Покинув дом Каменских, Руднев решил пройтись пешком, благо дело, дождь поутих, очевидно набираясь в недрах свинцовых туч сил для новой атаки на отсырелый город.

Дмитрию Николаевичу, во-первых, хотелось проветриться после парфюмерных фимиамов, переполнявших будуар графини, а, во-вторых, – как следует обдумать полученные в ходе визита сведения.

Казалось бы, ему удалось узнать многое, но на деле открывшиеся факты только добавляли вопросов и без того топчущемуся на месте расследованию. Исключение составляла лишь прояснившаяся ситуация с отравленным шампанским, что, конечно, уже было немало, но в остальном история разрасталась как снежный ком, облипая с каждым оборотом новыми необъяснимыми загадками.

Единственный вывод, который мог сделать Руднев, это то, что между вычисленными им подозреваемыми и другими фрагментами дела начали просматриваться какие-то смутные и пока необъяснимые связи: Шлау и Остроградского объединяло знакомство с похожим на Багратиона немцем, который в свою очередь вместе с профессором имел отношение к криминальному союзу герра Киршнера. Уваров, по словам Атталь, связанный с похищением из царской канцелярии документа, бурно ссорился с Граббе, чиновником этой самой канцелярии. Имело ли что-то из этого отношение к туманному заговору Вер-Вольфа или к смерти Вяземского, было пока абсолютно непонятно.

Руднев ещё раз прокрутил в голове разговор с графом. Ему казалось, что он что-то упускает. В какой-то момент по ходу беседы у Дмитрия Николаевича мелькнула неуловимая мысль, очевидно важная, но как-то моментально ускользнувшая из осознания. Теперь Руднев пытался снова её нащупать, восстанавливая в памяти весь разговор едва ли не дословно, но поймать искру озарения ему никак не удавалось.

Погружённый в свои мысли Руднев дошёл до перекрёстка и задумался над дальнейшими планами. До встречи с друзьями у него оставалось ещё несколько часов. Дмитрий Николаевич выбирал между тем, чтобы вернуться домой, пообедать и как следует помозговать над делом, и тем, чтобы нанести ещё один визит, на этот раз швейцарской заводовладелице, к которой у него было немало вопросов. В интересах дознания второй шаг выглядел вроде как предпочтительнее, но Дмитрий Николаевич никак не мог на него решиться, поскольку в глубине души чувствовал, что к Шарлотте его влечёт не только сыскная необходимость, но и иная, будоражащая сердце и разум, причина, которой он до сих пор не мог подобрать название и найти объяснение.

Неизвестно, к чему бы он в конце концов склонился, но тут судьба сделала выбор за него.

Из-за поворота улицы выехал сверкающий, невзирая на слякотную погоду, Руссо-Балт небывалого густо-вишнёвого цвета. Произведя фурор на прохожих и вызвав недовольство извозчичьей братии, автомобиль остановился возле Руднева. Дверца распахнулась, из-за неё выглянула радостно возбуждённая мадам Атталь. Одета она была в строгий темно-серый костюм с прямой юбкой и приталенным жакетом. Воротник её блузки имел мужской английский крой, под него был повязан светло-лиловый, в тон скромной шляпке, галстук Пластрон.

– Quelle chance! Dmitry! Je voulais vous voir! (фр. Какая удача! Дмитрий! Я хотела вас видеть!) – воскликнула она. – Grimpe dans la auto. (фр. Забирайтесь в автомобиль.)

Руднев повиновался.

– Как вам мое авто? – не скрывая тщеславия, спросила француженка, когда Руссо-Балт тронулся, огласив улицу хриплым сигналом клаксона, от которого вздрогнула приличная публика, шарахнулись лошади и принялись браниться извозчики. – Второго такого нет. Его выкрасили в красный специально для меня.

– Ваш автомобиль великолепен, – искренне признал Руднев.

