С полдороги товарищи ехали молча. Терентьев с посеревшим лицом гонял желваки и смотрел в сторону. Руднев с Белецким поглядывали на него с тревогой и первыми разговор не начинали. Наконец Анатолия Витальевича прорвало.

– Никогда! – с трудом сдерживаясь, чтобы не сорваться на ор, заговорил он. – Никогда я не бил арестованных! Ни одну сволочь пальцем ни разу не тронул! На облавах и задержаниях, да! Тут не цацкался, врать не стану! Но чтоб забранного! Не было такого!

– Анатолий Витальевич, вы его не били, а пресекли попытку нападения на чиновника при исполнении! – тут же поспешил поддержать Терентьева Дмитрий Николаевич. – Правильно всё сделали! Была там эта проклятущая заточка или не было! Какая разница! А вдруг бы была! Он ведь вам в горло метил! Черканул бы, и всё!

– То-то и оно! Выходит, нечем ему черкать было!

– Не может такого быть, – рассудительно высказался Белецкий. – Ютенштайн тогда бы попытался вас ударить или задушить. А вы с Дмитрием Николаевичем оба видели, что он замах характерный делал. Не с пустой же рукой!

– Куда тогда заточка делась? – воскликнул сыщик.

Белецкий невозмутимо пожал плечами.

– Отлетела куда-то, как Дмитрий Николаевич предположил. Или… – Белецкий запнулся, но всё же решил закончить. – Или её всё-таки Фролов забрал. Он ведь против допросов был, ну, и воспользовался ситуацией, чтобы вас подставить.

Терентьев рьяно вступился за помощника начальника тюрьмы.

– Он бы так не поступил! Алексей Степанович, может, и со своими представлениями, но человек порядочный… Зря я так на него! В сердцах вышло! Уляжется всё, извинюсь… И хватит об этом, господа, давайте о деле! Вы, Дмитрий Николаевич, откуда историю свою взяли? Ведь это же от неё аптекарь взбеленился.

Руднев развёл руками.

– Уж, простите меня, Анатолий Витальевич! Честное слово, я не ожидал такого эффекта! – признался он. – Я просто свалил в одну кучу всё, что хоть как-то могло относиться к делу и добавил драматизма.

Дмитрий Николаевич вкратце изложил выяснившиеся ему в течение дня обстоятельства, объяснив, откуда в его сюжете взялись адъютант бывшего немецкого дипломата и книжная лавка. Ситуация с похищенным у интенданта портфелем коллежского советника разгневала:

– Руднев, вы в своём уме?! Во что вы ввязались! И себя, и меня под монастырь подведёте с этой вашей миллионщицей!

– Она не моя!

– Но вы же её делишки прикрывать вздумали! Совсем с ума сошли! Вы хоть понимаете, что полагается за хищение военных документов?!.. Так ротмистр Толстой вам объяснит! Или коллеги вашего покойного друга Вяземского!

– Наш риск – плата за полученные сведения! – попытался спорить Руднев.

– Да прекратите вы свою софистику! – отрезал коллежский советник. – Скажите лучше, как мы теперь портфель вернём?!

– Можно оформить случайную находку, – предложил Дмитрий Николаевич. – Интендант шум поднимать не станет, чтобы избежать разбирательств и обвинений в халатном отношении к документам.

Терентьеву предложение не понравилось.

– Если Уваров и впрямь замешан в историю, он однозначно поймёт, что бумаги побывали в руках полиции, и спрячет концы в воду. Зачем вы только помешали француженке самой дело замять?!

– Если Уваров замешан, мадам Атталь подвергла бы себя недопустимому риску! – запротестовал Дмитрий Николаевич.

Терентьев в ответ выразительно хмыкнул, а Белецкий насупил брови.

– Она ценный свидетель! – поспешил добавить Руднев.

– Смею напомнить вам, Дмитрий Николаевич, что мадам Атталь – не только свидетель, но и подозреваемая, – холодно возразил Белецкий. – Она была последней, кто разговаривал с Павлом Сергеевичем. У неё была возможность оцарапать ему руку, да и при известной ловкости она вполне могла и вам яд в бокал кинуть.

