Похищенные француженкой документы Руднев решил отвезти домой, других вариантов, что делать с бумагами, ему пока на ум не приходило, а задачу по возвращению портфеля законному владельцу он, честно говоря, надеялся переложить на могучие и, главное, облечённые официальной властью плечи Анатолия Витальевича.

Однако от «Националя» он повелел извозчику свернуть не на Моховую, в сторону Пречистенки, а на Театральный проезд, и отвезти себя в Панкратьевский переулок, который значился во второй найденной им записке.

По указанному адресу оказалась небольшая книжная лавка, выходящая на ряды Сухаревского рынка. Лавчонка была из числа тех, в которых торгуют преимущественно старыми журналами, календарями, дешёвыми литографиями на сюжеты хочешь библейские, а хочешь и похабные, да грошовыми книжонками в бумажных переплётах, отпечатанными слепыми типографскими наборами.

Руднев велел извозчику дожидаться, а сам направился в лавку. Перед дверью он остановился и, памятую приписку к адресу, принялся рассматривать правую витрину. Она была незатейливой.

Интерес покупателей пытались привлечь выставленными в ряд на облупившемся подоконнике несколькими прошлогодними номерами «Вокруг света», парой переводных авантюрных романов, на обложке которых красовались роковые красавицы в окружении тропических пейзажей, сборника стихов с кислым названием: «Слёзы моей души» и молитвослова, непонятно как затесавшегося в эту компанию. К давно немытому стеклу изнутри были прилеплены несколько картинок: выцветшая литография Врубелевской «Царевны-Лебедь», черно-белая фотография охотника на львов, гордо попиравшего очередной свой трофей, раскрашенная фотография парижского кафе с легкомысленными парижанками на первом плане и две нечёткие прориси икон с изображением каких-то святых.

Прориси занимали скромное место в углу, но выделялись среди остальных выставленных на показ товаров яркостью красок, ещё не успевших выгореть на солнце или потемнеть от сырости.

Натолкнувшись взглядом на изображения святых, Руднев наконец вспомнил ту самую мысль, что кольнула его во время разговора с графом Каменским, а после ускользнула и потерялась. Он вошёл в лавку и окликнул приказчика.

– Что угодно вашему благородию? – услужливо спросил тот и, расплывшись в скабрёзной улыбке, предложил: – Могу рекомендовать лучшие в Москве фотокарточки. Имеются французские, немецкие и даже японские. Последние особенно пикантны. Японочки там…

– Церковный календарь у вас есть? – перебил Руднев.

Торговец порнографией сразу охладел к покупателю.

– Какой жалеете-с? Есть с изречениями святых отцов. А ещё – с рецептами для постных дней…

– Любой. Главное, чтобы со святцами.

Приказчик, кряхтя, сунулся за прилавок, поковырялся там и шлёпнул перед Рудневым запыленную книжицу.

– Гривенник извольте-с, – заявил он.

– Я посмотреть, – Руднев протянул руку, но ушлый приказчик отодвинул календарь и прижал его ладонью.

– А тута вам, барин, не библиотека. Желаете смотреть, покупайте.

Дмитрий Николаевич порылся в карманах и бросил на прилавок монету.

Взяв календарь, Руднев подошёл к окну, будто бы поближе к свету и неторопливо принялся его листать, внимательно вчитываясь в каждую страницу. Приказчик какое-то время наблюдал за странным барином, но вскоре это ему надоело, и он, отвернувшись от чудака-покупателя, сосредоточился над гроссбухом.

Убедившись, что на него не смотрят, Дмитрий Николаевич быстро поднял глаза на оборотные стороны прилепленных к окну прорисей. Там значилось: «Прп. Михаил Улумбийский» и «Мч. Райко-Иоанн Болгарский». Сверившись с календарём, Руднев убедился, что чествование основателя грузинского монашества приходится на седьмое мая, а святого балканского патриота – на четырнадцатое число того же месяца38.

Перелистнув несколько страниц, он нашел в святцах и небесную покровительницу Анны Романовны Каменской – Анну Новгородскую, упомянутую графом и не иначе как благословившую Дмитрия Николаевича на озарение.

Ещё немного потоптавшись в лавке, поинтересовавшись молитвословом и сборником речей Митрополита Владимира39, Руднев наконец избавил приказчика от своего нудного общества и неспешно вернулся к пролётке. Он заставил извозчика поколесить по окрестностям, убедился в отсутствии слежки и только тогда повелел вознице, вконец обозлённому нерешительностью седока, везти себя на Пречистенку.

