В Бутырском замке коллежского советника и его спутников встретили враждебно. Несмотря на предъявленные Терентьевым открытые листы, их не пустили дальше помещения, предназначенного для свиданий с заключёнными, куда к ним вышел один из старших офицеров и в резких выражениях потребовал убираться вон. Проявив чудеса дипломатичности и деликатной настойчивости, Анатолий Витальевич добился-таки разговора с тюремным врачом.
Молодой доктор вышел к ним только через четверть часа. Он утратил своё сходство с жизнерадостным румяным Купидоном и теперь выглядел подавленным и ошеломлённым.
Сперва он отвечал на вопросы скупо и односложно, но постепенно разговорился, имея, видимо, неодолимую потребность разделить хоть с кем-нибудь своё смятение. По тому, как то и дело убыстрялась его речь, по бившейся на виске жилке и по едва заметной дрожи пальцев, которую врач унимал, сцепляя руки в замок, было понятно, насколько он потрясён. Как всякий тюремный врач, этот молодой человек повидал многое, и его сложно было пронять проявлениями бесчеловечной жестокости и отчаянного безбожия, в том числе попытками самоубийства, фатальными или пресечёнными. Но необъяснимое должностное преступление и последующая за ним попытка свести счёты с жизнью интеллигентного, всеми уважаемого и до сего прискорбного происшествия безупречного помощника начальника тюрьмы доктора оглушила.
Из рассказа молодого врача вырисовывалась следующая картина.
Выставив Терентьева и его товарищей, Фролов направился в лазарет выяснить состояние пострадавшего Ютенштайна. Аптекарь к тому времени пришёл в себя, и каких-либо симптомов серьёзной травмы у него не наблюдалось, однако арестант был настолько подавлен, что даже проявлял признаки помутнения разума. Доктор указал на этот факт Алексею Степановичу и по требованию надворного советника оставил их с Ютенштайном наедине. Разговор начальника тюрьмы с арестантом длился не более пяти минут, после чего Фролов ушёл. Ничего необычного в его поведении или внешнем виде доктор при этом не заметил.
Последующие события, вплоть до вызова в залитый кровью кабинет Алексея Степановича, молодой человек знал с чужих слов.
Выходило так, что Фролов вернулся к себе и кому-то телефонировал, предположительно, сообщнику сбежавших заговорщиков, который обеспечил беглецам экипаж. После он велел собрать всех членов капитула, включая Ютенштайна, вместе с личными вещами и при верхней одежде в допросной. Спустя полчаса с дозволения помощника начальника тюрьмы во двор Бутырского замка въехал крытый экипаж с занавешенными окнами, который сопровождали три человека в жандармской форме. В него препроводили членов Капитула, и экипаж увёз арестантов в неизвестном направлении.
Вопрос о бумагах, возникший у дежурных, был закрыт Фроловым в приказной форме, что хотя и удивило охрану, возражений не вызвало по причине непререкаемого авторитета надворного советника, а также особой секретности, изначально введённой в отношении всего, что касалось четырёх заговорщиков.
Подозрение о побеге возникло лишь только после того, как в кабинете помощника начальника тюрьмы прогремел выстрел, и выбившие запертую изнутри дверь охранники обнаружили Алексея Степановича лежащим в кровавой луже с браунингом в руке.
По свидетельству доктора, ранение Фролова было несмертельным, но делать какие-либо прогнозы о перспективах и сроках выздоровления надворного советника, а также последствиях травмы, эскулап не решался. Он предполагал, что надворный советник сунул дуло браунинга в рот, но, к счастью, в последний момент перед выстрелом рука у самоубийцы дрогнула. Пуля раздробила половину челюстной кости, повредила лицевые нервы и чудом не задела сонную артерию. Ранение на неопределённый срок лишило Фролова способности говорить, что в купе с отсутствием предсмертной записки, исключало возможность узнать из первых рук причину произошедшего.
