Первые три беседы – с учителем, инженером и почтовиком – оказались до странности схожи между собой. Допрос вёл Анатолий Витальевич, Белецкий стенографировал, Рудневу же досталась роль наблюдателя.

Коллежский советник применил в отношении заговорщиков тот приём, что обычно хорошо действовал при допросах политических. Полностью игнорируя идейный подтекст, сыщик сводил преступление к банальной уголовной подоплёке, тем самым обесценивая жертвенный мотив деяний заговорщиков. Обычно, в такой ситуации у обвиняемых развязывались языки. Стремясь сохранить самоуважение, они принимались доказывать возвышенность своих помыслов, отчего пускались в откровения.

Терентьев с первых слов объявлял заговорщиков пошлыми аферистами, продавшимися за тридцать серебряников газетному магнату, который решил избавиться от конкурентов через вовлечение оных в распространение заведомо ложной информации, разжигающей общественное беспокойство и нетерпимость, а также путем преступных действий в отношении лучших репортеров из самых популярных изданий.

«Сколько вам заплатили?.. Кто был посредником, нанявшим вас для роли заговорщиков?.. Вы получили инструкции заранее, или их передали вам уже в тюрьме?.. Через кого вы поддерживаете связь с заказчиком мистификации?..» – эти и тому подобные вопросы, задаваемые полицейским чиновником презрительным, но безапелляционным тоном были призваны вывести заговорщиков из равновесия, поломав привычный им сценарий диалога с дознавателями и следователями, упиравшими на масштабный антироссийский заговор.

Приём не сработал.

Трое представителей Капитула будто заведённые повторяли историю про комплот во имя великой Германии и планируемое покушение на русского царя, а единственные имена, которые они называли, был всё тот же список из двенадцати вождей во главе с профессором Куртом Адлеровичем Вер-Вольфом. Заговорщики ни на шаг не отходили от газетной версии и не давали никаких пояснений тому, как история с заговором попала к журналистам.

Анатолий Витальевич попытался выспросить у заговорщиков про связи с шайкой контрабандистов и даты, указанные в найденной Рудневым шифровке, но те на этот счёт ничего не сказали, то ли не имея об этом представления, то ли отмалчиваясь.

В общем, разговоры вышли никчёмные и бессмысленные.

Дмитрий Николаевич внимательно наблюдал за поведением допрашиваемых и набрасывал их портреты в записной книжке. Все трое оказались на редкость серыми и невзрачными личностями, с настолько заурядной и неприметной наружностью, что Рудневу, обладавшему феноменальной способностью различать и запоминать лица, было неожиданно сложно уловить их характерные черты. Он даже был вынужден несколько раз начинать портреты заново, внезапно обнаруживая полное несоответствие своего рисунка сидящему перед ним оригиналу.

После очередной перерисовки Дмитрию Николаевичу вспомнился давешний рассказ лопоухого лакея из дома Каменских про безликого посыльного. Теперь это определение не казалось Рудневу таким уж бессмысленным.

А ещё Дмитрию Николаевичу лезли в голову совсем уж нелепые воспоминания из детства.

Как всякий мальчишка, Митенька Руднев обожал страшные сказки, лучшей рассказчицей которых была старая кухарка Прасковья Митрофановна. Маленькая сухенькая старушка сажала барчонка себе на колени и принималась нараспев вещать о чертях, домовых, кикиморах и прочей зловредной нечисти, особливо упирая на способы самозащиты от оной.

В числе прочего Прасковья Митрофановна научила малолетнего барина как наверняка определить волколака. Для этого требовалось прищуриться и смотреть на подозреваемого в териантропии субъекта через ресницы, одновременно читая про себя молитву Николаю Угоднику. Ежели все выполнить правильно, то в случае с оборотнем его человеческие черты должны были сперва сделаться нечёткими, после чего проступал волчий лик.

Митенька и тогда-то не очень верил в кухаркины сказки, а став взрослым, и вовсе проникся скептицизмом в отношении суеверий, однако невнятные образы заговорщиков и общий лейтмотив дознания настолько ладно ложились в русло полузабытой побасенки, что Дмитрий Николаевич ловил себя на абсурдном желании прикрыть глаза и обратиться за помощью к Святителю Николаю.

Закончив беседу с третьим заговорщиком, Анатолий Витальевич попросил обождать и четвертого пока не приводить.

– Что скажете? – хмуро обратился он к товарищам.

– Они повторяют один и тот же заученный текст, – констатировал Белецкий, указав на свои записи, – буквально слово в слово. А местами и вовсе цитируют газетные статьи.