Дмитрий Николаевич встретился с друзьями у ворот Бутырки, где те его уже ожидали.

Вслед за угрюмым надзирателем все трое безмолвно прошли полутемными гулкими коридорами, наводящими жуть и тоску даже на многократно тут бывавшего коллежского советника, и наконец оказались в небольшом, но неожиданно элегантном кабинете с благородной мебелью и огромным количеством книг в застеклённых шкафах.

Хозяин кабинета – помощник начальника Бутырской тюрьмы надворный советник Алексей Степанович Фролов – поднялся из-за стола им навстречу, представился Рудневу и Белецкому, с которыми знаком не был, и по очереди пожал посетителям руку. Если бы не мундир, Фролова вполне можно было принять за университетского преподавателя, а не чиновника главного тюремного управления. Он был средних лет, опрятный, холёный, с чрезвычайно умным и благородным лицом, в котором, однако, читалось сдерживаемое недовольство и осторожная подозрительность.

– Присаживайтесь, господа, – ровно сказал он приятным бархатным голосом. – Прежде, чем исполнить неожиданное предписание начальства, я бы хотел прояснить пару моментов.

– Я смогу ответить на ваши вопросы лишь в тех рамках, в которых мне позволяют мои полномочия и тайна проводимого нами дознания, – ответ Терентьева прозвучал столь же вежливо, сколь и твёрдо.

– Я это понимаю, – ответил Фролов. – Поэтому вопросы мои относятся исключительно вашей личной позиции.

Помощник начальника тюрьмы выдержал паузу, призванную дать собеседникам время осознать его слова и, не встретив возражений, продолжил:

– Согласны ли вы, господа, с тем, что попустительство малому злу может быть оправдано в том случае, если это поможет избежать зла бо́льшего?

Анатолий Витальевич крякнул и, всё ещё удерживая свою речь в исключительно корректном тоне, ответил:

– Смею предположить, Алексей Степанович, что вопрос вы свой задали не из желания вовлечь нас в философский диспут, а имея в виду конкретную проблему, вас беспокоящую. И потому ответа вы желаете конкретного. Нам будет куда легче дать его вам, если вы поясните предметную суть вашей сентенции.

Фролов немного помолчал, выстукивая карандашом по столешнице какой-то энергичный марш, и наконец снова заговорил:

– Хорошо. Я поясню. Но начать мне придётся издалека, а именно с проклятого 1905 года. После того, как в столице расстреляли демонстрантов с иконами, а в Москве был создан прецедент вопиющего гражданского бунта, который не получилось усмирить, и удалось лишь утопить в крови40, именно тогда в нашем обществе сформировалось порочное мировоззрение, в соответствии с которым всякое измышление в контру государственности воспринимается обывателями как справедливое и прогрессивное. Согласны вы с этим?

– До некоторой степени, – осторожно ответил коллежский советник.

– Достаточно и этого, – заявил помощник начальника тюрьмы. – Даже малой степени принятия этого факта позволит вам, господа, понять мою мысль. Итак, общество на ура воспринимает любую крамолу. А где более всего такой крамолы рождается?

– В незрелых умах, – высказал предположение Дмитрий Николаевич.

– Я бы сказал, в местах скоплений незрелых и преступных умов. А именно, в трюмах. И с прискорбием вынужден констатировать, что наше заведение в этом плане неизменно удерживает пальму первенства. Оно и понятно, в Бутырке политзаключённых больше, чем в любом другом подобном учреждении! Так вот, господа, тюрьмы нынче превратились в адово жерло, из которого прут сонмы чудовищ, способных распалить новую смуту. Я говорю не о заключённых, а о слухах и идеях. Они прорываются за тюремные стены и рождают в обществе сомнения, страх, недовольство и ненависть.

– Мне кажется, Алексей Степанович, вы сгущаете краски, – произнёс Терентьев, демонстративно взглянув на часы.

Фролов невесело усмехнулся.

– Раз вы так говорите, Анатолий Витальевич, значит, мы тут не зря жалование получаем и пока более-менее удерживаем зверя на поводке. Однако возможности наши не безграничны, и, возвращаясь к заданному в начале нашей беседы вопросу, я крайне обеспокоен, что ваш визит спровоцирует беспокойства и у нас, и, как следствие, во вне. Уверены ли вы, господа, что оно того стоит? Вы не первые, кто взялся за это дознание, если это вообще можно считать дознанием, а не какой-то неведомой доселе авантюрой! С каждым новым подходом к барьеру ситуация лишь запутывается и усложняется. Мне ясна амбиция ваших служб, но иногда стоит себе признаться, что задача просто не имеет решения. Особенно в тех случаях, когда существует реальный риск утратить контроль над ситуацией.