Когда первое потрясение, вызванное попыткой самоубийства помощника начальника тюрьмы, схлынуло, тюремные службы вспомнили о четырёх заговорщиках и принялись обрывать телефонную линию и слать депеши, пытаясь выяснить, кто и куда их увёз. Ни одна из запрашиваемых служб – ни судебные, ни полиция, ни жандармские, ни военные – не имели ни малейшего представления о местонахождении арестантов. Четыре члена Капитула будто растворились вместе с экипажем, кучером и тремя сопровождающими, которые оказались ряжеными. По горячим следам силами наружной полиции был установлен вероятный маршрут, которым ехали беглецы и который оборвался где-то возле Тверской заставы, из чего вытекал парадоксальный вывод, что ехали они не из Москвы, а, напротив, в центр города. Также в срочном порядке были допрошены дежурившие на станции телефонистки. Одна из них действительно подтвердила, что в обозначенное время имел место звонок из Бутырской тюрьмы, но на какой номер, девушка не помнила и подслушивать разговор из столь серьёзного и мрачного заведения не решилась.
Это было всё, что смог рассказать доктор. Впрочем, большего из существенных деталей никто и не знал.
Терентьев сделал попытку прорваться в кабинет Фролова, но ему воспрепятствовали и ясно дали понять, что, если он и его спутники немедленно не уйдут, их вышвырнут силой. Поняв, что настаивать бессмысленно, друзья покинули Бутырский тюремный замок.
Выйдя из ворот, они обнаружили отсутствие казённой коляски, на которой приехали, и которая должна был их дожидаться, зато на противоположной стороне улицы стоял крытый Даймлер. При их появлении из автомобиля вышел Аркадий Францевич Кошко и сделал знак подойти.
– Садитесь, господа, – отрывисто произнес начальник московского сыска и распахнул перед друзьями дверцу. – Живо. Вас ждут.
Те, не задавая вопросов, подчинились.
Некоторое время они ехали в полном молчании, потом Кошко спросил повелительным тоном, выказывая при этом свою осведомлённость о драматическом происшествии в Бутырке:
– Что удалось выяснить про ситуацию с побегом?
Анатолий Витальевич кратко и чётко доложил.
– Высока вероятность, что события спровоцировал проведённый вами допрос, – сухо и безжалостно Аркадий Францевич облёк в слова тяготившую друзей мысль. – У вас есть предположения, что именно подожгло фитиль?
Дмитрий Николаевич в свою очередь рассказал про вытекающий из анализа поведения Ютенштайна вывод о вовлеченности в историю профессора Шлау.
Кошко выслушал, не перебивая, и далее разговор не продолжил. Тогда, выждав уважительную паузу, Терентьев спросил:
– Куда мы едем, Аркадий Францевич?
Начальник московской сыскной полиции бросил на помощника сердитый взгляд и буркнул в усы:
– Узнаете…
Более нарушать молчание никто не решился.
Даймлер долго колесил по малым улицам и переулкам, словно выбирая самый затейливый и нелогичный путь, и наконец остановился перед аркой трёхэтажного доходного дома, зажатого между брандмауэром с одной стороны и глухой кирпичной оградой с другой.
Кошко проворно вышел из автомобиля и мягкой неслышной походкой профессионального топтуна (жарг. агент наружного наблюдения) скользнул в арку. Друзья последовали за ним.
Аркадий Францевич прошел через внутренний двор, нырнул за дровяной сарай и через дыру в заборе вывел своих спутников к чёрному ходу в какую-то низкопробную едальню. Не сбавляя шаг, он вошёл в дверь, из-за которой тянуло прогорклым постным маслом и прокисшими щами, протиснулся через узкий проход между какими-то ящиками и мешками и свернул в еле заметную нишу напротив входа на кухню. Оттуда вверх уходила темная крутая лестница, состояние ступеней которой было таким плачевным, что казалось, они того и гляди проломятся под ногой.