– Это подарок, – продолжила хвастаться Шарлотта, гладя рукой высветленную замшевую обивку сидения. – Michel Шидловский преподнёс его мне, когда я подписала контракт с Русско-Балтийским вагонным заводом. На самом деле, этот rustre (фр. мужлан) боялся, что я нажалуюсь на него своим покровителям в военном министерстве, и поэтому решил… как это?… намазать.

– Подмазать…

– Да! Подмазать… Ах, Дмитрий! Конечно, я не смогла устоять после такого подарка, и Michel был мною прощён!

– У вас золотое сердце, мадам! – не сдержал сарказма Дмитрий Николаевич.

Француженка рассмеялась.

– Да-да! Я понимаю, Дмитрий! Это… острость!

– Колкость…

– Колкость… Но я же женщина! Женщина не должна отказываться от подарков, если они ей нравятся. А мне очень нравятся автомобили. Дома в Швейцарии у меня есть ещё два. Я умею управлять ими и иногда сама сажусь за руль.

– Вы не перестаёте удивлять меня, Шарлотта! – поразился Руднев. – Я даже не мог себе представить, что женщина может иметь три автомобиля и уметь ими управлять! Вы несравненно прогрессивнее и активнее большинства мужчин! Я вот даже выезд не держу и довольствуюсь извозчиками.

– Я обязательно научу вас водить автомобиль! – серьёзно пообещала мадам Атталь.

– Благодарю вас, Шарлотта, как-нибудь в другой раз, – уклонился от дальнейшего обсуждения вопроса Дмитрий Николаевич и неосторожно спросил: – Вы сказали, что хотели видеть меня? У вас есть новости по делу?

В глазах женщины блеснул лукавый огонёк.

– А если я скажу, что просто хотела тебя видеть, Дмитрий, – игриво поинтересовалась она, – ты будешь разочарован?

Руднев никогда не проигрывал в подобной словесной пикировке, но тут остроумие ему изменило, и он, не находя, что ответить, с ужасом почувствовал, что краснеет.

Атталь выждала с полминуты, а потом сжалилась над не знавшим, куда деваться Дмитрием Николаевичем.

– У меня действительно есть новости, Дмитрий, – сказала она, доверительно касаясь его руки. – Я добыла очень важные бумаги. Они в «Национале». Я хочу отдать их тебе.

Руднев уже смирился с тем, что Шарлотта называет его на «ты», и радовался хотя бы тому, что разговор перешёл в деловое русло.

– То есть мы едем в «Националь»? – выдавил он, лишь бы только не отмалчиваться.

– Да! – ответила француженка. – Мы там пообедаем… Ты же не откажешься пообедать со мной?.. А после я передам тебе документы.

– Что за документы? – Дмитрий Николаевич всячески старался избегать фраз, в которых ему бы пришло выбирать между обращением «ты» или «вы», и обдумывал, как бы так невзначай перевести разговор на французский, в котором правила языкового этикета избавили бы его от подобной дилеммы.

Однако мадам Атталь продолжала щеголять отменным русским и облегчать своему спутнику жизнь не собиралась.

– О! Дмитрий! Это замечательные документы! Я забрала их у Théodore Уварова. Понимаешь, я решила помочь тебе и провести своё расследование. Поэтому вчера вечером я приехала к Théodore под предлогом коммерческого разговора, пробралась к нему в кабинет и… как это?… утянула бумаги.

– Что?! – потрясенно переспросил Руднев. – Что ты.. вы..?!.. Какое расследование?!

– Если я могу водить автомобиль, то и дознание вести могу, – пожала плечами мадам Атталь.

– Дознание?! Шарлотта, у нас в России запрещён частный сыск!

– Но ведь ты, Дмитрий, не являешься fonctionnaire (фр. чиновником), хотя и ведешь расследование!

