может быть к ней причастен. Шарлотта не та женщина, которая станет задавать вопросы, на которые очевидно не сможет получить честных ответов. Она либо согласится помочь, либо откажется! А что касается её непредсказуемости, то тут ты, Белецкий, сгущаешь краски. Не сомневаюсь, что мадам Атталь постарается извлечь из участия в нашей затее максимум личной выгоды, но своё поручение выполнит в полной мере и согласно договорённостям. У неё принципы капера46, бесспорно, корыстные, но не лишённые понятия о чести.

– Вроде как Капитаном Чарльзом Джонсоном47 вы зачитывались, учась в гимназии! – проворчал Белецкий. – Впрочем, продолжая вашу флибустьерскую аллегорию, должен заметить, что предпочёл бы иметь дело с Эдвардом Тичем48, нежели с этой женщиной.

– Уж не знаю, что тебя, Белецкий, так напугало в мадам Аталль, – съехидничал Дмитрий Николаевич, – но спешу утешить! Иметь с ней дело тебе не придётся. Я сам переговорю с ней завтра, когда она придёт ко мне на сеанс.

Белецкий сделал каменное лицо, давая понять, что продолжать препирательства не намерен, но остаётся при своём мнение. Терентьев же ещё раз попробовал урезонить Дмитрия Николаевича.

– А если француженка откажется нам помогать, а то ещё и расскажет всё Уварову? Тогда вся наша затея псу под хвост!

– Не откажется и не расскажет! – уверено возразил Руднев. – Ей куда выгоднее получить над Уваровым власть и сделать меня своим должником. Доверьтесь мне, господа, я знаю, что делаю!

На том они и порешили.

Однако уже дома на Пречистенке терзаемый подозрениями Белецкий всё-таки не выдержал и снова вернулся к разговору.

– Дмитрий Николаевич, я прошу вас ещё раз обдумать ваши намерения. Мне кажется, вы забыли о двух объективных фактах, которые не позволяют нам делать мадам Атталь своим союзником.

– Что за факты, Белецкий?

– Француженка присутствовала в тот злополучный вечер у Каменских. Значит, она входит в число тех, кто мог оставить надпись на кадушке. В пользу этой версии может говорить и то, что краткий набор цифр ей точно был известен! Она видела его в портсигаре Павла Сергеевича.

– Как раз переданный Шарлоттой портсигар и её рассказы про украденный из царской канцелярии документ, про Мизинца и про неких Михаила Грузинского и Иоанна Болгарского говорят в пользу того, что она ничего не знает об этой истории, ну или если что-то и знает, то лишь несущественные обрывочные сведения.

– А если это блеф для отвода глаз?

– Ничего себе «для отвода глаз»! Да она нам помогла аферу вскрыть и на Мизинца выйти! Сам посуди! Если бы у неё с ним дела были, она бы его сдавать не стала.

– Мало ли какие у неё могут быть мотивы! При всём моём уважении к вашей прозорливости, Дмитрий Николаевич, мадам Атталь вполне способна и чёрта обвести вокруг пальца! Эта женщина чрезвычайно умна!

– Тут я с тобой соглашусь! – рассмеялся Руднев. – Подобных женщин я раньше не встречал!.. И всё же, Белецкий, она никак не могла быть автором второй надписи.

– Вы не можете быть в этом абсолютно уверены!

– Я в этом уверен! – возразил Руднев и жестом пресёк возражения, готовые вырваться у Белецкого. – Она в буквальном смысле слова не могла этого сделать. Физически не могла! Потому что надпись была с обратной стороны кадки – с той, что что между пальмой и стеной.

– Я ничего не понял! Объясните! – потребовал Белецкий.

– Ты представляешь себе вечернее платье женщины? Без посторонней помощи она в нём едва ли может поднять оброненную вещь, не то что, согнувшись в три погибели, ползать на карачках в узком проёме под мокрыми листьями. Это и в мужском-то костюме было сделать непросто! Поверь мне, Белецкий, ни одна из дам, в том числе мадам Аталль, не смогла бы пробраться за эту чёртову кадушку, если бы только не разделась.