Гнилая лестница вела на чердак, где среди вековой пыли и голубиного помёта отчетливо просматривалась протоптанная подошвами мужских дорогих туфель тропинка. Как выяснилось, чердак этот был соединён с чердаком соседнего дома, а тот в свою очередь ещё с одним. Пройдя анфиладу из трёх чердаков, мужчины оказались у вполне себе приличной двери, которую Аркадий Францевич открыл выуженным из кармана ключом. За ней оказалась парадная лестница, по которой они спустились, но на улицу не вышли, а прошли в подвальную дверь, что соседствовала со входом в дворницкую.
Кошко вынул фонарик и, освещая себе дорогу, уверено провёл спутников через сырое, затхлое, пропахшее плесенью и кошками помещение к следующей двери, скрытой за прислонённым к стене подгнившим деревянным щитом. Дальнейший путь лежал через ещё три подвала, и наконец Кошко вывел потерявших всякую ориентацию на местности друзей на божий свет, который, впрочем, был значительно затенён с четырех сторон стенами домов.
Сыщики оказались в похожем на колодец внутреннем дворе, из которого вели две арки и четыре чёрных хода. Аркадий Францевич прошёл в ближайший, поднялся на второй этаж и отпер дверь, очевидно ведущую в одну из квартир. За ней находилась небольшая кухня, освещённая тусклым светом керосиновой лампы. Неестественный порядок и отсутствие привычных кухонных запахов свидетельствовали о том, что здесь отродясь ничего не готовили и даже не разжигали плиту.
Терентьев, уже догадавшись, куда привёл их Кошко, подошёл к простенку у окна и глянул наружу таким манером, чтобы оставаться неприметным с улицы.
– Зачем мы здесь? – спросил коллежский советник, убедившись, что они находятся в той самой конспиративной квартире, адрес которой был найден в бумагах полковника Уварова.
– Чтобы убедиться, господин коллежский советник, что ваш начальник – не предатель, – жёстко отчеканил Аркадий Францевич, пригвождая своего помощника взглядом и, дождавшись, когда тот первым отведёт глаза, добавил. – И для того, чтобы переговорить со свидетелем по нашему делу. Прошу вас, господа!
Через темный коридор все четверо прошли в ярко освещённую электрическим светом гостиную c опущенными глухими гардинами на окнах. Практически вся мебель в комнате была укрыта чехлами, только стол, диван и пара кресел стояли открытыми, а подле них на полу валялись бесформенные кипы грубой серой ткани.
В одном из кресел, скинув на подлокотник пальто, сидел средних лет господин в штатском и с нетерпеливым видом крутил в руках шляпу. Дороговизна платья и властное выражение слегка слащеватого лица выдавали в нём человека высокого чина, облечённого властью и отягощённого ответственностью.
Господин со шляпой поднялся навстречу вошедшим и протянул начальнику московской сыскной полиции руку.
– Спасибо, что поторопились, Аркадий Францевич, – произнёс он приятным бархатным голосом. – Эдак мне и литерный задерживать не придётся.
– Старался, как мог, – откликнулся Кошко, пожимая протянутую руку. – Позвольте вам представить. Помощник начальника московской сыскной полиции, коллежский советник Анатолий Витальевич Терентьев. Господа Дмитрий Николаевич Руднев и Фридрих Карлович Белецкий.
– С господином Рудневым мы слегка знакомы, – улыбнулся тот, кто не желал задерживать литерный, и обменялся с Дмитрием Николаевичем рукопожатием.
Последний даже не пытался скрыть своего удивления.
– Никак не ожидал вас здесь увидеть, ваше превосходительство, – признался Руднев и заместо Кошко закончил ритуал представления. – Действительный статский советник Михаил Николаевич Граббе, чиновник особых поручений Собственной Его Императорского Величества канцелярии.
Аркадий Францевич указал на диван и кресла и произнёс тоном старшего.
– Господа, присаживайтесь! У его превосходительства мало времени, а разговор обещает быть долгим.