– По крайней мере к яду в моём шампанском Шарлотта точно отношения не имеет, – заверил Дмитрий Николаевич. – Мне удалось выяснить имя неудавшегося отравителя.

И Руднев рассказал друзьям семейные тайны Каменских, по глупому стечению обстоятельств, едва не стоявшие ему жизни. Терентьева эта история развеселила, и он не отказал себе в удовольствии в волю понасмешничать, а Белецкий же, напротив, сделался ещё мрачнее.

– Дмитрий Николаевич, вы слишком легкомысленны в отношении женщин и недооцениваете их потенциальную опасность, – с хмурой назидательностью заявил он. – Если очарованная вами юная графиня едва не убила вас, то чего следует ожидать от матёрой авантюристки! Я считаю, что вам следует прекратить общение с мадам Атталь. Она для вас опасна!

– Поздно, Белецкий! – рассмеялся Руднев. – Я пообещал нарисовать её портрет, и завтра она придёт ко мне на сеанс.

Тут уж и сыщик взъерепенился и принялся пенять Дмитрию Николаевичу, что негоже ему устраивать себе творческие каникулы, когда они только-только преступили к делу. Руднев не стал на это отвечать и перевёл разговор на свои находки в портфеле Уварова, а именно на записку с адресом конспиративной квартиры сыскного отделения. Коллежский советник помрачнел.

– Я не знаю, кто из агентов сейчас этой квартирой пользуется, – сказал он. – Выясню через Аркадия Францевича… Вот ведь! Выходит, кто-то из наших в этой истории замарался!

Руднев не согласился:

– Рано вы такой вывод делаете, Анатолий Витальевич. Мы пока ничего про делишки Уварова не знаем, разве что про взятки. Может, он никакого отношения к заговорщикам не имеет. И записки все эти его – совсем другая история.

– Слишком уж он часто в зону нашего внимания попадает, – покачал головой сыщик. – И потом, все эти шифры, даты, святые лики в окне задрипанной лавчонки. Нет, Дмитрий Николаевич, тут дела посерьёзнее, чем махинации с казёнными поставками.

– Однако я не заметил, чтобы Ютенштайн как-то уж особенно остро отреагировал именно на упоминание книжной лавки, – заметил Белецкий в поддержку мнения Руднева.

Но Дмитрий Николаевич сам от этой ремарки отмахнулся.

– Про лавку я в самом конце сказал. К тому моменту аптекарь уже сам не свой был. Мы могли и не заметить его реакции. Нужно нам, господа, сопоставить наши наблюдения и попытаться понять, что именно в моей байке вывело аптекаря из себя.

Предложение Руднева было единогласно поддержано, но его пришлось отложить, поскольку к тому моменту они уже подъезжали к Гнездниковскому.

Коллежский советник оставил товарищей дожидаться в своём кабинете, а сам направился с докладом к Аркадию Францевичу. Друзья хотели пойти с ним, чтобы выступить свидетелями в истории с рукоприкладством, но Терентьев наотрез отказался, заявив, что тут речь о подозрении в должностном проступке, и такой разговор до́лжно вести с начальством один на один.

Покуда коллежский советник отсутствовал, Белецкий рассказал о результатах их с Терентьевым изысканий.

О заговоре написали пять московских газет, и, по неточным данным, около пятнадцати человек – журналистов и редакторов – оказались замешанными в историю. Семь человек из этого числа были на данный момент мертвы. Двое вроде как стали жертвами лихих людей: одного зарезали при ограблении, а второго – за отказ платить проститутке отлупил сутенёр с подручными, да так, что жадный блудник скончался в больнице, не приходя в сознание. В обоих случаях убийц поймать не удалось.

Ещё трое, включая того, о ком раньше рассказывал приятель Белецкого, умерли, что называется, при невыясненных обстоятельствах, допускающих возможность насильственной причины.

Погибшего под трамваем, по словам некоторых очевидцев, толкнул под колёса какой-то таинственный злодей. Версия эта была ненадёжной, поскольку иные свидетели ничего такого не заметили, а те, что упирали на преступление, описывали убийцу в лучших традициях дешёвых криминальных рассказов: де, был душегуб одет во все чёрное, с чёрной бородой и в чёрных очках, совершил он свое безбожное дело, сатанински расхохотался и скрылся на поджидавшем его чёрном экипаже, запряженном чёрной кобылой, которой управлял, понятное дело, такой же чёрный возница.