Белецкий был вынужден согласиться с таким очевидным аргументом.

– Ты говорил, что есть два объективных факта, – заметил Дмитрий Николаевич. – Первый мы обсудили. Второй какой?

Белецкий замялся, а потом заговорил, не глядя в лицо собеседника, тщательно подбирая слова и сбиваясь с русского на немецкий.

– Дмитрий Николаевич… Logischer Weise… (нем. По логике вещей) Мадам Атталь ein begründeter Verdächtiger (нем. самый очевидный подозреваемый) на роль убийцы Павла Сергеевича. Если доктор Петуш nie falsch (нем. не ошибается), и князя действительно убило Todesschuss Händedruck (нем. смертельное рукопожатие), кому как не ей было проще всего сделать это eine sichere (нем. наверняка). Остальным гостям Zufälligkeit (нем. случайность) могла помешать berühre ihn an der Hand (нем. коснуться его руки). А мадам Атталь была Intimität (нем. близка) с Павлом Сергеевичем и на приеме провела много времени in der direkt Nähe (нем. в непосредственной близости)… Kurz vorher der Tragödie… (нем. Незадолго до трагедии)

Высказав жестокое подозрение, Белецкий взглянул на Руднева, ожидая увидеть на лице друга негодование или горечь, но тот выглядел отстранённым и рассеянным, только туманные глаза Дмитрия Николаевича напряжённо высматривали что-то за гранью этого мира.

– Дмитрий Николаевич, – тихо окликнул Белецкий, выводя Руднева из глубокой задумчивости.

Тот вздрогнул и тряхнул головой.

– А?.. Что ты сказал?

– С какого места вы перестали меня слушать?

– Извини! Я всё слышал… Просто… Мне показалось, ты сказал что-то очень важное…

– Я говорил вам про мадам Атталь и Павла Сергеевича.

– Да-да!.. Конечно… Послушай, Белецкий, ты, бесспорно, прав насчёт того, что Шарлотта лучше других подходит на роль убийцы. Но согласись, если рассуждать исключительно логически, то и моя кандидатура ничуть не хуже. Однако меня ты в душегубы не записываешь, потому что судишь не только головой, но и сердцем. Так вот моё сердце твёрдо убеждено, что мадам Атталь не убийца. Авантюристка, да! Хитрый и циничный делец, да! Но не убийца!

– Ваше сердце, Дмитрий Николаевич, всегда было легкомысленным и ненадёжным советчиком, – проворчал Белецкий, но более спорить не стал.

Едва старинные часы в кабинете Руднева ознаменовали наступление десятого часа нового дня вступительными тактами Турецкого марша Моцарта, как у дверей Пречистенского особняка остановился вишнёвого цвета Руссо-Балт. Из него появился здоровенный угрюмый детина разбойничьего вида, одетый исключительно импозантно и держащий в руках дамский гобеленовый саквояж средних размеров. Склоняясь в глубоком почтительном поклоне, громила помог выйти своей госпоже, укутанной в голубовато-серебристый атлас и придерживающей тонкой изящной рукой в кружевной перчатке невообразимых размеров шляпу, утопающую в каскаде черных и белых перьев.

Слуга мадам Атталь протянул руку к звонку, но не успел ещё нажать, как дверь особняка распахнулась. На пороге стоял преисполненный достоинства Тимофей Кондратьевич в сверкающей золотым галуном и начищенными до блеска пуговицами ливрее. Начёсанные бакенбарды старика-дворецкого на правой щеке были слегка примяты, поскольку их обладатель уже с четверть часа украдкой припадал к оконцу входной двери в ожидании гостьи, о визите которой барин объявил ему ещё накануне вечером.

– Бивиню, мадам! Монсьюр вузэтум! (от фр. Bienvenue Madame! Monsieur vous attend! / Добро пожаловать, мадам! Барин вас ожидает!) – пафосно приветствовал гостью Тимофей Кондратьевич на странном наречии, которое он считал французским языком.