– Меня удивляет не их хорошая память, – буркнул сыщик, – а то, что эти люди с таким упорством настаивают на своём смертном приговоре. Их россказней трижды на виселицу хватит! Не могут же образование люди такого не понимать.

– Может, они делают это под нажимом? – предположил Белецкий. – Например, под угрозой расправы над их близкими?

– Нет у них никого, – помотал головой Терентьев. – Это тщательно проверено. Ни семьи, ни любовниц, ни друзей у этих типов нет. Одинокие нелюдимые субъекты.

– Тогда другой вариант, – продолжил рассуждать Белецкий. – Они рассчитывают в какой-то момент от всего откреститься и знают наверняка, что никакие обвинения против них выдвинуты не будут. Доказательств не окажется, а то и покровители найдутся.

– Покровители… – с расстановкой повторил Анатолий Витальевич. – Оно, конечно, верно, что кто-то за этим дивертисментом стоять должен… Вот только, как нам заставить статистов своего хорага выдать?..

Терентьев обернулся на Руднева, который с абсолютно отрешённым видом вырисовывал в блокноте ощеренную волчью морду и, похоже, не имел ни малейшего намерения присоединяться к обсуждению.

– Дмитрий Николаевич, вы уж простите, что вырываю вас из объятий вдохновения, – раздражённо заявил сыщик. – Но, может, вы тоже высказаться соизволите? Чай не в пустую лорнировали!

Не отрываясь от своего занятия, Руднев рассеяно ответил:

– Пока мы играем по их сценарию, ничего нового от заговорщиков мы не добьёмся. Так и будем, словно вагонетка, туда-сюда по одним рельсам бегать, а они нас подталкивать.

– Очень ценное наблюдение! – съязвил коллежский советник и, не выдержав наконец безучастности Руднева, рявкнул: – Дмитрий Николаевич, да отвлекитесь вы наконец от своих виньеток! И объясните, какой вывод мы должны сделать из вашего глубокомысленного заключения.

Руднев отложил карандаш и спокойно ответил:

– Заговорщиков нужно выбить из колеи. Вы, Анатолий Витальевич, попытались это сделать, задев их эмоционально, но, если они и впрямь только актёры или более серьёзные персонажи, но тёртые, на чувствах мы их не проймём. А вот если сломать сценарий? Лицедеи собьются с роли, а режиссёры перепугаются за свой спектакль. Глядишь, так и сболтнут лишнего.

– Дмитрий Николаевич, голубчик! – взмолился сыщик. – Устал я за последние несколько дней и метафоры ваши разгадывать не готов! Вы конкретно-то что предлагаете?

– Я предлагаю ошарашить их нашей осведомлённостью.

– Какой такой осведомлённостью? – растерялся Терентьев. – Мы же ничего по сути и не знаем, кроме того, что эти, прости господи, вервольфы нам сами и скармливают! А ещё путаемся в ворохе разрозненных фактов, которые и вовсе не понятно, относятся ли к этому делу, и если относятся, то как.

– Также имею добавить, – поддержал Белецкий, – вы, Дмитрий Николаевич, давеча высказывали предположение, что, возможно, ход нашего дознания для них не секрет.

– Вот именно! – подхватил Руднев. – Они не ожидают услышать от нас ничего такого, что было бы им неизвестно. А мы возьмём и удивим их!

– Да чем, чёрт возьми! – снова начал распаляться коллежский советник. – Ведь нет у нас ничего на руках!

– На руках нет, но сочинить-то мы что угодно можем, – Дмитрий Николаевич выждал паузу, давая возможность друзьям проникнуться его идеей. – Сыграем против них их же оружием. Пустим утку. Не важно насколько правдоподобную, главное, неожиданную. Это заставит их волноваться и играть уже по нашим правилам.

Терентьев с Белецким переглянулись.

– Идея неплохая, – высказался наконец сыщик. – И что станем врать?

– Я предлагаю импровизировать, – ответил Руднев. – Начинайте допрос Ютенштайна в том же ключе, что и три предыдущих, а я в какой-то момент вмешаюсь.

Помощник начальника московкой сыскной полиции приказал привести Альберта Ютенштайна.

Фармацевт оказался таким же безвидным и непримечательным, как и трое его соратников. Семенящей походкой он прошёл в допросную, примостился на краешке табурета, сложил руки на коленях и с безразличным видом уставился в пол.

Терентьев пошелестел бумагами и презрительно взглянул на подозреваемого поверх очков, которые надевал для чтения и письма.

– Господин… Господин Альберт Бертольдович Ютенштайн, – произнес он, якобы сверяясь с записями. – Сорока двух лет… Сословия мещанского… Вероисповедания лютеранского… Не женаты… Детей не имеете… В 1907 вы получили звание провизора в Московской медико-хирургической академии… Служили в аптеке Феррейна, что на Никольской… В сентябре 1914 перебрались в Петроград… Что так вдруг?