Другой бедолага сверзился с лестницы и сломал себе шею. Особых причин подозревать в этом происшествии убийство не было, но и тут всплыли россказни про чёрного человека, которого якобы видели выбегавшим из подъезда после случившегося там несчастья.

Третий из числа таинственно погибших отравился подделочным коньяком, что тоже само по себе из рук вон выходящим инцидентом по нынешним временам не являлось. Из-за сухого закона народ, что победнее, принялся пить всякую бурду, от которой нередко и помирал. Однако осмотр квартиры покойного давал основания предполагать, что бражничал он не в одиночестве, и что его собутыльник, когда журналист начал кончаться, скрылся вместо того, чтобы позвать на помощь.

Две оставшиеся смерти ничего подозрительного в себе не имели. Один писака, много лет страдавший чахоткой и дошедший до последние стадии болезни, скончался от горлового кровотечения. Второй – пропорол ногу ржавым гвоздём и умер от столбняка.

Помимо семерых почивших ещё двое оказались в сумасшедшем доме, один с белой горячкой, а другой с внезапно проявившимся ранним слабоумием (устар. шизофрения). Ещё один был арестован охранкой из-за обнаруженного у него в доме склада запрещённой литературы. Давать какие-либо показания арестант отказывался, а недавно и вовсе объявил частичную голодовку и теперь держался на одной воде. Ещё четверо газетчиков спешно уехали из Москвы. Их места пребывания были неизвестны и всякие попытки их установления пока успехом не увенчались.

Что касалось источника информации, то во всех пяти редакциях повторяли одну и ту же историю. Дескать местная звезда скандальных репортажей внезапно объявляла, что располагает эксклюзивными сведениями о заговоре государственного масштаба с немецкими корнями. Делиться информацией, а также называть своего осведомителя, журналисты наотрез отказывались, намекая на грозящую им и их источнику опасность со стороны остававшихся на свободе злоумышленников. Журналисты требовали зарезервировать под них полосу и подавали материал в печать в последний момент. Публикацию аналогичных статей в других изданиях репортёры объясняли непредвиденной утечкой и обещали, что продолжение истории уж точно будет для их газеты исключительным, но каждый раз день в день одинаковые статьи печатались в пяти московских и шести столичных листках. После каждой публикации в редакции заявлялись жандармские, сперва всё и всех арестовывали, а через день отпускали.

Тереньтев с Белецким утратили было всякую надежду уцепить в туманном мороке хоть какую-нибудь ниточку, но тут удача им наконец улыбнулась. Произошло это в редакции «Московского фонаря».

Покуда Анатолий Витальевич в официальном формате разговаривал с главным редактором, Белецкий слонялся по помещению, присматриваясь и прислушиваясь. Внимание его привлекла одна из ремингтонисток. Барышня была сильно взволнована и тревожно косилась на Белецкого. Тот выждал момент, когда машинистка пошла к титану за кипятком, и заговорил с ней. В женщинах спокойный и интеллигентный Белецкий всегда вызывал доверие и симпатию, так произошло и на этот раз. После пары минут разговора барышня расплакалась на груди собеседника и поведала, что её жениху грозит какая-то серьёзная опасность.

Выяснилось, что суженный ремингтонистки числился в редакции заштатным журналистом. На самом же деле молодой человек писал материалы для того самого репортёра, что являлся автором пресловутых статей. Начинающий хроникёр обладал бойким слогом, но не имел пока осведомителей, столь необходимых в его ремесле. Информаторы требовали плату за свои услуги, а денег редакция заштатнику не выделяла. Вот и приходилось молодому человеку батрачить на акулу пера и терпеть тот факт, что под его текстами автором значится другой человек.

Жених машинистки оказался настоящим автором статей о заговоре, но об этом никто не знал, кроме него самого, его невесты и его эксплуататора, который спустя два дня после публикации третьей и финальной статьи сломал шею на лестнице. Незадолго перед своей гибелью старший коллега приходил к младшему с каким-то разговором, и с того времени молодой человек пребывал в состоянии, близком к помешательству, настолько он был напуган. Он не смел выходить из дома, а к себе пускал только свою невесту, да и то с опаской. Чего именно он боялся, заштатник не говорил.