– Да, я не состою на коронной службе, но привлекаюсь к дознанию приказом начальника сыскной полиции либо как консультант в вопросах искусств, либо как заштатный агент. Мне за это даже какое-то там жалование полагается!

Мадам Атталь отмахнулась.

– Правила придумали мужчины, потому что без правил они не могут разобраться, кто из них главный, – заявила она. – А мы, женщины, не нуждаемся в иерархии, поэтому и правил не придерживаемся.

– Шарлотта! Вот так просто взять документы, это всё равно, что украсть их! Даже полиция себе такого не может позволить ни в России, ни во Франции, ни в Швейцарии! Нигде! Если бы тебя… вас… Пойманного за таким делом привлекают к суду!

– Так отдай ему эти бумажки, когда прочтёшь, – досадливо перебила француженка и обиженно отвернулась.

Руднев осторожно пожал стиснутую в кулачок руку рассерженной женщины.

– Шарлотта, я не хочу, чтобы… ты попала в неприятности, – сказал он мягко, оставив бессмысленные попытки соблюсти официоз обращения, – тем более из желания помочь мне.

Мадам Атталь повернулась к Рудневу, взгляд ей ярко-синих глаз был холоден.

– Je n'ai jamais fait dont je n'ai pas pour moi d'utilisation (фр. Я никогда не делаю ничего, что не нужно лично мне), – ледяным тоном произнесла она. – La vie m'a appris ça (фр. Меня научила этому жизнь).

Под конец фразы голос француженки едва заметно дрогнул, и, уловив это, Руднев внезапно почувствовал, что ему нестерпимо хочется обнять Шарлотту и защитить от всякой грозящей ей опасности, и утешить во всякой горести.

Обнять мадам Атталь Дмитрий Николаевич не посмел, а лишь склонился к её руке и прикоснулся к тонким изящным пальцам губами.

– Tu m'en veux Сharlie? (фр. Ты сердишься на меня, Шарли?) – мягко спросил он и добавил с дурашливой улыбкой. – Or, vous refusez de m'a appris à conduire? (фр. Теперь ты не станешь учить меня водить автомобиль?)

Шарлотта прыснула.

– Дмитрий! Ну, как на тебя можно сердиться! Ты… как же это говорится? … бобовый Арлекин.

Руднев тоже рассмеялся.

– Шут гороховый, – поправил он и осторожно уточнил. – Значит, мир?

– Мир! – согласилась француженка. – Но теперь, в качестве извинения, тебе придётся нарисовать два моих портрета. Когда ты собираешься начать это делать?

– Завтра, – не задумываясь, ответил Руднев. – Ты сможешь прийти ко мне прямо с утра? Часам к десяти, например.

Мадам Атталь с очень серьёзным видом вынула из ридикюля записную книжку и пролистнула.

– Так… – проговорила она. – Завтра с утра я должна встретиться с банкиром… Но это можно отложить… Хорошо, что сегодняшнее заседание Совета военно-промышленников не растянули на два дня… Терпеть не могу ваших российских собраний! Прости, Дмитрий, но вы русские не умеете решать вопросы быстро! Вам бы только растечься умом по стволу…

– Мыслью по древу…

– Да как угодно! Важно, что вы слишком любите говорить ни о чём…

– Так ты сможешь завтра прийти ко мне? – перебил Руднев.

Француженка захлопнула записную книжку и ответила с великодушной улыбкой:

– Да. А как ты станешь меня рисовать, Дмитрий? Je veux savoir quel personnage je vas être. (фр. Я хочу знать, каким персонажем я буду?) Ты уже решил?

Дмитрий Николаевич растерялся.

Обычно образ для модели приходил ему в голову как-то сам собой, будто бы проступал откуда-то из глубины натуры того человека, которого он собирался писать. Чуткий к срытым в человеческой душе страстям, мечтаниям, достоинствам и слабостям, Руднев легко считывал их, соединял в поэтические образы и воплощал красками на холсте. Эти образы могли быть лиричны или воинственны, трогательны или суровы, чувственны или холодны, но всегда неизменно притягательно красивы и эмоционально насыщенны.