– Алексей Степанович, вы говорите загадками, – уже не скрывая раздражения, заявил коллежский советник. – Мы желаем побеседовать с вашими заключёнными. Процедура обычная! Я не понимаю, как это может спровоцировать беспокойство или вывести ситуацию из-под контроля. У вас есть какие-то конкретные опасения? Назовите их! Или, простите, но дозвольте нам делать своё дело.

– Своё дело делаете не только вы, – отчеканил Фролов. – Я тоже службу несу и долг свой выполняю!

– Ваш долг – держать преступников под замком, – резко ответил Анатолий Витальевич. – А разбираться с тем злом, что они творят, не ваша задача!

Фролов сверкнул глазами и процедил:

– Ответ на свой вопрос я получил.

– Отрадно слышать! – в тон ему ответил Терентьев и поднялся. – Прошу проводить нас в допросную и привести интересующих нас персонажей по одному.

– Боюсь, я не смогу этого сделать, – с расстановкой произнёс надворный советник. – Тюремный врач заподозрил у двоих заключённых холеру. В связи с этим я обязан ввести карантинные меры, которые предусматривают запрет на контакты заключённых с кем-либо кроме карантинной команды.

Анатолий Витальевич скрипнул зубами и стиснул кулаки.

– Господин надворный советник, я желаю говорит с начальником тюрьмы.

– Это невозможно, господин коллежский советник. Он в отпуску, и я полностью замещаю его.

Терентьев вынул из внутреннего кармана открытый лист с подписью министра внутренних дел и протянул Фролову.

– Читайте! – приказал он.

– Я знаю, что там написано, – скривился Алексей Степанович. – Смею напомнить, что тюрьмы находятся в ведомстве министерства юстиции. У нас с вами разное начальство. Ваше мне не указ.

– Алексей Степанович, – неожиданно вмешался в разговор Руднев. – Вы вряд ли это помните, но мы с вами ранее встречались. Это было давно. В университете. Я только-только поступил на юридический, а вы были профессорским стипендиатом при кафедре полицейского права. Профессор Тарасов однажды пригласил вас к нам на факультатив, где вы представили свою работу. В ней вы высказались в пользу необходимости преобразования системы наказания в систему перевоспитания. Спорная была идея! Одни из нас её поддержали, а другие высказались против.

Помощник начальника тюрьмы изучающе взглянул на Дмитрия Николаевича и, хмыкнув, поинтересовался:

– И какую же сторону приняли вы?

– Я был против, – пожал плечами Руднев.

Фролов, как, впрочем, и Терентьев с Белецким, взглянули на Руднева с недоумением, очевидно ожидая другого ответа.

– Вы не верите в возможность перевоспитать преступника или не считаете нужным это делать? – уязвленно спросил бывший профессорский стипендиат.

– Нет, отчего же! Я согласен с тем, что перевоспитание возможно и куда как полезнее для общества. Но я против идей, не имеющих плана их реализации. Ваша работа была исключительно утопична. Надеюсь, я вас не обидел!

– Ни чуть… – буркнул Фролов.

А Дмитрий Николаевич невозмутимо продолжил:

– Тогда моё мнение о вас было скептическим. С юношеским снобизмом, подтвержденным трагическим опытом того, как преступная воля унесла жизни моих близких, я видел в вас этакого чистоплюя-теоретика, пытающегося с высоты профессорской кафедры рассуждать в философски-гуманистическом ключе о предмете исключительно практическом и по своей природе античеловечном. Но увидев вас здесь сегодня, я понял насколько тогда ошибался. Вы очевидно могли сделать себе блестящую научную карьеру на юридическом поприще, но вы не просто верили в свои идеи, вы намеревались воплотить их и ради этого отказались от уютного профессорского кабинета в пользу каземата. Это вызывает к вам глубокое уважение, а также заставляет с особым вниманием прислушиваться к вашему мнению в отношении положения тюрем…

– Вы пытаетесь купить меня лестью? – раздражённо перебил Фролов.