Пообещав помочь разобраться в странной истории и при необходимости принять меры для защиты напуганного журналиста, Белецкий уговорил барышню отвести их с его высокоблагородием к жениху. Та немного поколебалась, но в конце концов согласилась.

Молодой человек и впрямь находился в плачевном состоянии. Небритый, нечёсаный, в мятой несвежей рубашке, лоснящихся на коленях брюках, он сидел, забившись в угол на неубранной скомканной постели, с ужасом взирал на гостей и выкрикивал упрёки в адрес невесты, хуля её за то, что она привела к нему чужаков.

Узнав, что один из пришедших является чиновником сыскной полиции, журналист стал требовать, чтобы его немедленно посадили в одиночную камеру и приставили охрану, а ещё пригласили бы священника. Коллежский советник ответил, что для помещения человека под арест необходимы основания, которые, судя по желанию исповедаться, у молодого человека имеются, и о которых он, помощник начальника московской сыскной полиции, готов прямо здесь и сейчас со всем вниманием выслушать. Но заштаник заявил, что его неправильно поняли. Охрана и камера требуются ему в целях безопасности, равно, как и священник, который тоже должен будет защищать его, но не от земных злодеев, а от потусторонних дьявольских сил.

Терентьев шепнул Белецкому, чтобы тот вызывал карету скорой помощи, а сам продолжал беседу, из которой в конце концов выяснились следующие подробности. Журналист, значившийся автором скандальных статей, задолжал своему батраку-писаке аж целых два червонца, и тот с целью шантажа оставил при себе материалы информатора по делу Вер-Вольфа, чтобы в случае несговорчивости должника предъявить их главному редактору и тем самым создать риск разоблачения информатора. Именитый репортёр сперва артачился, бранился и угрожал, а потом вдруг заявился и едва ли не на коленях стал умолять если не отдать бумаги, то хотя бы немедленно уничтожить. Молодой человек почувствовал неладное и помимо возврата долга потребовал объяснений. Две красненьких немедленно оказались перед ним на столе, но объясняться старший коллега не желал. Тогда окрылённый полученными деньгами заштатник упёрся и снова пригрозил передать бумаги главреду, а то и в жандармерию. Припёртый к стене корифей скандальной хроники заявил, что документы прокляты и что сам князь тьмы требует их уничтожения, а в случае неповиновения лукавый натравит на непокорных своих псов. Молодой человек посмеялся над безумцем и вытолкал его взашей, пообещав отдать бумаги за пять сотенных.

Старший товарищ ушёл ни с чем и спустя сутки погиб. Тогда же с молодым репортёром начали происходить странные вещи. Ему стало мерещиться, что за ним по пятам ходит оборотень. Дескать, некая странная серая безликая личность преследовала его денно и нощно, являя собой человеческий образ среди толпы людей и обращаясь не то в волка, не то в собаку, едва лишь рядом не оказывалось свидетелей. Жертва дьявольских происков заперся дома и сжёг клятые бумаги, но это не помогло. Оборотень начал дежурить у него под окном, а однажды, проснувшись, репортёр обнаружил чёртово отродье сидящим у изголовья своей постели. Вервольф в грубых выражениях потребовал с непомнящего себя от страха молодого человека всё те же бумаги, и когда тот поклялся, что уничтожил их, не поверил и перевернул всю убогую хибару журналиста вверх дном. Ничего не найдя, ликантроп ушёл, пригрозив напоследок явиться ещё и расправиться со строптивым писакой. С тех пор жених машинистки жил в постоянном ожидании неминуемой лютой гибели.

– Анатолий Витальевич договорился с кем-то из знакомых в военном ведомстве, чтобы репортёра определили под охрану в госпиталь при гауптвахте. Велел держать дело в секрете и охранять свидетеля как зеницу ока, – закончил своё повествование Белецкий.

– Журналист как-то описал заявившегося с нему человека? – спросил Руднев.

– Несчастный утверждает, что это был не человек, а оборотень, и в доказательство перечисляет целый набор черт, характерных для этого вида существ.