Увидеть же такой однозначный образ в Шарлотте ему никак не удавалось. Едва он пытался заглянуть ей в душу, как его самого затягивало в водоворот собственных чувств и переживаний, таких ярких и сильных, что он отступал, боясь потерять себя в этом стремительном потоке. А Шарлотта так и оставалась для него непостижимой, многоликой, окутанной загадочным флёром, сотканным из гордой красоты, острого ума, неукротимой воли, смелой откровенности и циничной деловитости. И, как ни странно, он вовсе не стремился разгадать эту тайну, а просто принимал её всем сердцем, находя радость в близости к ней и видя счастье в призрачной возможности стать её защитником и хранителем.

– Я совсем не знаю, как нарисовать тебя, Шарли, – признался он, глядя на женщину туманным, немного рассеянным взглядом. – Твой образ выше моего понимания. Тебе придётся выбрать самой…

Француженка встретила его взгляд и долго ничего не отвечала, потом отвела глаза и прошептала:

– Ainsi soit-il. (фр. Хорошо, пусть так).

Оставшийся путь до гостиницы прошёл в молчании.

За обедом мадам Атталь завела разговор о непродуманности планов России в области развития новых видов оружия. От заводовладелицы досталось и авиации, и флоту, и артиллерии, а пуще всего государственным чинам военного министерства, которые, по её образному выражению, «будто ленивые медведи, лижут лапы в норе» вместо того, чтобы поворотиться в сторону технического прогресса и своей волей направить казённые деньги на укрепление мощи державы и развитие российской промышленности.

Дмитрий Николаевич, далёкий от таких вопросов, поддержать тему не мог, поэтому только слушал, а при первой же возможности свернул милитаристский разговор на вопросы куда более его интересующие.

– Как себя чувствует ваша горничная после вчерашнего происшествия? – поспешил спросить он, пока Шарлотта замолчала, чтобы сделать глоток вина.

Руднев снова перешёл на сдержанное «вы», не столько в угоду хорошим манерам, сколько ради удерживания самого себя в требуемых ролью сыщика рамках.

– Ей не привыкать к передрягам, – хмыкнула француженка. – Она даже довольна! Со вчерашнего дня уже сто раз всем пересказала историю про то, как отважный и крайне привлекательный русский дворянин спас её от разбойников. Итальянская опера! Не меньше!

– Надеюсь, вы вняли совету полицейского чиновника и переложили свои драгоценности в гостиничный сейф?

– Вот ещё! Я просто велела Yvette всегда иметь при себе браунинг.

– У вашей служанки есть подписанное московской полицией разрешение на ношение оружия?

– Конечно, нет! Но от этого она стреляет не хуже.

Руднев всплеснул руками.

– Шарлотта! Можно подумать, что вы приехали с Дикого Запада, а не из мирной Швейцарии! Если станете продолжать в том же духе, вам не избежать проблем с российским законом!

– У всякого закона есть свои слабые места, – с видом знающего человека ответила француженка.

– Я не пытаюсь казаться святошей, – запротестовал Руднев, – но, поверьте, Шарлотта, не все проблемы с властями можно решить деньгами!

– Не все! – согласилась миллионщица. – Некоторые приходится решать шантажом.

Поражённый непринуждённостью тона, которым это было сказано, Руднев не донёс вилку до рта.

– C'est une blague? (фр. Вы шутите?) – спросил он.

– Pas du tout! (фр. Вовсе нет!) – с невинным видом ответила мадам Атталь.

Она наклонилась к Рудневу и заговорщицки прошептала:

– Вчера мой сейф пытались взломать вовсе не ради драгоценностей…

Дмитрий Николаевич принял правила игры. Он тоже навис над столом и таким же конспиративным шёпотом спросил:

– А ради чего же?