– Bonjour mon ami! (фр. Здравствуйте, друг мой!) – с лучезарной улыбкой ответила мадам Атталь, доверительно коснувшись рукава старого слуги.

Дворецкий просиял и принял из рук не то лакея, не то телохранителя саквояж. Француженка тем временем проскользнула мимо него в прихожую и с видом, который пристал разве что хозяйке дома, направилась к лестнице, по которой ей навстречу уже спускался Дмитрий Николаевич.

– Здравствуй, Дмитрий! – восторженно воскликнула женщина, ускоряя шаг. – Ты ведь ждал меня? Да?

Руднев сбежал к Шарлотте и поцеловал ей обе руки.

– Конечно, ждал. С нетерпением! – признался он.

Дмитрий Николаевич решил для себя, что более не будет разбираться в своих чувствах к этой загадочной женщине, и станет вести себя с ней так, как ему продиктует не разум, но сердце, и от этого решения ему сразу сделалось легче и проще.

– Ты прелестна в этом наряде, Шарлотта. А что там? – Руднев кивнул на саквояж в руках семенившего по лестнице Тимофея Кондратьевича.

– О! Это сюрприз! – интригующе прошептала Шарлотта. – Ты сказал, что я сама могу выбрать образ для портрета. Voilà un habit pour le personage. (фр. Это костюм для моего персонажа)

Мадам Атталь цепко ухватила Руднева за руку и потащила вверх по лестнице.

– Дмитрий, я желаю, чтобы ты немедленно приступил к la créativité (фр. творчеству)! Как это писал ваш… Ну тот, что так красиво погиб на дуэли из-за жены-traînée… (фр. потаскухи) С палубы на танцы!

– С корабля на бал, Шарли, – поправил Руднев и счёл необходимым вступиться за честь своего любимого поэта. – Это написал Александр Сергеевич Пушкин. И его жена вовсе не была… легкомысленной особой.

– Мне не интересно обсуждать чужих жён, – капризно скривив губки, заявила француженка. – Ты собираешься меня рисовать или нет?

– Может, ты прежде хотела бы выпить кофе? Я велел доставить для тебя пирожных из кондитерской месье Поля, что возле Большого театра, – предложил Руднев, сердито зыркнув через плечо на старого слугу, делающего барину красноречивые ободряющие знаки.

– Пусть подадут кофе и пирожные в мастерскую, – снизошла мадам Атталь.

– Айн момент, мадам! Аексекють! (от фр. à exécuter / будет исполнено) – браво ответствовал Тимофей Кондратьевич и звякнул извлечённым из кармана колокольчиком.

Тут же появился молодой лакей, коему был передан саквояж, а седовласый дворецкий стариковской рысцой потрусил в буфетную давать распоряжения на счёт кофию и сластей.

Шарлотта продолжала игриво тащить Руднева за собой, весело передразнивая забавную речь Тимофея Кондратьевича. На верхней ступени лестницы она остановилась и ойкнула от неожиданности. Перед Рудневым и Атталь словно из-под земли возник облачённый в строгий чёрный костюм Белецкий с холодным непроницаемым лицом. Он чопорно поклонился француженке и заговорил на идеальном французском:

– Добрый день, мадам! Простите, что прерываю вашу беседу, – Белецкий поворотился к Рудневу и, не меняя церемонной интонации, чинно произнёс. – Позвольте доложить вам, сударь. Только что телефонировал Михаил Николаевич и сообщил, что ожидаемая вами бумага будет доставлена в течение часа. Прикажете доложить, когда это случится?

Уголки губ Руднева дрогнули, пряча улыбку.

– Благодарю, Белецкий, – ответил он с нарочито наигранной надменностью. – Непременно доложи.

Белецкий коротко кивнул и, не сказав более ни слова, удалился.