– Для вас – Михаил Николаевич, – сказал Граббе и, когда все расселись, окончательно взял слово. – Господа, то, о чём я буду говорить, является государственной тайной. Ручательства за вас Аркадия Францевича мне вполне достаточно, так что клятв от вас не требуется, но особо подчеркнуть секретность нашего разговора я всё-таки обязан, – Терентьев, Руднев и Белецкий понимающе кивнули, а Михаил Николаевич продолжил. – Полгода назад государь дал своё высочайшее одобрение проекту по эвакуации военных заводов из Риги и Варшавы в центральные российские губернии. Думаю, вам, господа, не нужно объяснить, чем было вызвано такое решение. Мы все патриоты, и верим в мощь и успех российской армии, однако эта война может оказаться слишком тяжёлым испытанием, которое России не удастся преодолеть без потерь. Возможно, и территориальных. В этом случае нам следует быть уверенными, что вместе с землёй мы не потеряем и свою промышленность, особенно ту, которая будет ковать оружие победы или возмездия.
Как вы понимаете, планы эвакуации требовали строжайшей секретности, и поскольку у Генштаба имелись серьёзные основания подозревать активность германской разведки в отношении военного министерства и министерства внутренних дел, разработку проекта поручили специально созданной для этой цели комиссии при Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Более того, штаб-квартиру комиссии перенесли из столицы в Москву, подальше от шпионов, которыми последнее время наша Северная Пальмира нашпигована, что вальдшнеп дробью. Я имею честь возглавлять эту комиссии, и помимо меня в неё входят ещё десять человек, не считая машинисток и письмоводителей.
За три месяца нами была разработана основная канва проекта, и мы перешли к деталям: выбору земельных участков, подрядчиков, подробному расчёту бюджета. Сейчас документ почти полностью готов, и с середины лета запланировано начать строительство.
Как я уже сказал, работа наша тщательно засекречена, все документы, которые можно зашифровать, шифруются. Копии документов не делаются. Никто, кроме меня и ещё трёх человек, не имеет доступа ко всем бумагам. Каждый, в том числе и канцеляристы, работает лишь с отдельными фрагментами, на которые разбиты параграфы документа. И сделано это таким образом, чтобы ни один фрагмент сам по себе, в отрыве от остального, не содержал какого-либо целостного куска информации, имеющего самостоятельную ценность в случае утечки. Чтобы собрать фрагменты в единый полный документ, или хотя бы в какую-то его часть, нужно знать принцип, по которому фрагменты маркируются. Принцип этот
по своей сути является комбинацией двух: простого числового, в котором важно знать, как соотносятся цифры в тех или иных позициях, и так называемый «ключ» – источник комбинации цифр. Чаще всего это даты. Для каждого раздела документа они выбраны в привязке к каким-то определённым событиям, например, даты основных сражений наполеоновских войн или дни рождения членов императорской фамилии.
– Или святцы? – осторожно спросил Руднев.
Граббе метнул на Дмитрия Николаевича настороженный взгляд.
– Да, сударь, или святцы, – подтвердил он и продолжил рассказывать. – Однажды – это было перед Пасхой – я проезжал по Панкратьевскому переулку и обратил внимание, что в витрине затрапезной книжной лавки помимо прочего выставлены три фотографических портрета ближайших родственников государя, причём лишь одна из этих августейших персон пользуется в народе такой популярностью, что её фотографии вешают в домах, двое других, скажем так, фигуры теневые. Самым же парадоксальным было то, что фрагменты ранее обозначенного мною документа, пронумерованные в привязке к их светлостям, красующимся в окне лавчонки, аккурат составляли один из его параграфов. Такое невероятное совпадение меня крайне удивило, но, должен признаться, не сильно тогда взволновало. На всякий случай я проехался по Панкратьевскому ещё раз через пару дней, и увидел, что портреты августейших особ заменены фотографиями певичек из модного кафешантана. Тогда мои опасения окончательно развеялись. Но тем не менее я взял за правило проезжать этим маршрутом раз в неделю. И вот три недели назад в витрине снова появились изображения, совпадающие с номерами фрагментов, составляющих единый раздел документа.