– Это какие же?

– Во-первых, у гостя были волосатые руки, – начал загибать пальцы Белецкий. – Во-вторых, у него торчали клыки. А, в-третьих, один глаз неизвестного был человечьим, серого цвета, а второй – волчьим – янтарным.

– Какой именно глаз был серый, а какой янтарный? – неожиданно переспросил Дмитрий Николаевич и кинулся рисовать что-то на листе писчей бумаги.

Белецкий оторвался от подоконника и с интересом принялся наблюдать за Рудневским творчеством.

Из-под умелой руки художника появлялся неприятный образ человека лет тридцати, ехидно осклабившегося и небрежно смахивающего с узкого лба завитой набриллиантиненный чуб. Рука у нарисованного была волосатой вплоть до средней фаланги пальцев, зубы кривые, с ярко выраженными клыками на верхней челюсти. Правый глаз своему персонажу Руднев оставил светлым, а левый заштриховал.

– Редкий красавец, – передёрнулся Белецкий.

– В жизни он выглядит не так пугающе, – отозвался Дмитрий Николаевич и отложил карандаш.

– Хотите сказать, что нарисовали реального человека?

– Да, Белецкий, ещё какого реального! Это пятый из моего чёрного списка – барон Птолемей Вольфович фон Клебек. Или, как он предпочитает себя называть, Веремей Вольгович.

Тут в кабинет вернулся его хозяин.

Анатолий Витальевич имел то выражение лица, какое бывает у человека, попавшего в крушение поезда или угодившего под обрушившийся дом, но случайным образом не получившего ни единой царапины.

– Аркадий Францевич не сомневается в том, что применение мною силы в отношении подследственного было оправдано соображениями моей и вашей безопасности, – заявил он в ответ на немой вопрос друзей. – Он позвонит Фролову и уладит дело… А ещё… свяжется с Мясницкой41 полицейской частью…

– Зачем? – не понял Руднев.

– Чтобы выяснить, нет ли у них для меня вакансии околоточного. Он озаботился этим вопросом после того, как я рассказал ему про портфель интенданта.

Коллежский советник замолчал и принялся с крайне сосредоточенным видом перекладывать с места на место бумаги на столе. Было очевидно, что у него есть, что ещё рассказать, но решиться на это он никак не может.

Руднев выждал уважительную паузу и надавил.

– Что сказал Аркадий Францевич на счёт агентурного адреса? Кто им пользуется?

Не отрываясь от своего бессмысленного занятия, Терентьев ответил непривычно глухим и бесцветным голосом.

– Адрес числится за Аркадием Францевичем.

Сыщик престал суетиться и посмотрел на друзей каким-то потерянным, почти затравленным взглядом.

– Он как-то объяснил ту записку? – осторожно спросил Дмитрий Николаевич.

– Нет. Сказал, что разговор окончен. А потом сразу куда-то уехал…

Терентьев снова вцепился в папки на своём столе, так будто они были для него обломком корабля, который давал надежду на спасение в пучине недобрых подозрений. Он передвинул бумаги туда-сюда, а потом в сердцах шарахнул ими по столешнице и зарычал.

– Что же это, чёрт возьми, такое происходит?! Кто-нибудь может мне объяснить?!

– Уверен, всё выяснится! – попытался успокоить коллежского советник Руднев. – Аркадий Францевич не может быть замешан! В конце концов, кто-кто, а он точно сумел бы спрятать концы в воду так, чтобы выгородить себя. А тут такое основание для подозрения – его агентурный адрес!

– Но ведь и про операцию с Белецким тоже имела место утечка! – не мог успокоиться сыщик.

– Может быть, я сам допустил ошибку и провалился, – тут же вставил Белецкий.

– Или источник утечки – Рихтер-Судейкин, – подхватил Дмитрий Николаевич.

– Почему же тогда Аркадий Францевич ничего мне не объяснил? – вопрос очевидно был не риторический, Терентьеву и впрямь требовалось, чтобы друзья своими аргументами разбили бы в дребезги мучившие его подозрения.