– Grand Dieu! (фр. О боже!) – поёжилась мадам Атталь. – Можно подумать, Дмитрий, ты привёз своего секретаря из Трансильвании и воспитал le monstre (фр. монстра) по подобию человека.

Дмитрий Николаевич рассмеялся.

– Всё как раз наоборот, Шарлотта! Это Белецкий воспитывал меня с шести лет. Он замечательный благороднейший человек и мой лучший друг.

– Я ему не нравлюсь, – фыркнула француженка, снова направившись в сторону мастерской. – Я это ещё в прошлый раз поняла.

– Нет, ну что ты! – поспешил возразить Руднев. – Просто Белецкий иной раз переусердствует в строгости манер. Да и вообще, ты из тех женщин, Шарли, которые безусловно нравятся всем мужчинам.

– И тебе? – лукаво спросила мадам Атталь, резко остановившись и повернувшись к Рудневу, смутившемуся от её близости и своей опрометчивой откровенности.

Не дожидаясь ответа, она с мягкой улыбкой добавила:

– Это хорошо, что я тебе нравлюсь, Дмитрий. Значит, ты сможешь нарисовать меня красивой.

В мастерской Шарлотта деловито забрала саквояж из рук лакея и спросила:

– Где я могу переодеться?

Дмитрий Николаевич растерялся.

– Для натурщиц предназначена вон та ширма в углу, но боюсь, тебе это будет неудобно… Позволь, я позову горничную. Она проводит тебя в гостевую комнату и поможет тебе…

– В этом нет необходимости! – отмахнулась мадам Атталь.

Она проворно отколола шпильки и сбросила свою восхитительную шляпу на руки Дмитрию Николаевичу.

– Не вздумай помять её, Дмитрий, – строго приказала она. – На ваши деньги она стоит триста рублей. Да и все лучшие шляпники Парижа нынче сидят в окопах, так что новой мне не заполучить до окончания войны.

Француженка подхватила саквояж и удалилась за ширму.

Руднев обвёл свою мастерскую озадаченным взглядом, тщась отыскать в этом царстве хаоса достойное место для шляпки за три катеньки49 и, не найдя ничего более приемлемого, пристроил её на потёртом и рябом от краски и растворителей кожаном диване поверх старых альбомов. Туда же он скинул свои пиджак, жилет, галстук и сорочку и облачился в длинную перепачканную краской холщовую блузу с широким воротом и спущенными рукавами. На левой руке он засучил рукав до локтя, а на правой – максимально одёрнул. Перчатку он тоже поменял на рабочую, выделанную специально для него из тончайшей кожи и идеально облегающую руку.

В этот момент в дверь постучали – Тимофей Кондратьевич самолично принёс кофе и пирожные. Старик проворно прибрался на столике и сервировал на двоих.

– Вы уж, батюшка Дмитрий Николаевич, к хранцуженке-то присмотритесь, – назидательно шепнул старый слуга барину. – Оно же видать, что мадама-то со скрепким характером будет. Вы за такой не пропадёте. А то ж я не вечный, а Белецкому-то одному с вами тяжко будет. Да и барчат успеть поняньчить уж больно мне, старику, охота…

Руднев цыкнул на дворецкого, и тот выскользнул из мастерской.

Дмитрий Николаевич взобрался на свой рабочий табурет и принялся точить карандаши, коих у него и без того было заточено не менее полудюжины.

– Дмитрий, я готова! – раздался из-за ширмы голос мадам Атталь. – Закрой глаза.

Руднев повиновался.

Он услышал, как лёгкие шаги прошелестели по мастерской и замерли на расстоянии вытянутой руки от него.

– Можешь смотреть.

Дмитрий Николаевич открыл глаза и обомлел.

Он ожидал от мадам Атталь чего угодно: рыцарских доспехов, греческой туники, средневекового блио, восточного беледи, ведьминой мантии, газовых покрывал, леопардовой набедренной повязки, цветочного убора или даже наготы, но выбранный женщиной наряд был невероятно прост и при этом создавал столь гармоничный образ, что Рудневу показалось, будто Шарлотта обнажила перед ним не тело, но душу.