Шарлотта отпрянула и лицо её сделалось сердитым.

– Дмитрий, ты снова кидаешь болвана! – воскликнула она.

– Прости, что я делаю? – Руднев снова сбился на «ты» и решил больше в этом вопросе с собой не воевать.

– Ну, как это?.. Изображаешь глупца!

– А! Валяю дурака?

– Вот именно! А я говорю с тобой абсолютно серьёзно!

– Извини, Шарлотта, – скептически сказал он, – но я не могу себе представить, на что бы ещё позарились воры, когда у них на примете шкатулка с драгоценностями на сотни тысяч рублей!

– Твои воры, возможно, ни на что бы другое и не позарились. А те, кто пришёл за ними?! Или ты хочешь сказать, что не заметил разницы между пошлыми cambrioleurs (фр. налетчиками) и профессиональными mercenaires (фр. наёмниками).

Дмитрий Николаевич задумался над тем, имеет ли он право засчитать себе первую победу в партии с мадам Атталь, или француженка по-прежнему разыгрывает комбинацию по своему замыслу. Надеясь всё-таки на своё превосходство, он продолжил изображать скепсис, провоцируя тем самым собеседницу на откровенность.

– Шарлотта, здесь Россия, а не Италия! У нас, слава богу, преступления за жалование не совершают! Исключительно от чистого сердца!

Шарлотта облокотилась о стол и положила голову на сцепленные в замок руки.

– Дмитрий, почему ты просто не спросишь меня, что лежит в моём сейфе? – досадливо спросила она. – Ты же хочешь это знать! Или ты мне совсем не доверяешь?!

Руднев понял, что играет с гроссмейстером и что ему совершенно нечем ответить на вопрос о доверии, выдвинутом француженкой в качестве ферзя. Признав своё поражение, он поднял обе руки.

– Что у тебя в сейфе, Шарлотта? – смиренно спросил он.

– Я храню там грязное бельё.

Руднев попытался сообразить, какую идиому на этот раз имела в виду мадам Атталь, но та уверенно заявила:

– Я ничего не напутала, Дмитрий! Англичане называют это: «To have a skeleton in the closet». (англ. Хранить скелет в шкафу.)

– Надеюсь, что хоть не настоящий, – пробормотал Дмитрий Николаевич.

– Конечно, нет! Речь не о костях, а о бумагах. В моём сейфе хранятся досье на русских сановников и капиталистов. Люди отборные! Те, кто определяет политику России и её экономику.

– Хочешь сказать, что на этих людей у тебя собран компромат?

– Да! Разложенная по папкам la saleté (фр. грязь), которая при необходимости послужит мне защитой от твоего русского закона.

– Он не мой, – холодно возразил Руднев. – Он российский.

– Как скажешь! – передернула точёными плечами мадам Атталь. – В любом случае, для меня это l'assurance de la sécurité (фр. гарантия безопасности).

– Сомнительная какая-то гарантия, если из-за неё подсылают убийц, – покачал головой Руднев. – Откуда же ты взяла такое досье?

– Его начал собирать ещё мой супруг, а я продолжила. Любые тайны продаются и покупаются. К твоему сведению, компромат у меня имеется не только на русских. Мне приходится предпринимать меры предосторожности в каждой стране, где я имею деловой интерес. Особенно теперь, когда идёт война, и грань между политикой и коммерцией стёрлась.

– И кто же, по-твоему, настолько переживает из-за своих грязных секретов, что решился подослать головорезов?

– Мало ли… – уклончиво ответила Шарлотта. – Тебе незачем это знать, Дмитрий… Лучше пойдём, я отдам тебе бумаги Théodore.

Они прошли в номер француженки, и та показала Рудневу кожаный портфель, забитый так, что он едва застёгивался.

– Это портфель Théodore, – объяснила мадам Атталь. – Я засунула в него всё, что нашла в сейфе.