Ютенштайн поднял бесцветные рыбьи глаза на сыщика.

– В Москве немцу стало небезопасно. Среди наших поговаривали, что в столице спокойнее, – тускло ответил он.

Анатолий Витальевич хмыкнул.

– А я ожидал, что вы заведёте песню о вступлении вами в тайный союз немецких патриотов.

– Это было позже, ваше высокоблагородие. Я присоединился к нашей организации уже в Петрограде…

– Замолчите, Ютенштайн! – оборвал аптекаря коллежский советник. – Сказки свои охранке будете рассказывать! Меня ваша фальшивая патетика не интересует, я уголовными делами занимаюсь. И, в связи с этим, имею в отношении вас серьёзные подозрения. Видится мне, господин провизор, что история ваша следующая. Работая у Феррейна, вы баловались сбытом необандероленных наркотиков. Вас схватили за руку или почти схватили, но скандал решили не раздувать, а просто пнули вас пинком под зад. Вы, ясное дело, приработок свой терять не хотели, но решили, от греха подальше, перебраться на брега Невы. А вот дальше в судьбе вашей произошёл, как пишут в бульварных романах, роковой поворот. Вас взяли за пищик (устар. горло) серьёзные люди и пригрозили сдать полиции как сбытчика похищенных с военного склада медикаментов. За такой грех в условиях военного времени можно и петлю получить. Вы, естественно, подобных перспектив испугались и попытались откупиться. Серьёзным людям гроши ваши были не нужны, но они дали вам возможность отработать, а именно, поучаствовать в дурацком спектакле в роли заговорщика. Чем уж там вас, дурака, убедили, что дело выйдет без серьёзных последствий, я не знаю, да и знать не хочу. Меня интересуют имена тех, кто вас в эту историю втянул. На их руках кровь по крайней мере пятерых журналистов. Это я вам к тому говорю, что в ваших интересах, чтобы я их поймал раньше, чем они удавят вас в камере как ненужного свидетеля.

Терентьев сцепил руки в замок и выжидательно воззрился на немца.

– Ну? – подбодрил он допрашиваемого после минутной паузы. – Что имеете сказать, господин Ютенштайн?

– Ваши предположения ошибочны… – пробормотал аптекарь, не поднимая головы. – Я никогда не торговал крадеными наркотиками.

– Некрадеными торговали? – встрял с вопросом Руднев. – Сами зелье готовили? По рецепту пращура? Вы ведь потомок Клауса Ютенштайна, так? Того, что своими ядами прославился.

– Да, – бесцветно ответил арестант. – Клаус Ютенштайн мой предок. Это разве преступление?

– Нет, – со скучающим видом заверил Анатолий Витальевич. – Родство с преступником по нашим законам преступлением не является.

– А вот изготовление яда, которым был умерщвлён человек, является соучастием в убийстве, – не унимался Дмитрий Николаевич.

Аптекарь пожал плечами.

– Я изготовлял только лекарства. Если кто-то умудрился ими отравиться, это несчастный случай.

– Значит, вы отрицаете, что изготовили яд Ютенштайна и передали убийцам? – с нажимом спросил Руднев.

Заговорщик посмотрел на него без всякого интереса и кисло произнёс:

– Хотите, я признаюсь и в этом.

Коллежский советник хлопнул ладонью по столу.

– Прекратите юродствовать! – прикрикнул он на аптекаря. – Если выяснится, что вы причастны к убийству, вам точно не избежать смертного приговора.

– Повесите меня дважды?

– Вот ещё! – злобно усмехнулся сыщик. – Много чести тратить на вас две верёвки.

– Тогда чем же вы, ваше высокоблагородие, рассчитываете меня напугать?

– Их высокоблагородие вас пугать и не думает, – заявил Руднев. – А вот я, пожалуй, смогу если не напугать вас, то уж точно расстроить.

Взгляд Ютенштайна оставался всё таким же снулым, но губы растянулись в каком неприятном подобии улыбки.

– Валяйте… – процедил он.

– Профессор Шлау нашёл вашу книгу, – небрежно заявил Дмитрий Николаевич. –Только вам её не получить, потому что профессор предал вас. Он сговорился с шайкой Киршнера. И не далее, как вчера, продал им ваше сокровище. Наш агент под прикрытием присутствовал при заключении сделки. Покупатель скорее всего барон фон Глук. Его бывший адъютант сейчас находится в Москве под чужим паспортом. Пятнадцатого мая он покинет Первопрестольную в составе группы добровольцев и переправит книгу в Германию, откуда вам её никаким образом уже не достать. А самое нелепое в этой истории то, что всё это время книга была у всех на виду. Вы ведь знаете книжную лавку в Панкратьевском переулке?