Француженка была одета в простонародный повседневный костюм, какие носили, должно быть, крестьянские женщины где-нибудь близь Ментона50.

Тонкая белая блузка без рукавов с глубоким, отороченным простеньким кружевом вырезом открывала изящные руки, стройную шею и выемку высокой упругой груди, свободной от корсажа. Простая юбка из грубого, крашенного в цвет осенней листвы сукна едва доходила Шарлотте до середины голени. Её подол с одной стороны был поддернут и заправлен за широкий, украшенный незатейливой вышивкой кушак так, что от колена стройную ногу прикрывала лишь нижняя юбка из выбеленного холста. Ни чулок, ни туфель на женщине не было. На плечи мадам Атталь была накинута яркая цветастая шаль с красной бахромой, завязанная под грудью грубым узлом. По ней небрежными темно-каштановыми прядями рассыпались распущенные волосы, из-под которых поблёскивали массивные серьги-кольца, какие обычно носят цыганки.

Шарлотта стояла, вздёрнув упрямый подбородок и слегка склонив голову набок. Левую руку она уперла в бедро, а правой перебирала бахрому на уголке шали. Её сапфировые глаза смотрели на Руднева с лукавым прищуром. Слегка приоткрытые губы, казалось, ожидали поцелуя. Весь образ женщины был пронизан невероятной, откровенной чувственностью, наивным бесстыдством и трогательной искренностью.

– Признайся, Дмитрий, я поразила тебя до упада, – самодовольно улыбаясь, потребовала мадам Атталь.

– Сразила наповал, – машинально поправил Руднев, не в силах оторвать взгляда от француженки и придумать какой-либо более вразумительный комплимент.

Пауза затягивалась.

Дерзко-насмешливое выражение постепенно сходило с лица Шарлотты. Улыбка её сделалась почти робкой, во взгляде появилась застенчивая нерешительность. Едва ли не стыдливо она поддёрнула шаль и лёгким движением поправили упавшую на лицо прядь.

– Tu veux toujours faire mon portrait? (фр. Ты всё ещё хочешь рисовать мой портрет?) – едва слышно прошептала она.

Руднев спустился с табурета, шагнул к Шарлотте.

– Non… (фр. Нет) – также тихо ответил он.

Он обнял женщину, привлёк себе и, закрыв глаза, зарылся лицом в её пышные волосы. Они пахли морским ветром, скошенной травой и цветущей лавандой. Или это ему только так казалось… Теплые руки Шарлотты нырнули Рудневу под блузу, лёгкие касания тонких пальцев нежно пробежали по спине, а потом острые ноготки страстно впились ему в плечи. Она откинула голову, подставляя губы для поцелуя, и он жадно припал к ним. Его руки, словно руки ваятеля, скользили по изгибам её изящного трепещущего от неудержимого желания тела. Он ощущал это трепет и тот отзывался в нём нарастающим напряжением. Шарлотта прервала поцелуй. Холщовая блуза художника полетела на пол, а следом за ней цветастая шаль и вышитый прованскими цветами кушак…

Много позже они в приятной истоме лежали на декорированном в романском стиле подиуме среди гобеленовых подушек, укрывшись сорванной с панорамы алой бархатной драпировкой. Руднев лежал на спине, закинув левую руку за голову, а правую – изувеченную – прятал в складках тяжёлой материи. Шарлотта прильнула к нему сбоку и гладила по волосам. Лицо её было задумчивым, а он смотрел на неё из-под полуприкрытых век и улыбался.

Внезапно француженка оборвала ласку и состроила шутливо-капризную гримасу.

– Ты обещал мне пирожных, Дмитрий! – потребовала она, пнув Руднева кулачком в плечо.

Тот лениво кивнул на сервированный столик, где рядом с давно остывшим кофейником красовался фарфоровый геридон51, полный кондитерских изысков.