– Я пытаюсь вернуть разговор в конструктивное русло, – возразил Руднев. – Мы все тут понимаем, что вы можете чинить нам препятствия, а мы со своей стороны рано или поздно добьёмся-таки своего. При таком развитии событий мы потерям драгоценное время, а вы не сможете предотвратить риски, которые очевидно имеют под собой серьёзное основание. Так не лучше ли нам договориться и действовать сообща? Тем более, что мы можем оказаться полезны друг другу. Из ваших завуалированных высказываний я понял, что в лице участников Капитула вы имеете в своих стенах что-то вроде неразорвавшегося снаряда. Возможно, нам удастся его обезвредить. С другой стороны, вы, по всей видимости, располагаете сведениями, которые, вполне вероятно, окажутся полезными в нашем дознании. Что же касается ваших опасений, то, поверьте, мы не менее вашего заинтересованы в том, чтобы избежать в этом деле любых негативных последствий, поскольку на нас возложена за него личная ответственность.

Помощник начальника тюрьмы помолчал, а потом сказал значительно менее натянуто, но всё равно ещё крайне недружелюбно.

– Вашими бы устами да мёд пить, Дмитрий Николаевич! Однако у меня есть все основания считать, что ваши действия причинят больше вреда, чем принесут пользы. Преступление, которое вы пытаетесь дознавать, лежит в какой-то необъяснимой темной области. И пока все попытки разбирательства лишь усугубляют ситуацию.

– Но это не значит, что эти попытки стоит прекратить, – мягко, но с нажимом возразил Руднев. – Преступное деяние является фактом независимо от того, понимаем мы его суть или нет! Вы боитесь последствий действия, но какими будут последствия бездействия? Очевидно, более серьёзными, опасными и непредсказуемыми! Уверен, вы это тоже понимаете. Так помогите нам действовать, но действовать осторожно, с учётом известных вам фактов.

Покуда Руднев вёл разговор, Анатолий Витальевич успел остыть и взять себя в руки. Он шагнул к помощнику начальника тюрьмы и протянул ему руку.

– Алексей Степанович, я прошу простить мне мою резкость! Сожалею, что разговор наш куда-то совсем не туда вывернул… Давайте ещё раз попробуем! Мы нуждаемся в вашем содействии и помощи. Содействие нам нужно в том плане, что вы не станете препятствовать нашему разговору с участниками заговора, а помощь ваша нужна с точки зрения сведений, которыми вы можете поделиться. Нам любая мелочь важна. Со своей стороны обещаю, что и ваши рекомендации без внимания не оставлю. Большего, уж простите, обещать не могу.

Лицо Фролова просветлело.

– Знаете, Анатолий Витальевич, как вас уголовные называют? – улыбнулся он, пожимая протянутую руку. – «Легавый, да не блохастый». Это в таком смысле, что они вас порядочным человеком считают. Мало о ком из полиции от них такое услышать можно.

После этого помощник начальника тюрьмы открыл несгораемый шкаф, вынул оттуда папку без грифа и передал коллежскому советнику.

– Вам нужно ознакомиться с этими материалами прежде, чем вы станете заговорщиков допрашивать. Сам я разбирательству по изложенным здесь фактам хода не даю. Прочтёте, поймёте почему, – сказал он.

Друзья принялись вчитываться, а Фролов тем временем повелел принести чаю. Спустя полчаса картина туманного заговора Вер-Вольфа пополнилась ещё несколькими необъяснимыми и тревожными деталями.

В Бутырском замке сидели четверо участников Капитула, самые незначительные в чинах и социальном положении: почтовик, учитель гимназии, преподаватель инженерного училища и аптекарь, который в свете ранее открывшихся друзьям обстоятельств, представлял для них особый интерес.

В соответствии с рассказом таинственного и могущественного Виктора Леонидовича все они, оказавшись в Бутырке сразу после операции в Лисьем замке, полностью отвергали всякие обвинения, а после первых же публикаций в один голос начали каяться, повторяя истории из газет. Тогда же началась цепь странных событий, задокументированных Фроловым.

Началось всё с того, что каким-то образом у всех четверых обнаружились газеты со статьями о заговоре, которые по понятным причинам никак не должны были попасть им в руки. Официальное дознание обвинило в попустительстве, а то и в продажности одного из надзирателей. Но внутреннее тюремное расследование, основанное в большей мере на слухах и сплетнях, и потому не считающееся достоверным, пришло к иному выводу. Получалось так, что газеты были переданы через заключённого анархиста, с которым сидящие в одиночках заговорщики встречались во время общих прогулок. Анархист от обвинения открещивался, и обыск в его вещах ничего не дал.