Теперь у меня не было сомнений, что это не случайность, а значит, в рядах возглавляемой мною комиссии завёлся предатель.
Признаться, господа, я растерялся. По процедуре я, конечно, должен был доложить о своих подозрениях и отстранить от работы тех троих, кто, помимо меня, имеет доступ ко всему документу и знает шифр. Но я опасался, что в этом случае предатель затаится, и выяснить, имела ли место утечка и сколь опасны её масштабы, не удастся. Я решил действовать на свой страх и риск.
Зайдя в лавку, я узнал, что её хозяин продаёт места в своей витрине для частных объявлений, как это делают в газетах. Само собой, пройдоха догадывался, что его услугами станут пользоваться в основном для сомнительных парапегм, и потому вопросов заказчикам не задавал и распространяться о таковых тоже не намеревался. Тогда я подумал, что тоже могу оставить соответствующее послание и перехватить того, кто интересуется проектом моей комиссии.
Сделать в одиночку такое я бы не смог и поэтому пришёл за помощью к своему старому другу, Аркадию Францевичу. Вместе мы разработали план, для которого он дозволил мне пользоваться его конспиративной квартирой, той самой, в которой мы сейчас находимся, и выделил мне в помощь трёх толковых лихих ребят из заштатных агентов.
Я написал записку, в которой указал адрес и назначил время встречи, и разместил её на Панкратьевском поверх тех изображений…
Граббе замялся, и Руднев снова встрял с вопросом:
– Вы говорите о прорисях Михаила Улумбийского и Райко-Иоанна Болгарского. Не так ли?
Чиновник особых поручений впился в Дмитрия Николаевича напряженным взглядом и с нервным смешков спросил в ответ:
– Вы, господа, кажется, знаете куда больше, чем я ожидал?
– Мы практически ничего не знаем, – заверил Руднев. – Но всё-таки, Михаил Николаевич, ответьте на мой вопрос.
– Да, Дмитрий Николаевич, это были прориси двух названных вами святых… Так я продолжу… Я прикрепил записку и стал в назначенное время ожидать здесь. Меня страховали двое агентов. А третий караулил возле лавки на тот случай, если там кто-то проявит себя – либо тот, кто вывесил святых, либо тот, для кого это было сделано.
Через несколько дней рыбка клюнула. В лавку заявился некто, в ком позже по описанию я узнал полковника Уварова, главу Кавказского окружного интендантского управления. По свидетельству агента он был крайне озадачен моей запиской, снял её и забрал с собой. Однако сюда полковник не явился, зато ещё несколько раз в течение недели прохаживался мимо витрины.
Стало очевидно, что Уваров является тем, с кем состоял в сговоре изменник, засевший в моей комиссии, и теперь интендант ожидал новых посланий, но, вероятно, моё вмешательство не осталось незамеченным искариотом, и он залёг на дно.
Тогда я решил предложить Уварову новое rendez-vous (фр. встреча). Я знал, что он постоянный участник журфиксов43 у Каменских, и оставил записку, что жду окончательного решения, которое он должен написать на «Чаше Купидона».
– На чём? – озадачено переспросил Руднев, который уже предполагал, как должны были развиваться события дальше, но упомянутая «Чаша Купидона» выбивалась из его стройной гипотезы.
– На «Чаше Купидона», – повторил Граббе. – Вы же, Дмитрий Николаевич, тоже бываете у Каменских. Неужели не знаете про неё? Это кадушка с этакой лопушистой пальмой, что в дальнем углу зимнего сада стоит. На ней пишут тайные признания в любви и даже свидания назначают с её помощью. От того и название у неё такое.
Невзирая на серьёзность момента, Терентьев с Белецким не удержались от улыбок в адрес откровенно растерянного Дмитрия Николаевича.
– Первый раз об этом слышу, – буркнул он, сердито покосившись на друзей. – Что было дальше, Михаил Николаевич?