– Тебе нужно сделать пять шагов, Шарли, и все они твои…

– Нет, принеси!

Француженка потянула бархатное покрывало, стягивая его с Руднева. Тот ухватился за край, пытаясь не дать себя обнажить, но Шарлотта дёрнула сильнее, не оставляя Дмитрию Николаевичу никаких шансов.

– А ты стеснительный, Дмитрий! – рассмеялась она. – После того, как всё это между нами было, я и представить себе такого не могла!

– Умение удивить женщину – один из моих несомненных талантов, – ответил Руднев, отпустив покрывало и пряча правую руку под подушку. – Но за пирожными я всё равно сейчас не пойду.

– Я подожду! – смилостивилась Шарлотта.

Она провела пальцем по его груди.

– Ты очень красив, Дмитрий! И этим мне нравишься.

Он изумлённо поднял брови.

– Это единственное достоинство, которое ты во мне находишь, Шарли?

Женщина сделала вид, что задумалась.

– Ну-у, – протянула она и кивнула на мольберт, – ещё ты талантлив… Ещё, пожалуй, не глуп… И… – она коснулась шрамов на его теле, – видимо, ты отважен.

Рука Шарлотты потянулась к правому плечу Руднева, прикрытого подушкой.

– Не надо, – попросил он, но она не послушала и выпростала его изуродованную руку.

Разглядывая чудовищные шрамы, Шарлотта нахмурилась.

– Était-ce très douloureux? (фр. Это было очень больно?) – спросила она.

Руднев снова спрятал руку.

– Я смог это пережить, – ответил он.

Лицо женщины сделалось неожиданно жёстким.

– Это хорошо, что ты умеешь терпеть боль, – сказала она, казалось, более обращаясь к себе, нежели к собеседнику.

Тут в дверь настойчиво постучали.

– Белецкий, не входи! – резко крикнул Руднев, взглянул на стоящие в углу напольные часы и вскочил. – О, чёрт!

Шарлотта запахнулась в бархат и недовольно фыркнула:

– Занесла тяжёлая!

– Принесла нелёгкая, – поправил Руднев.

Дмитрий Николаевич пододвинул к подиуму столик с пирожными, чмокнул Шарлотту в щёку и торопливо принялся одеваться.

Через минуту он вышел из мастерской, не потрудившись ни поправить волосы, ни надеть что-либо поверх рубашки.

Белецкий, застывший со скрещенными на груди руками и каменным лицом, ожидал его перед дверью.

– Ни дать, ни взять – статуя Командора! – хмыкнул Дмитрий Николаевич.

Белецкий сверкнул глазами и с язвительной вежливостью осведомился:

– Ваш сеанс с мадам, как я вижу, удался?

– Прекрати строить из себя классную даму!.. Ты пришёл сказать, что Граббе прислал бумагу?

– Да, как вы изволили мне приказать, я явился, чтобы сообщить вам об этом.

– Белецкий! Ну хватит! – взмолился Руднев, в этот момент они уже шли в сторону его кабинета. – Чего ты злишься?

– Меня возмущает, Дмитрий Николаевич, ваше легкомысленное отношение к делу! – отчеканил Белецкий. – Мало того, что вы настояли на привлечении этой женщины к дознанию, так ещё и примешиваете ко всему этому личные отношения, вступая с ней в любовную связь!

– Белецкий, это тебя уже не касается! – рассердился Руднев. – Ты преступаешь грань!.. А что до нашего плана в отношении Шарлотты, то он полностью в силе. Не вижу никаких причин для его изменения!

– И какой же, Дмитрий, у тебя план на мой счёт? – раздалось у них за спиной.

К ним приближалась мадам Атталь, босая, простоволосая, завёрнутая в бархатное покрывало, словно триумфатор в пурпурную тогу и с таким же горделиво победоносным видом.

– Ты хочешь, чтобы я тоже сделалась сыщиком? О! Я согласна! Как вы, русские, там говорите? Кто недостаточно смел, тому не наливают шампанского!