Анатолий Витальевич относился к главе московской сыскной полиции с глубоким уважением и никогда не допускал и тени сомнения в порядочности своего начальника. Они не были друзьями, зачастую между ними возникали разногласия и споры. Порой Кошко проявлял демонстративную строгость и жёсткость в отношении самостоятельного и даже что строптивого подчинённого, которого тем не менее сам же выдвинул в свои помощники. Терентьев в ответ иной раз артачился и вступал в препирательства, но в итоге всегда шёл на компромисс. Он безусловно прощал Аркадию Францевичу чрезмерную принципиальность и требовательность в отношении себя, а случись, принял бы и более существенное проявление главенства.

Причина такой лояльности заключалась не только в том, что коллежский советник искренне чтил Кошко как блестящего сыщика и руководителя. Анатолий Витальевич преклонялся перед мужеством и волей этого человека, которому хватило решимости взять в свои руки московский сыск в тот критический момент, когда благодаря предшественнику Кошко словосочетание «московский сыщик» сделалось именем нарицательным, обозначающим бесполезность, продажность и мздоимство. Аркадий Францевич возглавил разваливающееся управление и за год вытравил из него гниль, а честным служакам вернул самоуважение.

В тот самый момент, когда Терентьев, не способный более терпеть развращённую деградацию сыскной полиции, подал прошение об отставке, питерский варяг с рижскими корнями дал ему слово, что восстановит честь сыскного управления и попросил порвать заявление. Анатолий Витальевич поверил и остался в полиции, а Кошко сдержал своё слово. С тех пор Терентьев питал к своему начальнику глубочайшую благодарность и за то, что не потерял службу, без которой не мыслил своей жизни, и за то, что снова смог смотреть в лицо обывателям, не краснея и не пряча глаза.

Убеждённость коллежского советника если не в безупречности, то уж точно в исключительной честности Аркадия Францевича была настолько глубока и до последнего дня непоколебима, что теперь зародившееся в нём подозрение было для Анатолия Витальевича в буквальном смысле слова непереносимым.

– Почему он ничего не объяснил? – повторил сыщик упавшим голосом.

– А зачем Аркадию Францевичу что-то объяснять? Хотя адрес числится за ним, у него самого подтверждаемое свидетелями инобытие (устар. алиби), – рассудительно заявил Белецкий.

Руднев с Терентьевым уставились на него с недоумением.

– В записке значился интервал времени с полудня до четверти первого дня или с полуночи до четверти первого ночи. Днём в это время Кошко проводит совещание здесь или ездит к полицмейстеру, а ночью… Насколько я слышал, Аркадий Францевич примерный семьянин… Так что его супруга и прислуга наверняка подтвердят его присутствие дома.

Аргумент был абсолютно в духе Белецкого – логичный и беспристрастный, но Терентьева он очевидно не успокоил. Видя это, Руднев решил зайти с другой стороны.

– Анатолий Витальевич, представьте, что про засвеченного агента и про сомнительную конспиративную квартиру вы бы узнали от ротмистра Толстого. Вот заявился бы Пётр Кириллович к вам и выложил бы всё, обвинив Аркадия Францевича в преступном сговоре с неизвестными злодеями. Что бы вы ему сказали?

– Сказал бы такое, что вам, господа, говорить не буду, чтобы не оскорблять ваших ушей, – буркнул сыщик.

– Ну, это понятно, а чем бы вы своё несогласие с выводами ротмистра аргументировали?

– Тем, что нет никаких прямых доказательств вины их высокородия. Что все выводы Петра Кирилловича – не более, чем субъективная трактовка. И что Аркадий Францевич порядочнее, чем вся их «табуретная кавалерия»42 вместе взятая.

Коллежский советник заметно повеселел, и к нему вернулись его обычные уверенность и энергичность.

– Ладно, господа, – деловито произнёс он, – хватит воду в ступе толочь. Вы, Дмитрий Николаевич, помнится, предлагали подумать над тем, чем вам удалось аптекаря раздосадовать. Давайте-ка сделаем это по горячим следам, пока в памяти не затёрлось.

Руднев с Белецким подсели к столу Анатолия Витальевича, и Дмитрий Николаевич взялся за карандаш.