– Уваров забрал и эту записку, – продолжил свой рассказ чиновник особых поручений царской канцелярии. – В течение всего приема в доме графа я не выпускал полковника из вида, и когда он направился в зимний сад, последовал за ним. Я видел, как он написал что-то на кадушке, незаметно для него пробрался к ней и посмотрел. Это были номера фрагментов, указанные цифрами и соответствующие дням почитания Михаила Улумбийского и Райко-Иоанна Болгарского с вопросительным знаком в конце. Думаю, интендант интересовался либо ценой, либо возможностью получения обоих фрагментов. Я догнал негодяя у выхода из зимнего сада и потребовал объяснений. Он стал отнекиваться и обвинять меня в провокации. Я сказал ему, что доложу о случившемся, и ему не избежать разбирательств, но, если в нём осталась хоть капля совести, он должен назвать мне имя предателя, тем самым избавив честных людей от незаслуженных подозрений. Уваров заявил, что должен подумать и просит у меня время до окончания вечера. Я согласился, но, как вам известно, вечер закончился трагически и, воспользовавшись переполохом, Уваров скрылся.
Граббе тяжело вздохнул, вынул часы, щелкнул крышкой, взглянул и закончил.
– Сегодня я выезжаю в Петроград для доклада начальнику канцелярии. До поезда осталось три четверти часа. То есть я могу уделить вам, господа, ещё от силы пятнадцать минут.
– Что было в тот параграфе, который пытался заполучить Уваров? – спросил Руднев.
Действительный статский советник покачал головой.
– Я не могу вам этого сказать. Это государственная тайна. Поймите меня, господа, я и так рассказал вам больше, чем имел право и…
– Хорошо, – перебил Дмитрий Николаевич. – Тогда просто скажите «да» или «нет». В этом параграфе говорится о местоположении будущих заводов. Так?
Граббе переглянулся с Кошко, и тот пожал плечами, как бы говоря: «Меня не спрашивайте».
– Откуда вам это известно, Дмитрий Николаевич? – вместо ответа спросил чиновник особых поручений.
– Значит, да, – заключил Руднев и объяснил. – Я нашёл в бумагах Уварова кадастровые списки. Взгляните, Михаил Николаевич, – он протянул Граббе копию листка из интендантского портфеля. – По моему предположению, полковник намеревается провернуть спекуляционную аферу – выкупить по сдельной цене помещичьи земли, которые запланированы под заводы, а потом продать их вашей канцелярии втридорога… Так что скажете? Кадастры совпадают?
Граббе внимательно просмотрел копию интендантского списка.
– Вот ведь сволочь! – прошептал царедворец, присовокупив к высказанному пару словечек, кои не были в ходу среди придворной знати. – Совпадают!.. Я могу забрать эту бумагу?
– Разумеется, – ответил Руднев и снова спросил. – Вы рассказывали о своем расследовании князю Вяземскому?
– Нет. Только Аркадию Францевичу, ну, и теперь вам.
– А мог ли Павел Сергеевич каким-то иным образом узнать об утечке в вашей комиссии?
Граббе задумался.
– Я не знаю, в чём именно состояла служба его сиятельства, но предполагать могу. И если основываться на этих моих предположениях, возможно, князь, так сказать, охранял тайну нашего проекта от иных любопытных глаз. Если это так, он мог узнать об измене и вести своё расследование, вытягивая ниточку за другой конец.
Действительный статский советник снова взглянул на часы.
– Ещё несколько вопросов, – поспешно произнёс Руднев. – Вам что-то говорят имена профессор Шлау, барон фон Клебек и старший советник Министерства иностранных дел Остроградский?
Михаил Николаевич неопределённо повёл плечами.
– Мы знакомы, но не более. По службе никогда не пересекались. В личном плане тоже. Да! Все они были на том злополучном вечере у Каменских. Впрочем, вы это и сами знаете.