На всякий случай подозреваемого тоже перевели в одиночку, где через сутки нашли едва живым с разбитой головой. По всему выходило, что имел место несчастный случай: анархист упал и ударился об угол стола, но слух пополз, что анархиста избили надсмотрщики. Каким-то образом история просочилась сквозь тюремные стены и всколыхнула недовольство среди демократически настроенных личностей, а в нескольких левых изданиях появились призывы ответить кровью за кровь.

Опасное брожение вроде как удалось быстро нейтрализовать, но тут один из надзирателей подал рапорт, в котором признавался в избиении анархиста, а после заявил, что в порыве раскаяния написал открытое письмо в газету, где обличал жестокость и мздоимство тюремной администрации. Охранка кинулась в названную редакцию, но там ни о каком письме ничего не слышали. Проверка других газет дала тот же результат. Возникло подозрение, что надзиратель возвёл на себя напраслину. Его отправили на медицинскую экспертизу, и психиатр диагностировал у того истерическое расстройство.

Казалось бы, история на том и закончилась, но тут бывшие сокамерники пострадавшего анархиста внезапно сдали его тайник, в котором обнаружилось с десяток газет со злосчастными статьями. Тайник этот оказался в матрасе, который до того тщательно проверяли, но заключённые в камере клялись, что до заначки дела не имели. Так и осталось невыясненным, подложили газеты или проворонили при первом обыске.

Тем временем самих заговорщиков подвергали бесконечным допросам. Протоколы было поручено вести штатному тюремному письмоводителю, служившему уже не первый год и отличавшемуся особой благонадежностью. В один из дней писарь на службу не явился, сказавшись больным, и пропадал на несколько дней, не давая о себе знать. Его кинулись разыскивать, но не нашли, зато на квартире у него обнаружился подробный план Бутырского замка с караульной схемой.

Письмоводитель объявился через неделю в Нижнем Новгороде в доме сестры. Свой внезапный отъезд он объяснил семейными обстоятельствами, а про бумаги никаких пояснений дать не смог, божась, что слыхом про них не слыхивал, и службу свою всю жизнь вёл честно. Его возвернули в Москву и до конца разбирательства посадили под замок, но никаких доказательств его вины обнаружить не удалось. Однако от тюремного осведомителя была получена информация, что группа лихих заключенных готовит побег и что их вожак располагает подробной схемой тюрьмы. От греха подальше, готовящихся бежать уголовников развели по другим учреждениям, но допрашивать не стали, побоявшись выдать осведомителя.

Последняя история в коллекции Фролова касалась самого начальника тюрьмы и объясняла его отпуск.

У начальника была дочь. Этакая прогрессивная безбашенная девица, создающая кучу проблем своего облечённому нешуточной властью папаше. Её имя несколько раз мелькало в жандармских сводках в контексте революционных молодёжных движений, но, слава богу, ни в чём серьёзном избалованная девчонка замечена не была, вплоть до того дня, когда выстрелила в собственного родителя. Барышня, к счастью, промахнулась, и единственной жертвой её демарша стала разлетевшаяся на куски китайская ваза.

Начальник тюрьмы самолично скрутил верещащую и бьющуюся в истерике дочурку, отобрал у неё пистолет и потребовал объяснений. Юная революционерка заявила, что стыдится родителя-сатрапа и доведёт своё дело до конца во имя светлого будущего. Отец без церемоний запер бунтарку в чулан, и спустя несколько часов та наконец изложила суть своей претензии. Оказалось, что члены тайной организации «Крылатые демоны свободы», в которую помимо буйной барышни входило ещё пятеро таких же молодых идиотов из вполне себе достойных семей, решили освободить из Бутырки членов Капитула, которые, по их мнению, являются представителями дружественной им революционной ячейки, и которых Российское правительство оболгало, пустив по газетам утку о тайном заговоре. Поняв, что дело швах, папаша срочно взял отпуск и отбыл со смутьянкой к родственникам в Томск, где намеревался оставить барышню под присмотром тёток – четырёх строгих старых дев.

– Не факт, что все эти события имеют отношение к членам Капитула, – заметил Терентьев, возвращая Фролову папку.

– Не факт, – согласился тот. – Но если вы учили вероятностную математику, то знаете, что совпадения в природе – вещь достаточно редкая. И то, что мы не можем объяснить связь между событиями, вовсе не значит, что она отсутствует. Как бы то ни было, господа, надеюсь мне удалось донести до вас, что есть в этом деле какая-то странность, которая множит число скверных событий вокруг его участников прямых и даже косвенных. Надеюсь, вы это учтёте. О большем я вас не прошу.

С этими словами помощник начальника тюрьмы вызвал дежурного надзирателя и велел проводить посетителей в допросную.