– Я постараюсь воспроизвести всю свою басню и буду отмечать ключевые моменты, – сказал он, – а вы, господа, поправляйте меня, если я что-то пропущу… Итак, я заявил, что Профессор Шлау нашёл книгу, – Руднев написал на одном листке Шлау, а на другом несколькими быстрыми штрихами изобразил раскрытую книгу. – Дальше я обвинил профессора в предательстве, – Дмитрий Николаевич взял ещё один лист, на котором написал: «Шлау – предатель».

– Потом вы упомянули Киршнера как покупателя книги, – подхватил Белецкий.

Руднев выложил в ряд ещё два листа: «Киршнер» и «Книга продана Киршнеру».

– Вы сказали, что она продана вчера, – уточнил Терентьев.

Дмитрий Николаевич подписал на последней записке дату.

– Вы уточнили, что свидетелем сделки был агент. Это важно, как думаете? – снова заговорил Белецкий.

Руднев пожал плечами и написал на новом листе: «Агент при сделке».

– Пусть будет… Дальше я упомянул барона фон Глука, назвав его финальным покупателем.

– Вы назвали его наиболее вероятным покупателем, – педантично поправил Белецкий.

– Это важно, – согласился Дмитрий Николаевич и на столе появился листок с надписью: «Фон Глук – покупатель», под которой красовался жирный знак вопроса.

– Вы аргументировали свою гипотезу тем, что в Москве находится адъютант барона, – продолжил Белецкий.

– Под чужим паспортом, – вставил сыщик.

Дмитрий Николаевич на секунду задумался и разнёс два факта, касающиеся адъютанта, на два разных листа, на которых нарисовал профиль Багратиона и подписал: «В Москве» и «Под чужим паспортом». На следующем листе он написал дату «15 мая», а потом на ещё одном опять изобразил Багратиона и подписал «Уезжает 15 мая с добровольцами».

– Вы сказали, что книга окажется в Германии, – подсказал Белецкий.

Руднев снова нарисовал книгу и обвёл её абрисом, в котором угадывался контур германской границы.

– И вы поддели Ютенштайна, заявив, что оттуда ему книгу не достать, – припомнил Анатолий Витальевич.

Дмитрий Николаевич снова задумался, но на этот раз новой записки делать не стал, а пририсовал к силуэту Германии мощный амбарный замок.

– И наконец, лавка в Панкратьевском переулке, – проговорил Руднев, рисуя витрину с открытками, на двух из которых угадывались святые лики.

– Про святых вы ничего не говорили, – заметил дотошный Белецкий.

– Но это не мешает Ютенштайну про них знать, – возразил Дмитрий Николаевич. – Если лавка для него имеет значение, то и прориси тоже.

Друзья разложили листы на столе в порядке, соответствующем повествованию Руднева, и принялись обмениваться своими наблюдениями. Наконец, Белецкий резюмировал:

– Ютенштайн начал терять самообладание с первых слов Дмитрия Николаевича. Значит, его задели либо упоминания книги, либо профессора Шлау, или и то, и другое. Хорошо бы переговорить с аптекарем ещё раз…

Договорить Белецкий не успел. В дверь кабинета просунулась голова дежурного, который, извинившись, вызвал Анатолия Витальевича к телефону.

– Звонят их высокородию, – пояснил он. – Я доложил, что они отсутствуют. Тогда велели позвать его помощника. Говорят, очень срочно.

Терентьев сердито буркнул и вышел вслед за дежурным.

Когда через пару минут он вернулся, на нём не было лица.

– Что случилось? – спросил Руднев, чувствуя, как сжимает виски от дурного предчувствия.

Анатолий Витальевич опустился на стул и провёл рукой по глазам, словно отгоняя наваждение.

– Они сбежали, – произнёс он не своим голосом. – Ютенштайн и остальные трое…

– Как? – выдохнул Руднев.

– Их вывел Фролов.

– Фролов?! Но почему?! Как он это объясняет?!

– Никак не объясняет, – голос сыщика опустился до хриплого шёпота. – Алексей Степанович стрелялся.

– Мёртв? – в гробовой тишине спросил Белецкий.

Коллежский советник помотал головой.

– Жив… Не смог, слава богу, грех такой учинить… Но челюсть себе разнёс. Чуть кровью не захлебнулся. В больнице он. В беспамятстве.