– А про заговор профессора Вер-Вольфа что можете рассказать? Вы ведь со стороны канцелярии вопрос его разоблачения курировали. Так в газете было написано.
– Это полный вздор! Я не имел к этой нелепой истории никакого отношения и сам узнал о ней лишь из прессы. Подозреваю, что весь этот заговор – не более чем газетная утка.
– Ещё вопрос, – Дмитрий Николаевич впился в чиновника царской Канцелярии пристальным взглядом. – Вы сказали, что только трое могут быть предателями, поскольку только им и вам известны принципы шифрования документа. Подумайте, Михаил Николаевич, кому-нибудь из них могло бы подойти прозвище «Мизинец»? У нас есть основания предполагать, что изменник скрывается под этой кличкой.
Граббе нахмурил лоб и зашевелил губами, видимо перебирая в памяти, всё, что могло хоть как-то навести его на мысль.
– Может, увечье? – стал подсказывать Руднев. – Или маленький рост? Или привычка носить на мизинце длинный ноготь? Или перстень?
Михаил Николаевич развёл руками.
– Единственное, что приходит мне в голову, – горько усмехнулся он. – Это то, что я младший из пяти братьев.
– Мне это тоже приходило в голову, – признался Дмитрий Николаевич. – Но пока я склонен снять с вас подозрения.
Граббе замер, очевидно не зная, оскорбиться или воспринять слова Дмитрия Николаевича за шутку, а тот, не обращая внимания на произведенный его откровенностью эффект, попросил.
– Напишите нам, пожалуйста, имена этих троих. Обещаю, что репутации честных людей мы не навредим, и, бог даст, сможем уберечь их от лишних неприятностей.
Поколебавшись несколько секунд, действительный статский советник вынул записную книжку, вечным пером написал в ней три имени, аккуратно вырвал лист и передал Рудневу. В последний момент рука его замерла.
– Вы, Дмитрий Николаевич, спрашивали меня, что я знаю про профессора Шлау. Так вот, я вспомнил. Тот, кто указан первым в списке, писал докторскую работу под руководством профессора. Аристарх Самсонович Миндинхов.
– Как?! – неожиданно воскликнул Белецкий и выдернул из руки Дмитрия Николаевича список. – Миндинхов?! Herrgott! So einfach ist das! (нем. Господи! Как всё просто!)
Белецкий достал карандаш и надписал над русской фамилией латинскую транслитерацию, исключив последнюю букву. Получилось никому из присутствующих неизвестное слово «Mindinho».
– Минь-джи´-ни-о, – прочитал Белецкий по слогам и перевёл. – На португальском это означает «мизинец».
На лице Граббе сменилась целая гамма эмоций от беспомощной растерянности до суровой решимости.
– Что ж? Значит, я доложу не только о факте утечки, но и назову имя предателя, – отчеканил он. – Комиссию, понятное дело, расформируют, а меня приладят к какой-нибудь ерунде как не оправдавшего доверия, но, по крайней мере, репутация остальных не пострадает. Спасибо, что помогли поймать сразу двух крыс. Честь имею, господа!
– Я опасаюсь, что крыс в этом деле больше, – заявил Руднев.
Поднявшийся было уйти действительный статский советник снова опустился в кресло.
– Почему вы так думаете, Дмитрий Николаевич? – напряжённо спросил он.
– Во-первых, из вашего рассказа следует, что, вероятно, в Панкратьевском ваш шифр был выставлен по крайней мере дважды, – принялся объяснять Руднев. – Где гарантия, что Мизинец имел лишь одного покупателя? А, во-вторых, вы сказали, что на «Чаше Купидона» Уваров написал цифры, соответствующие дням почитания двух святых. Так?.. То есть там было написано только это?
Дмитрий Николаевич написал в блокноте: «1.5.0.5.0.7.1.4?» и показал Граббе.
– Да, – осторожно ответил тот. – Но я всё равно не понимаю…
Руднев начертал ещё один ряд цифр и символов: «1.5.0.5.0.7.1.4 † 1.5.0.6.0.1.1.0?».