– Каким же образом ты открыла сейф? – Дмитрий Николаевич даже не попытался скрыть недоверие.

Шарлотту ни вопрос, ни тон, которым он был задан, нимало не смутили.

– Théodore глупый осёл и прячет ключ в самом очевидном месте.

– И как тебе удалось вынести все эти бумаги незаметно?

– Я выбросила портфель в окно, где дожидался мой человек. У меня в услужении есть несколько… как это по-русски… ловковцов.

– Ловкачей… Послушай, он же поднимет шум, как только заметит пропажу!

– Он нескоро её заметит. Théodore уже несколько дней… как это?.. в прогулянье.

– В загуле… Ты уже смотрела документы?

– Нет, ждала тебя, чтобы ты помог мне выбрать те, что касаются моих интересов. У Théodore ужасный почерк, а вашу кириллицу и так сложно читать.

– А если я откажусь тебе помогать?

– Тогда и я не стану помогать тебе! Вот прямо сейчас позвоню портье, и скажу, что полковник Уваров позабыл у меня портфель, и что я прошу передать его хозяину.

– Ты же выдашь себя, Шарлотта! Уваров сразу поймёт, что это ты похитила его бумаги!

– И что? Думаешь, он сдаст меня полиции? Сомневаюсь! За ним столько грехов, что он будет тих как вода, и короток как трава.

– Тише воды, ниже травы.

– Именно! Так ты станешь смотреть бумаги, Дмитрий?

– Стану, – без колебания ответил Руднев и протянул руку к портфелю, но мадам Атталь не спешила отдавать свой трофей.

– И ты поможешь найти среди них те, в которых говорится о поставках моего товара?

– Ты не оставляешь мне выбора!

– По рукам! – с довольным видом заявила француженка и наконец выпустила портфель из рук.

Ревизия бумаг заняла у Дмитрия Николаевича более часа. Здесь оказались и личная переписка полковника, и служебные отношения, и интендантские реестры. Как Руднев и обещал, он отобрал для Шарлотты всё, что касалось её коммерции и даже кое-что перевёл для неё на французский.

Его же самого заинтересовали три документа, сложенных вместе. Первым был список ничего не говорящих Рудневу фамилий, напротив которых стояли цифры, вероятно, кадастровые номера, и были указаны площади в десятинах. В этот список, свёрнутый в четверть, были вложены две записки с адресами. Написаны они были разными людьми, но точно не Уваровым, одна на вырванном из записной книжке листке, вторая на какой-то ободранной мятой бумажке.

Именно эта вторая записка и привлекла внимание Дмитрия Николаевича. Указанный на ней адрес, как ему было хорошо известно, принадлежал одной из конспиративных квартир московской полицейской агентуры. Рядом с адресом также значилось: «По чётным с 12 до 12.15». Очевидно, в записке были указаны место и время каких-то встреч.

Адрес в другой записке, также московский, был Рудневу не знаком и временных указаний не имел. Однако и там была приписка: «У входа справа».

Дмитрий Николаевич тщательно переписал все три документа и убрал их обратно в портфель. Мадам Атталь, довольная и возбуждённая, также сделала для себя какие-то выписки и вернула интересующие её бумаги на место.

– Я могу звонить портье? – невинно спросила она соучастника аферы.

– Нет, Шарлотта, я заберу портфель с собой и найду способ вернуть его Уварову так, чтобы твоё имя не фигурировало, – ответил Руднев.

Француженка удивлённо подняла брови.

– Ты что, Дмитрий, пытаешься меня защищать? – со снисходительной улыбкой спросила она. – Я в этом не нуждаюсь.

– Но в этом нуждаюсь я, – улыбнулся в ответ Руднев. – Позволь мне почувствовать себя рыцарем.

С этими словами Дмитрий Николаевич откланялся и удалился, забрав с собой интендантский портфель.