Покуда Руднев излагал, с Ютенштайном происходила метаморфоза. Поза его сделалась напряжённой, плечи поднялись, руки сжались в кулаки. Лицо аптекаря закаменело в какой-то необъяснимой болезненной гримасе, на лбу выступили капли пота. Он впился взглядом в рассказчика и, кажется, даже не мигал.

Внимательно наблюдавший за аптекарем Анатолий Витальевич встал из-за стола и на всякий случай занял позицию в шаге от заключенного.

Дмитрий Николаевич замолчал и в допросной повисла тишина, нарушаемая тяжелым дыханием заговорщика.

– Что с вами, господин Ютенштайн? – холодно, без тени сострадания спросил коллежский советник. – Вы плохо себя чувствуете? Я могу послать за доктором.

– Да… – хрипло ответил арестант. – Мне нужен доктор… И дайте, пожалуйста, воды…

Белецкий из-за спины подал Анатолию Витальевичу оловянную кружку, и в этот же момент Ютенштайн кинулся на коллежского советника. Стиснутая рука заговорщика целилась сыщику в горло.

Первым ударом Терентьев отбил занесённую над ним руку, а вторым приложил нападавшему в скулу так, что тот опрокинулся на пол и затих.

Белецкий нажал кнопку электрического звонка, вызывая охрану. Руднев подскочил к Анатолию Витальевичу.

– У него заточка, – рявкнул сыщик.

Он хотел было ринуться к поверженному заговорщику, но Дмитрий Николаевич удержал его за руку.

Тут в допросную ворвались двое охранников, а следом за ними помощник начальника тюрьмы.

– Эка вы его, ваше высокоблагородие! – уважительно изрёк один из служивых.

Фролов тем временем наклонился над неподвижно лежащим Ютенштайном.

– Что вы себе позволяете? – взревел он, обращаясь к Терентьеву. – Бить арестованных противозаконно!

– У него заточка, – повторил Анатолий Витальевич внезапно осипшим голосом.

Алексей Степанович профессионально обшарил арестанта.

– У него нет заточки, – констатировал он, сверкая глазами на сыщика, а после приказал. – Доктора сюда, срочно!

Один из охранников метнулся выполнять приказ.

– Я подам на вас рапорт, господин коллежский советник, – прошипел Фролов. – Буду требовать провести прокурорскую проверку!

– Он напал на меня!

– Вы должны были вызвать охрану!

– Пока бы я звал, он мне горло перерезал!

– Чем?! Он безоружен!

– Заключённый действительно напал на Анатолия Витальевича, – вмешался Руднев, и Белецкий поддакнул.

– С заточкой? – напористо спросил Фролов.

Друзья переглянулись.

– Мне не было видно из-за спины коллежского советника, – признался Белецкий.

Алексей Степанович вопросительно уставился на Руднева.

– Я не успел разглядеть, – ответил тот. – Но движение Ютенштайн сделал такое, будто действительно пытался резануть по горлу. Прикажите осмотреть допросную, заточка могла отлететь.

– Не учите меня, что мне делать, господин заштатный сыщик! – взвился помощник начальника тюрьмы. – Вас я тоже укажу в рапорте! Будете объяснять, что вы там видели, а что не видели!

– Может, вы тоже объясните? – проскрежетал Терентьев. – Что вы делали под дверью?

– Ожидал, знаете ли, чего-нибудь в таком духе!

– Да?! А может, хотели первым осмотреть арестанта?

Фролов побелел.

– Вы на что намекаете? – задохнувшись от гнева, едва смог выговорить он.

– А вы на что?

Неизвестно до чего бы договорились чиновники, но тут, к счастью, ситуацию разрядило появление доктора. Ещё вполне себе молодой человек, он выглядел как-то совсем неподходяще для должности тюремного врача. Невысокий, слегка полноватый, с кудрявой золотистой шевелюрой и пухлыми румяными щеками он был похож на ангела с картины Буше.

Доктор осмотрел пострадавшего и велел нести его в лазарет.

– Череп цел, – оптимистично сообщил он. – Но имеет место сотрясение мозга. Удар был сильный.

После эскулап подошёл к Терентьеву, велел показать руку, констатировал отсутствие перелома, посоветовал приложить к ушибленным костяшкам лёд и бодро удалился.

Друзья тоже решили более не задерживаться и, холодно простившись с Фроловым, направились в Гнездниковский переулок.