– А такой надпись вы там не видели?
– Откуда вы это взяли, Дмитрий Николаевич? – голос чиновника царской канцелярии сделался таким хриплым, что ему пришлось откашляться, чтобы прочистить горло.
– Срисовал с той же самой кадушки, но несколько часов спустя после того, как вы выясняли отношения с Уваровым. Выходит, что помимо вас и интенданта кто-то ещё из присутствующих на том вечере знал ваш шифр. И, по здравому рассуждению, таких должно быть минимум двое: тот, кто писал, и тот, кто должен был прочесть… Что скрыто за полным шифром, Михаил Николаевич?
Граббе несколько бесконечных секунд смотрел на свои до блеска начищенные туфли, потом наконец решился:
– Скажу так, если эти бумаги попадут в руки наших врагов, те без труда сорвут план эвакуации заводов. Проект нужно полностью переделывать. Текущая версия провалена… Простите, господа. Я должен торопиться. Литерному и так придётся меня ждать… Чем быстрее я доложу о случившемся, тем лучше, а такие новости нужно докладывать лично.
Чиновник императорской канцелярии поднялся и шагнул к двери. Руднев бросил взгляд на Кошко и отрицательно качнул головой.
– Постойте, Михаил Николаевич, – окликнул начальник московского сыска Граббе. – Думается мне, старина, горячку в таком деле пороть не стоит. Литерный ваш ещё немного под парами постоит. Чай, действительные статские советники задерживаются, а не опаздывают. Давайте-ка обдумаем ситуацию без сердца. Вон, как я вижу, у Дмитрия Николаевича какие-то соображения имеются.
Граббе поворотился, но на место не вернулся.
– Господа, не хочу показаться вам паникёром, но мне ситуация видится катастрофической, – сказал он сухо. – Я не имею права усугублять её, откладывая доклад. И не вижу, какие тут могут быть ещё соображения!
– Михаил Николаевич, и всё же подождите! – настойчиво попросил Руднев. – Выслушайте меня! Я не имею опыта придворной службы, но вследствие своего камер-юнкерства при дворе бывал и кое-что о тамошних порядках знаю. В частности, я нимало не сомневаюсь, что сразу после вашего доклада его высокопревосходительству Танееву44 будут не только призваны к ответу предатели, но и полностью похоронен весь проект, да так, чтобы и памяти о нём, а также о случившемся скандале, не осталось. Ваша канцелярия умеет хранить свои тайны и от полиции, и от жандармских, и даже от Генштаба! И это значит, что никого из изменников, кроме Уварова и Миндинхова, установить не удастся.
– Если проект похерят, это уже не важно! – хмуро возразил Граббе. – Не будет тех сведений, которые кто-то кому-то сможет продавать!
– Ваш проект – не единственный интерес вражеских разведок! – настойчиво продолжил увещевать Дмитрий Николаевич. – Не будет его, эти же персоны станут другие государственные тайны врагам России раскрывать! И сколько трудов потребуется, чтобы их на чистую воду вывести! А тут реальная ниточка! Вы сами первоначально намеревались мерзавцев своими силами ловить! И ведь поймали! Так давайте доведём дело до конца!
– Вы хоть понимаете, о чём меня просите! – всплеснул руками действительный статский советник. – Я за такое самоуправство должности лишусь, и пенсии мне не видать. Я обязан доложить!
– Так вы уже не доложили, когда записки в витринах развешивали! – усмехнулся молчавший всё это время Терентьев. – Что уж вам, ваше превосходительство, по волосам-то плакать, когда голова и так под топором.
Незлобивая ирония сыщика отчего-то вдруг разом успокоила чиновника царской канцелярии. Он вернулся в своё кресло, закинул ногу на ногу, снова посмотрел на часы, но уже как-то абсолютно равнодушно, и деловито спросил:
– Ну-с, господа, и какие у вас идеи?